Жанр: Любовные романы
У каждого свой рай
... Ты собираешься дать мне денег, зачем? Чего ради?
— Я так решила.
— Интересно, что сказал бы твой отец, если бы я отправилась в отпуск?
— Какое ему до этого дело?
— Он мне звонит иногда...
— Мама, он издевается над тобой.
— Но время работает на меня. Твой отец гоняется за молодыми женщинами.
Скоро уже будет двадцать пять лет, как он это делает. Когда он начнет
выбиваться из сил, он вернется.
— И ты его примешь?
— Пойми, — мама пустилась в объяснения, ища глазами
сигареты, — мне нечего терять. Он вернется помятый, скрученный
ревматизмом, на диете, с подозрением на диабет... Но он вернется. Ты
представляешь, что у какой-то полюбовницы появится желание готовить ему
десерты с заменителем сахара? Для очень богатого мужчины — да. Но не для
него.
— Ты говоришь, полюбовница?
— Да, полюбовница. Мать рассуждала вслух.
— Сердце, сосуды, суставы изнашиваются быстро... В пятьдесят пять лет
мужчина меньше подвержен влиянию возраста, чем женщина, но он сдает к
шестидесяти. И поделом...
Я представила отца в кресле-коляске.
— Тебе следовало развестись. Найти другого мужчину, чтобы устроить свою
жизнь.
Она задумчиво смотрела на свою дымящуюся сигарету.
— Разрыв происходит сгоряча, — сказала она. — В большом, но
красивом гневе. Как только начинаешь размышлять о своем будущем, все
кончено. Не осмеливаешься. Хорошего мужчину на улице не найдешь. Поменять
плохого на худшего? С какой стати?
Я никогда не могла понять причину своего порыва. Зачем я принялась врать
маме, единственному существу в мире, которому я могла рассказать все? Чтобы
она не сравнивала себя со мной? Неубедительный довод. Я дала волю своему
воображению. Вместо того чтобы рассказать о своей беде, я попыталась
собраться с духом, рассказывая ей небылицы.
— Я собираюсь бросить Марка...
— Что ты говоришь?
Она распознавала слова по движению моих губ, как глухонемая.
— Бросить Марка? Ты шутишь?
Порозовев от волнения, она ловко подбирала крошки, чтобы скрыть свою
нервозность:
— Что-то случилось?
Нельзя маме рассказывать все, что придет в голову. Я должна тщательно
продумать свое вранье, чтобы оно было правдоподобным. Устав от попыток
придумать что-то толковое, я готова была провалиться... Мама воскликнула:
— Ты видишь, твою мать бросили, а теперь ты собираешься сделать то же
самое со своим мужем?
У меня не было другого выхода, как продолжать врать.
— Я встретила очень хорошего человека...
— Лучше Марка?
— Он другой.
— Ты сошла с ума, связаться... Бросают в крайнем случае, и к тому же
ради лучшего. Но ради
другого
. Кто он?
— Американец.
Я фантазировала с наслаждением.
— Американец? — Она помолчала. — Я могла бы поклясться, что
первым начнет изменять Марк. Он был слишком хорош. Слишком послушный. Тебя
не беспокоило то, что по субботам он ходит по магазинам? В тридцать шесть
лет ученый, красавец, погряз в быту, толкает тележку в универсаме и закупает
лапшу на неделю... Это страшно... И кроме того, если бы он это делал для
сверхсоздания, но не для преподавательницы из лицея!..
— Мама, к сожалению, я работаю. Мне хотелось бы тоже закончить свою
работу по Фолкнеру. Но я не успеваю...
— Ты же сдала свою тему, чего ты хочешь еще? Еще один диплом — и у тебя
вообще не будет мужчины...
Я начала злиться. — У тебя нет диплома, мама, и мужчины тоже.
Она выдержала удар стойко. Она справилась с собой, чтобы избежать разрыва,
который мог бы нас разлучить, учитывая наше упрямство, на годы.
— А американец? Чего он хочет?
— Я точно не знаю.
— А ты?
— Побывать в Нью-Йорке. Обрести немного свободы. И самое себя.
— Ты мечешься в вакууме, Лоранс. Если бы у тебя были дети...
— Чтобы страдать так, как ты? — Я зашла слишком далеко. — Ты
все еще сожалеешь о том, что у тебя нет внуков. Займись собой.
— Если мы не можем мирно разговаривать, — сказала она усталым
голосом, — то нам лучше не встречаться. Некоторое время.
— Ты меня спроваживаешь? Она пожала плечами.
— Я никогда тебя не пойму.
— Мама, я пришла с наилучшими намерениями. Я тебе даже предлагаю
деньги, если ты согласишься их принять, на отпуск. Я как бы возвращаю ту
сумму, которую дал отец, чтобы я смогла провести два года в Нью-Йорке. Я их
возвращаю, но тебе. Согласна? Пожалуйста, не будем ссориться...
Она наклонилась ко мне.
— Поговорим об американце.
— Его сын в моем классе.
— Я сгораю от любопытства, — сказала она.
Я сочинила красивую, но короткую историю.
— Он пришел в школу поговорить со мной. Мать размышляла.
— У американского мальчика не должно быть проблем с английским языком
во французском лицее.
— Но у него были трудности. Мы понравились друг другу.
— Сколько ему лет?
— Я не знаю. Около сорока или чуть больше. Он мне подарил книгу об
Уолте Уитмене... — Машинально добавила: — Американский поэт. Он мне
прислал также огромное вечнозеленое растение...
Я сказала глупость. Если мать придет, она будет его искать.
— ...которое я отдала на подкормку. У него на листьях были желтые пятна. Растение у цветочника.
Мама наблюдала за мной:
— Марк — очень хороший парень. Ты зря его бросаешь. Правда, он немного
ленив...
Я вскрикнула.
— Ленив?
— Он производит впечатление ленивого. Он не особенно старается.
— Марк работает как сумасшедший, мама. Вечером он валится с ног от
усталости.
—
Падает от усталости
... Вы всегда
падаете от усталости
. Я считаю,
что Марк...
Я резко оборвала:
— Исследователь высокого уровня.
— У него астрактная работа.
Она произнесла
астрактная
, как если бы она сказала
сихиатр
вместо
психиатр
. Я никогда не осмеливалась ее поправить.
— То, что он делает, не абстрактно. — Я подчеркнуто произнесла
б
. — Это полезно для человечества, наука.
Кроткая, как агнец, мать продолжила:
— Он пополнел. Слегка округлившееся лицо делает его ленивым. На работе
отдают предпочтение худым. — И добавила: — Я не сихолог.
П
снова исчезло. Мама была не в ладах с некоторыми сочетаниями согласных.
— Мне кажется, что вы живете недостаточно...
— Как это? — Я защищалась. — А у тебя, мама, разве не
напрасно уходят годы?
— Это совсем другое дело, — сказала она. — Я несчастна. Но
вы, вы счастливы. В этом вся разница. Я считаю, что для счастливых людей ваш
образ жизни не годится. Я субъективна.
Мне бы хотелось однажды подарить маме корзиночку согласных.
— Вы еще молоды.
— К счастью, ты признаешь хоть это...
— Но, — продолжала она, — вы делаете все время одно и то же.
Зимой в лицее, летом в поместье в Ландах. Никаких путешествий. Однако без
детей вы свободны.
Мама только что разрушила представление о нашей чете.
— Ты мечтала о другом, Лоранс.
— Точно. Я хочу изменить свою жизнь, а ты меня распекаешь. Ты не
последовательна.
— С детства ты постоянно к чему-то стремишься. Я тебя знаю.
Фраза, которую никогда нельзя произносить перед своим чадом. Эта
сортировочная, которой является чрево, породившее его, не должна объявлять
окончательного суждения о нем.
— Послушай, мама...
— Я тебя слушаю.
Я уже представляла свой отъезд в Нью-Йорк. Возможно, существует еще целина,
которую можно поднять. Чтобы убедить себя, я повторила:
— Я тебе дам денег.
— На путешествие, — сказала она.
Мне была невыносима ее безучастность, я бы предпочла открытую неприязнь.
— Я возвращаю долг, как я тебе сказала... И ты поедешь, куда тебе
захочется...
— Ты помнишь швейцарского врача? В Ивисе? — спросила она.
— Смутно...
— Ты сделала все, чтобы это не получилось.
— Не получилось что?
— Флирт. — Она произнесла это слово с наслаждением. — Ты
ревнива... Тебе хотелось, чтобы я принадлежала только тебе.
— Стоило тебе лишь освободиться, мама.
— Легко сказать.
— Ты красивая, мама, видная женщина. Почему ты приняла эту жизнь в
осушенном доке?
— В чем? — Она морочила мне голову, размышляя вслух — Я гордилась
в этом прогнившем мире тем, что я принадлежала только одному мужчине. Я
верила в невинность.
Она взяла сигарету и закурила рассеянно. Я обратила внимание на ее хрупкую
шею и изящные руки.
— У тебя никогда не было любовников, мама?
— Тебе хочется, чтобы я придумала одного, чтобы возвыситься в твоих
глазах?
— Я ничего не хочу. Я ухожу.
Я приняла решение. Переменю обстановку. Уеду.
— Он свободен, твой американец?
— Наверно.
— Как долго ты будешь с ним?
— Не знаю. Мы поедем, скорее всего, в Калифорнию.
— А что известно об этом Марку?
— Пока ничего.
— В сущности, — сказала она переставляя отвратительную
пепельницу, — порядочность мужчины тоже не всегда ценится. Его ждет
одно из таких потрясений.
Мне надо было сказать маме правду. Теперь слишком поздно. Я уткнулась в
тарелку, наполненную печеньем, которую она незаметно подсунула мне.
— Ешь.
— Спасибо.
— Если бы я могла дать тебе совет...
— Валяй.
— Соглашайся только на билет первого класса. Дешевую женщину быстро
бросают. Если ты будешь играть в равенство, то проиграешь.
— Ты себе этого не советовала?
— Я была верна, как осел, — воскликнула она. — Крайне глупа.
Если бы мне было сорок, я бы все перевернула.
— Еще не слишком поздно, мама. Разведись. Ведь папа только и мечтает об
этом. Из религиозных убеждений ты упускаешь достойных мужчин в ожидании,
когда он станет старым и больным и вернется к тебе. Конечно, ты хорошая
христианка, но живешь мыслью об отмщении.
— Я его прощу, — сказала она лицемерно.
— Мама, ты действительно веришь в этот цирк?
— Цирк?
— Брак в церкви и рабство после. Как такая умная и красивая женщина,
как ты, могла загубить двадцать лет своей жизни из принципов, придуманных
мужчинами, чтобы было легче управлять обществом? Ты пользуешься религией,
чтобы удержать отца. Вот и все.
— Это касается только меня! — сказала она. Мне было жаль ее.
— Я люблю тебя, мама...
Она порозовела, стала оживленной, обольстительной, неуловимой, богатой, как
Крез, с нежно-розовым цветом лица. Я любила ее. Я сказала:
— Папа — урод.
— Я не позволю ему освободиться от меня, — сказала мама. — Но
вы, вы могли бы иметь детей. Благодаря мне нет нужды ни в няньках, ни в
подругах, чтобы кому-то их подбрасывать, я могла бы помочь. Вы могли бы
путешествовать, развлекаться вечером, иметь большую семью, оставаясь
свободными.
— Мы не хотели детей, мама, даже если они могли тебя сделать
счастливой.
— Тогда зачем появляться перед мэром?
— Женитьба нам казалась более рациональной. Она стала серьезной.
— Вы даже не соблюдали рождественских условностей.
— Условностей?
— То, что делают люди. Дети идут к родителям. Собирается семья. Общение
по-человечески.
— Ты была всегда с Иветт.
Она стала очень покорной, но холодной. Меня это пугало.
— Иветт не существует. Я ее придумала. Вы меня унизили вашим
равнодушием, тогда я решила, что у меня кто-то есть. Другая одинокая
женщина.
Я похолодела от волнения.
— Ты нам лгала?
— Чтобы вас избавить от себя... Вы уезжали кататься на лыжах, твоя
свекровь — на Антильские острова, твой отец — с любовницей, что же мне
оставалось?
Мне стало страшно, невыносимо страшно, мне казалось, что я в объятиях
скелета, одетого в жилет из стразов, его кости меня холодили. У меня не было
больше прав на будущее, так много зла я причинила маме.
— Тебе следует знать правду, — сказала она. — Проявлять
интерес. Давай выпьем по капельке коньяка... Еще чуточку осталось на дне
бутылки.
Мы подарили отцу эту бутылку коньяка три года тому назад. Он ее оставил
здесь.
— Ты в шоке, моя девочка. Но я сказала правду, чтобы ты была более
благоразумной...
С какой радостью я бы поменяла душу, среду, страну. Мне бы хотелось
избавиться от этой боли, которая сжимала мое сердце. Я изводила маму, она
терзалась в течение лет. Долгих лет. Она придумала себе подругу.
Надо бы встретиться как-нибудь с твоей подругой
, — говорила я,
идиотка, лишенная интуиции, такая же бесчувственная, как запасная шина.
Избалованная, заласканная матерью, я говорила только о себе и о Марке.
Умирали
мы от усталости или нет. Бездушное отношение, вот что это... Я
всему верила, рождественским елкам, на которые приглашала Иветт, настоящая
вдова.
Без детей, — замечала мать, — ей повезло
. —
Повезло? Почему?
—
Ребенок не всегда бывает подарком. Он может принести
больше горя, чем радости
. —
Но мы будем и там любить тебя,
мама
, — повторяла я, бросая ее 22 декабря, и мы втискивались в набитый
битком вагон, где приходилось стоять с лыжами у туалета иногда в течение
долгих часов.
Когда Элиан, моя свекровь, возвращалась с Антильских островов, ее кожа была
шоколадного оттенка.
Настоящая антилька
, — обычно говорила я, а она,
жеманничая, возражала:
Не совсем
. Неотразимая Элиан, она ни от кого не
зависела. Она любила Марка обычной любовью, которая в случае разрыва вызвала
бы лишь незначительную боль.
Мама, пока мы ей вручали жалкие подарки, купленные наспех, за десять минут
до закрытия в первом попавшемся магазине, улыбалась и говорила, что мы
хорошо выглядим.
— Когда ты выдумала Иветт? — спросила я, потрясенная услышанным.
— После твоего замужества...
— А папа этому верил?
— Безусловно. Ему только это и требовалось.
Я принялась кричать:
— Ты еще красива. Ты выглядишь сорокалетней. Почему ты терпишь такую
жизнь?
Она вздохнула.
— У меня странная натура. Мне надо быть привитой на ком-то.
— А если бы отец умер?
— Было бы по-другому, — сказала она. — Я бы его больше не
ждала.
— Мама...
— Да.
— Ты его ждешь из своих святейших принципов?
— Я поклялась перед Богом, что нас разлучит только смерть.
— Поменяй религию, мама... Разведись...
— Ох, — сказала она. — Какое ужасное слово!
Тогда я завопила:
— Но он фактически разведен. У тебя нет больше мужа. У тебя есть только
бумажка. Ты спишь с бумажкой. Ты разговариваешь с бумажкой. Ты безумная.
— Ты — тоже: бросить Марка. Твой отец был соблазнительным, я привыкла к
нему. Любезен, достаточно предупредителен.
Она побледнела.
— Если американец не расстанется с тобой, то я тебя больше не увижу.
— Ты приедешь ко мне. Так далеко мы еще не зашли. Я вернусь к началу
учебного года. А уеду, скорее всего в начале июля.
— Сегодня 26 июня, — сказала она угрюмо.
Я запуталась во вранье. Я не знала, как выпутаться. А Марк прогуливался с
девицей, или они уже были в постели. Скорее всего. Девица овладела моим
имуществом, она уже знала повадки Марка, его манеры.
Мама нарушила наше молчание:
— Возможно, ты права. Лучше поддаться искушению, чем сожалеть... Я
знаю, что я должна была поступать по-другому. Я полагаю...
Я быстро подсчитывала в уме.
— Я тебе принесу тридцать тысяч франков.
— Целое состояние, — воскликнула она.
— Долг. То, что папа потратил на меня.
— Где ты возьмешь эти деньги?
— Небольшие сбережения. Мы еще очень молоды, чтобы ввязываться в
бесконечную систему кредитов для покупки квартиры.
— Тогда у Марка ничего больше не будет? Ни жены, ни квартиры...
— Так мы будем более свободными...
Я представляла Марка и девицу в постели. Красивые, блестящие от пота, с
влажными волосами.
— Он не принимает наркотики?
— Кто?
— Кто? Американец...
— Да нет! Нет!
Я должна была вырваться из этого карамельного дома, оторваться от
материнской ласки.
— Так, я ухожу...
— Ты придешь завтра?
— Послезавтра с деньгами.
— Ты уверена, что сможешь без них обойтись?
— Уверена, но, если папа тебе позвонит, не говори ему ничего.
— Он, возможно, рассердится на меня, если я уеду?
— Ты еще не поняла. Папа не обращает внимания на твои разъезды.
— Иногда он мне звонит, — сказала она, — перед тем как
прийти.
Мне надо было вырваться из этой обволакивающей нежности. Наконец я оказалась
на узкой лестничной площадке. Мама шла за мной.
— Подумай, прежде чем говорить с Марком. Иногда ты бываешь резкой.
— Резкой?
Я чуть не пропустила первую ступеньку крутой лестницы.
— Тебе больно?
Она подошла, чтобы меня поддержать. Смотрела на меня с тревогой. Ей,
наверно, представлялось, что я спускаюсь по веревочной лестнице.
— Если бы ты уехала в Америку, не попрощавшись со мной, то я...
— Мама! Я пообещала тебе прийти послезавтра...
— Сдержи слово, — сказала она, став внезапно беззащитной.
Она снова превращалась в мать-мученицу, безнадежно покинутую, скорбь,
упакованную в вату, одинокое дерево, существующее в бетонном пространстве,
боль, ходящую на двух ногах, душу нараспашку, мечущуюся в поисках своего
передника. Она не была уверена, что ее любят.
— Умоляю тебя, не страдай так. Я отвратительное, эгоистичное животное.
Она не хотела, чтобы я уехала. Виноватая, больная, счастливая или
несчастная, перемешанная в ее чане любви, я была ее вечным ребенком.
— Это точно, ты придешь послезавтра? Крепко уцепившись за поручень, я
повернулась, чтобы ее лучше разглядеть. Она лишь была переодета в женщину в
возрасте. Если бы ей повезло родиться в семье с достатком, она могла бы
переходить от одного мужчины к другому и демонстрировать свое красивое тело
на пляжах. На мгновение у меня мелькнула мысль: а не превратить ли ее в
шикарную маргиналку, не показать ли ей Нью-Йорк. Перевоспитать ее за
несколько дней.
— Подумай, куда бы тебе хотелось поехать, мама...
— Я уже подумала, — сказала она.
— Куда?
Я была ошарашена.
— Ты узнаешь об этом позже.
— Послезавтра в это же время...
— Позвони предварительно.
— Непременно...
Мне не хотелось, чтобы она меня критиковала, разоблачала, я спасалась
бегством. Скатилась с лестницы, пронеслась по невзрачному подъезду,
натолкнулась на женщину, задев ее тучного пекинеса.
— Осторожно, — воскликнула женщина.
Она наклонилась над собакой.
— Малыш, дама сделала тебе больно? Покажи мне твою лапку.
— Извините.
Надо было поскорее убраться отсюда.
Мне стало нестерпимо радостно. Я буду свободной. Рассказывая маме небылицы,
я привела в порядок свои мысли. Я вбежала в бакалейную лавку.
— Добрый день, мне бы хотелось шоколада. Молочного...
— Пожалуйста...
— И еще плитку твердого шоколада.
— Приятного аппетита, — сказал бакалейщик. На улице я развернула
первую плитку и начала есть. Мне показалось, что по моей щеке ползет муха,
мне хотелось ее прогнать, но это была слеза. Вечером Марк будет мне врать.
Он повернется ко мне спиной в постели:
День был изнурительным. До
завтра...
С одной стороны, он меня лишил моего благополучия, убежденности в
моем удавшемся замужестве, с другой — как бы это ни было странным, он мне
открывал горизонты, которые, как мне казалось, были для меня утрачены. Я
упивалась мыслью о предстоящем отъезде.
Я распустила свой жалкий узел. Встряхнула волосы. В такси расплачивалась
безупречно одетая, напудренная сухопарая дама, она терпеливо ждала, пока
шофер ей отсчитает сдачу.
— Свободно?
— Да.
Я опустилась на раскаленное сиденье, покрытое кожзаменителем.
— Куда едем? — спросил водитель такси.
— Порт д'Отей.
Затем я уточнила адрес.
Был пятый час, торговцы овощами снимали брезент с выставляемого на тротуаре
товара. Около нас упало несколько яблок, ребенок подобрал их и подал
продавцу.
Я размышляла о том, как мне себя вести вечером. Надменно и холодно?
Возбужденно, на грани слез? Скрытно и молча? Угрюмо или с наигранной
веселостью? Или же остаться естественной. Естественной? Но какова я на самом
деле? Я пыталась понять. Марк разрушил карточный домик нашей супружеской
жизни.
Мое самолюбие страдало.
Глава 2
МЫ ЖИЛИ в XVI районе, у Порт-д'Отей. Его улицы с церквами печального
благоговения, приютами для богатых стариков и довольно-таки мрачными
бакалейными лавками вызывали во мне настоящее смятение перед вечностью.
Витал какой-то дух святости, иногда встречались монашенки, одетые
старомодно, попавшие по недоразумению в наш век. Будучи из семьи скромного
достатка, я предпочитала оживленные кварталы, где фрукты были навалены кучей
на лотках, выставленных у бакалейных лавок, и овощами торговали прямо на
улице. Я хмелела, втягивая носом запах пряностей, прикидывала на руке вес
салата, предпочитая салат с лохматыми, как лопнувшие хлопушки, листьями. Я
обожала покупать на улице. Рынок вызывал у меня восторг. Я вела себя как шеф-
повар. Закупала впрок. Нагрузившись как осел, я расслаблялась и вспоминала,
неся в своей кошелке целый огород, что нас только двое. У нас не было ни
собаки, ни даже кошки. Я любила собак. Они мне снились. Я бегала с сеттерами
красно-бурого окраса по лесным тропам, как по ковровым дорожкам из листьев
сиреневого, ярко-желтого, блекло-зеленого цветов. Обувшись в сапоги-
скороходы, я оставляла отпечатки ног в напоенной растительным соком земле.
Охота за видениями, псовая охота, добычей которой была моя страсть к
собакам. Жить на природе, просыпаться ворчливой, но счастливой, вырванной из
сна резким петушиным пением. Мне нравились петухи и их смелые подружки,
которые спасались бегством от своего властелина, раздуваясь от счастья. Я
любила птичий двор, упивалась прозрачным воздухом под высоким небом,
насыщалась зеленеющими картинками. Самая смиренная дворняжка с бархатистым
от боли и ласки взглядом приводила меня в восторг. Я таяла от умиления, если
она мне подавала свою лапу.
Моя свекровь исключила из своей жизни одновременно и мужа, и собак. Во время
точного и леденящего раздела их имущества она с радостью отдала обеих собак
в обмен на сундук и комод. Собаки были породистыми, мебель тоже — эпохи
Людовика XIII и Людовика XV. Марк пресек все мои попытки завести собаку:
По
воскресеньям мне пришлось бы прогуливать собаку, в то время как ты нежилась
бы в постели
. —
А если бы у нас был ребенок, ты дал бы ему рожок?
—
Но для этого не надо выходить из дома
, — ответил он. Чтобы досадить
Марку и его матери, я заявила, что предпочитаю животных детям. Они были
шокированы и с неодобрительным видом цокали языком:
Тс...
Они говорили о
гигиене и комфорте, я же требовала порцию любви. Моя мать повторяла:
Этим
они тебя удивляют? На твоем месте я завела бы кота, не предупредив их
. Она
любила котов, они были разной окраски, осторожные, беспечные, с надорванными
от крика на крыше связками, притворно-тихие, плодовитые, ленивые. Мама
никогда не сердилась на них. Ее последнего кота сиамской породы, с сильным
косоглазием, украли. Вне себя от ярости на все человечество, мать в
запальчивости объявила кошачью забастовку:
Чем больше к ним привязываешься,
тем больше потом страдаешь
, — заявила она.
Я подъехала к дому, находившемуся у небольшого глухого перекрестка. Но эти
внешне тихие улочки внезапно становились очень опа
...Закладка в соц.сетях
