Жанр: Любовные романы
Наследницы
... и она готова
предстать перед ним.
Ханичайл подумала о смерти. Она казалась ей чем-то отдаленным, чем-то таким,
что может случиться с другими людьми, но только не с ней. И не с Роузи,
подумала она, почувствовав внезапную злость, потому что Роузи шлялась в Сан-
Антонио, а не была вместе с ними в погребе, ожидая, когда потолок будет
подхвачен торнадо и поднят высоко в небо. Роузи всегда была удачливой, с
горечью думала Ханичайл, а такие хорошие люди, как Элиза и Том, всегда несли
на себе бремя жизни. И в данный момент могли умереть.
Вдруг Элиза перестала читать молитвы, и даже лошади и собака затихли.
Поднявшись вверх по лесенке, Том стоял, прислушиваясь. Торнадо миновал. Он
повернул в замке большой железный ключ и, подняв руки вверх, надавил на
дверь. Она не поддавалась. Подставив плечо, он снова надавил на нее.
Результат был тот же.
— Ее завалило, — сказал он. — Должно быть, на нее упало что-
то тяжелое.
— Господи, Господи, — шептала Элиза. — Мы в ловушке.
На лбу у нее выступил пот, и она, крепко сплетя вместе руки, продолжала
шептать имя Господа.
— Все будет хорошо, Элиза, — попыталась успокоить ее
Ханичайл. — Я уверена, что кто-нибудь придет и вызволит нас отсюда.
Затем она стала убеждать себя, что все будет хорошо, потому что она пока не
готова умереть. Она еще не начинала жить, и у нее все было впереди: она
должна посетить далекие сказочные страны, посмотреть балеты, послушать
оперы, прочитать миллион книг.
— О Господи, — внезапно нарушила тишину Элиза. — Вы только
посмотрите на этих паршивых лошадей. — Все посмотрели на животных,
топтавшихся на груде яблок и моркови. — Кто-кто, а они не умрут от
голода.
— Ханичайл права, ма, — сказал ободряюще Том. — Нас скоро
найдут и вытащат отсюда.
Но его взгляд, полный беспокойства, не отрывался от дверцы погреба.
Ханичайл взяла яблоко и села на пол рядом с Элизой. Собака тоже улеглась.
Они смотрели, как Том уводил лошадей в дальний конец погреба, подальше от
припасов. Никто ничего не говорил. Все просто ждали.
Пятью часами позже Роузи на своем старом красном
додже
свернула на
проселочную дорогу, равнодушно проехав мимо того места, где трагически погиб
ее муж, даже не вспомнив о нем. Она думала о парне, с которым познакомилась
накануне вечером. Он сказал, что новичок в этом городе и собирается открыть
здесь ночной бар с грилем.
— Место, куда могут прийти мужчины, чтобы перекусить и как следует
выпить, — сказал он. — А такая женщина, как ты, с твоей внешностью
и прочими данными, будет хорошо смотреться за стойкой бара. Я знаю, что
мужики предпочитают видеть там женщину, а не мужчину. Они могут поболтать с
ней, угостить выпивкой. Ты могла бы справиться с такой работой, Роузи?
Роузи вспомнила о десяти баксах, оставшихся в ее кошельке, и улыбнулась ему.
— Сколько? — спросила она осторожно.
— Тридцать в неделю плюс чаевые.
— Скажем, тридцать пять, и по рукам, — ответила Роузи, решив про
себя, что на нее свалилась манна небесная.
— Решено.
Они ударили по рукам и договорились, что Роузи приступит к работе через три
недели, когда откроется салун
Серебряный доллар
. Конечно, это нельзя
сравнить с ее прежними работами, но скоро она снова станет работающей
женщиной. И как знать, к чему это может привести? Кто может ей
повстречаться?
Очнувшись от грез, Роузи резко нажала на тормоза. Машина остановилась. Она
смотрела вокруг, решив, что ошиблась местом, потому что вместо старого
бревенчатого дома и хозяйственных построек лежали груды развалин.
Оглянувшись назад, Роузи увидела одинокий каштан и указатель —
Ранчо
Маунтджой
. С криком ужаса она выскочила из машины и побежала к тому месту,
которое когда-то было ее домом.
— О Господи, — прошептала она, увидев разбросанные повсюду вещи.
Плита Элизы лежала на боку, а их белая ванна сверкала на солнце в том месте,
где раньше были конюшни. Повсюду, насколько мог видеть глаз, были разбросаны
мебель, зеркала, посуда, одежда.
С громким плачем Роузи бегала по двору, ища в пыльной траве свои пожитки.
— Мое норковое манто, — истерично кричала она, — моя накидка
из горностая... мой лисий мех... мои красивые платья... — Она
опустилась на колени, вся залитая слезами, прижимая к груди красные
стеклянные бусы. — Все, что заработала за эти годы, — шептала
она, — все потеряно.
Она смотрела на место, где раньше стоял дом. Ее глаза расширились от ужаса,
когда она внезапно вспомнила о дочери и Элизе. Вскочив, она побежала к груде
развалин.
— Элиза, — прошептала она. — О Господи, Ханичайл...
Роузи, по всей вероятности, была единственным в Сан-Антонио человеком,
который не слышал предупреждения о торнадо. Она не имела ни малейшего
представления о том, что произошло, и снова истерически зарыдала.
— Ханичайл! — в голос завывала Роузи. — Элиза!.. — Она
попыталась оттащить бревно. — Аххх... — стонала она, представив
себе Элизу, Тома и Ханичайл, заживо погребенных под грудой бревен. —
Аххх...
Роузи суматошно бегала вокруг, всплескивая руками и рыдая. Вдруг ей
послышался какой-то звук, и она, остановившись, прислушалась. Звук раздался
снова: что-то похожее на стук. И вдруг лай собаки.
— Фишер! — закричала Роузи. — Фишер, хорошая собачка, где ты?
Лай доносился из-под груды развалин, которые раньше были домом. Роузи
подошла поближе и прислушалась. Стук повторился.
— Элиза! — закричала она. — Это ты?
— Это мы. Мы все здесь. Мы все в погребе, Роузи.
— Спасибо тебе, Господи, — с облегчением выдохнула Роузи. Но ей
так и не удалось найти дверь в погреб — та была завалена бревнами и
рухнувшей крышей. — На вас обрушился весь дом! — закричала она,
тщетно стараясь оттащить бревно.
— Беги за помощью, Роузи! — закричал Том. — Мы здесь уже
несколько часов и начали задыхаться. Нам нужен глоток свежего воздуха.
— Да, да... Я уже еду. Еду за помощью.
Роузи побежала к машине. Дрожащими руками она включила зажигание и резко
рванула с места.
Китсвилл выглядел абсолютно нормальным: сонный маленький техасский городок,
изнывающий под полуденным солнцем.
— Помогите! — истерично закричала Роузи. — Помогите!
Помогите! Помогите!
Она подбежала к универсальному магазину, продолжая звать на помощь.
В магазине было полно женщин, делавших покупки. Все как одна уставились на
нее широко раскрытыми от удивления глазами. Платье Роузи было грязным,
волосы спутаны, тушь от слез растеклась по щекам.
— Это же Роузи Маунтджой, — перешептывались женщины. — Что с
ней могло случиться?
Владелец магазина вышел из-за прилавка.
— Миссис Маунтджой, что с вами? Что случилось? — Он взял Роузи за
руку и усадил на стул.
— Мой дом... Его больше нет. Они все в погребе. Похоронены заживо.
Ханичайл, Элиза, Том. Я не знаю, что случилось.
— Должно быть, это торнадо, — сказал хозяин магазина, схватив
телефонную трубку. — Оператор, соедините меня с техасскими рейнджерами.
На ранчо Маунтджой несчастный случай. Люди попали в торнадо и сидят в
погребе под рухнувшим домом.
— Вы можете себе представить, — шептались женщины, — Роузи
единственная во всей округе, кто не слышал о торнадо. А он как раз угодил в
ее дом. Где она могла быть, чтобы не знать об этом?
Они подмигивали друг другу и пожимали плечами. Все прекрасно знали, где
Роузи проводила время.
— Бедный ребенок, — шептались они, имея в виду Ханичайл. —
Только вообразите: погребена заживо в погребе.
Но никто из присутствующих женщин не подошел к Роузи, чтобы выразить ей свое
сочувствие или оказать помощь.
Когда драма закончилась и затворники были освобождены, по городу пошли
разговоры, что беспечная Роузи Маунтджой даже не подозревала о торнадо и о
том, что ее дом разрушен. Рассказывали также, как Ханичайл выводила из
погреба лошадей, а за ней следовали Том, Элиза и собака.
— Совсем как в Ноевом ковчеге, — говорили они, презрительно
хихикая.
На следующий день Роузи нанесла визит мистеру Джону Паркеру-Гранту. Адвокат
постарел и выглядел еще более дряхлым, чем раньше, но у него все еще был
острый ум, и он хорошо соображал.
— На сей раз, мистер Грант, — произнесла Роузи, положив ногу на
ногу и нагло глядя адвокату в глаза, — я потеряла все. Трава и колодец
высохли, скотина погибла. А теперь вот и дом.
— Так же, как и деньги, — заметил мистер Грант, глядя на Роузи
поверх очков. — Считаю своим долгом сказать вам, миссис Маунтджой, что
за всю свою карьеру я никогда не видел, чтобы так плохо управляли ранчо.
Деньги потрачены, но ничего не сделано.
— Ничего, черт возьми, — согласилась Роузи. — Вы и теперь
будете говорить мне, что я не могу продать ранчо? Или Ханичайл не может
продать его?
— Маунтджой уже ничего не стоит. И сейчас вам не удастся выгодно
продать ранчо. Но я много раз говорил вам, имеет оно ценность или не имеет,
ранчо находится в управлении по доверенности. Его никогда нельзя будет
продать.
— И что вы мне прикажете сейчас делать? — спросила Роузи. —
Как, по-вашему, я должна восстановить дом?
Глубоко вздохнув, Грант начал рыться в бумагах.
— Вы снова оказались удачливой, леди, — сказал он, желая словом
леди
сделать ей приятное, потому что хоть она и проститутка, но все еще
его клиентка. — У меня есть страховка на дом, оплачиваемая ежегодно из
фонда, специально на это выделенного. Я уже связался со страховой компанией,
и они готовы выплатить вам деньги на восстановление дома.
— Всю сумму? — Долларовые купюры уже начали свой хоровод в мыслях
Роузи: она снова станет богатой. Роузи заулыбалась. — Сколько?
— Двенадцать сотен долларов.
— Двенадцать сотен? И это все? А как же мои меха, наряды, посуда и все
остальное?
— Застраховано только строение, миссис Маунтджой. Все, что было внутри
дома, ваша забота. Я действую согласно завещанию. Я уже подготовил все
необходимые документы. Подпишите их, и страховая компания немедленно
выплатит вам деньги.
Роузи подписала бумаги и направилась к двери.
— Спасибо, мистер Грант, — бросила она через плечо. — Спасибо
за то, что ничего для меня не сделали.
Покачав головой, адвокат посмотрел Роузи вслед.
— Бедная Ханичайл, — с грустью произнес он. — Если кто и
нуждается в отце, так эта девочка.
Как всегда, Роузи сделала все по-своему. Она дала Элизе двести долларов в
качестве заработанного и предложила ей искать новое место. Она сказала, что
страховая компания берется за восстановление дома, но лично она арендовала
дом в Сан-Антонио и собирается сразу же переехать туда, так как нашла себе
работу в новом салуне, открывающемся на следующей неделе. Ханичайл должна
поехать с ней. Она поступит в новую школу и возьмет на себя заботу о доме,
так как с ее новой работой у нее для этого не будет времени.
— Я не поеду с тобой в Сан-Антонио, — сказала Ханичайл, охваченная
ужасом. — Я не хочу заботиться о доме, пока ты где-то шляешься, и я не
хочу поступать в новую школу. Я останусь здесь с Элизой и Томом.
— Да? А что подумают обо мне люди? По городу опять пойдут слухи, что
Роузи Маунтджой бросила свою дочь на попечение черных. Забудь об этом,
Ханичайл. Ты поедешь со мной.
— Твоя мать права, девочка, — с грустью в голосе сказала
Элиза. — Ты должна сделать так, как она говорит. Нам хорошо жилось на
ранчо, пока был цел дом, но ты не можешь жить в городе со мной и Томом. Это
будет выглядеть неприлично. Пройдет много времени, пока дом будет
восстановлен. А нам, возможно, придется уехать отсюда за много миль, чтобы
найти работу. Мне жаль, Ханичайл, но так обстоят дела. По крайней мере
сейчас.
Сердце Элизы разрывалось так же, как и сердце Ханичайл, но другого выхода у
них не было.
Ханичайл со слезами на глазах распрощалась с Элизой и Томом. Она не знала,
увидит ли их снова. Она прощалась с ними, возможно, навсегда, и ее сердечко
было разбито во второй раз в ее юной жизни.
Тяжелым было расставание и с лошадьми, так как мать сказала, что город не
место для них, да они и не могут позволить себе содержать их. Но Том заверил
Ханичайл, что будет заботиться о лошадях, сколько сможет, и, если ему
посчастливится найти работу поблизости, будет держать их здесь, на ранчо, и
она сможет навещать их, когда ей захочется.
Ей разрешили взять с собой только собаку, которая, стоя на заднем сиденье,
всю дорогу лаяла. Они проехали мимо каштана и вазы с цветами, стоявшей на
месте гибели отца. Затем выехали на залитое солнцем шоссе, ведущее в Сан-
Антонио и к их новой жизни.
Новый
дом
Ханичайл был маленькой шаткой деревянной лачугой, расположенной
в Силвер-Берч-Рентал-Парке. Когда-то белый, слой краски облупился, два
крошечных окошка были плотно закрыты, три покосившиеся деревянные ступеньки
вели к единственной двери. Он был окружен такими же маленькими жалкими
лачугами, к перилам которых были привязаны грязные собаки. Они лаяли на
Фишера, заставляя его нервничать.
Здесь когда-то была зеленая лужайка с гравийными дорожками. Сейчас же парк
представлял собой море пыли. В одном углу стояла одинокая березка, и их
лачуга располагалась как раз под ней.
— Нам посчастливилось, — сказала Роузи. — У нас хотя бы будет
тень. О Господи, если бы твой отец мог видеть, до чего мы докатились, он бы
наверняка пожалел, что не оставил ранчо мне. Я бы давно продала его, и мы бы
жили сейчас как королевы.
Ханичайл знала, что Роузи верила в то, что говорила. Она все еще полагала,
что жила бы сейчас в белом особняке с колоннами на престижной улице в
Хьюстоне, если бы сама, а не дочь унаследовала ранчо.
— По-моему, не так уж все и плохо, — сказала Роузи неуверенным
голосом.
На прошлой неделе после очередного возлияния дом выглядел гораздо лучше.
Тогда вечером, при свете фонарей, он показался ей хрустальным дворцом, а
сейчас это была просто жалкая лачуга.
— Здесь только одна спальня, — сказала она, открывая одну из
дверей и заглядывая в нее, — поэтому я возьму ее себе. Я буду допоздна
работать, и я не хочу, чтобы ты по утрам беспокоила меня, собираясь в школу.
Я должна высыпаться, чтобы хорошо выглядеть. Откровенно говоря, мне будет
нужно как можно больше отдыха, так как я единственная, кто будет приносить в
дом деньги.
Роузи критически осмотрела дочь.
— Сколько тебе сейчас лет? Двенадцать? Скоро тринадцать? Тебе надо
поскорее вырасти, Ханичайл. Еще два года школы, и ты можешь найти работу и
приносить в дом деньги. Положим, ты могла бы наняться в няньки. Здесь полно
ребятишек, и ты была бы занята по вечерам, когда меня не будет дома.
Ханичайл устало опустилась на софу, обитую запятнанным ситцем. Она
посмотрела на маленький кособокий столик, два расшатанных стула,
металлическую раковину и старую газовую плиту. Коричневый линолеум,
покрывавший пол, был рваным и истертым; рваные оранжево-коричневые занавески
закрывали два крошечных оконца. Кухня, которая станет теперь ее спальней,
была маленькой, но комната Роузи была еще меньше: в ней едва помещались
кровать, туалетный столик и стул. Ханичайл почувствовала себя пойманной в
ловушку.
— Надо привести здесь все в порядок, — сказала Роузи, бросая на
кровать свою шляпу. Она убрала с влажной шеи взмокшие волосы. — Когда
же кончится эта жара? Я собираюсь прошвырнуться по магазинам, Ханичайл, а ты
устраивайся. — Она огляделась. — Может, ты наведешь здесь порядок?
Затем сходи в бакалейную лавку на углу, купи там молоко, кукурузные хлопья и
хлеб. Я буду есть в салуне, поэтому обо мне не беспокойся.
Ханичайл, лишившись дара речи, смотрела на мать. Они только что приехали в
это ужасное место, а она уже покидает ее.
— Прекрати! — истерично закричала Роузи. — Дай мне отдохнуть
от тебя. С тобой одно беспокойство. Элиза избаловала тебя. Ты выросла
белоручкой. Ты уже достаточно взрослая, чтобы самой позаботиться о себе.
Роузи направилась к двери, затем повернулась и посмотрела на дочь, все еще
сидевшую на грязной софе и безмолвно смотревшую на нее. Ее лицо было
пепельного цвета, светлые волосы, мокрые от пота, повисли сосульками. Сейчас
она выглядела старше своих лет, голубые глаза выражали испуг.
— Это пойдет тебе на пользу. Вырабатывай характер, — заключила
Роузи. — Это то, что тебе надо, если ты меня спросишь. Господи, я
желаю, чтобы у тебя была хотя бы половина моей энергии. — Роузи подошла
к столу и бросила на него пару долларов. — Увидимся позже, —
сказала она и хлопнула дверью.
Жизнь в Силвер-Берч-Рентал-Парке была такой ужасной, какой Ханичайл и
вообразить себе не могла. Городок располагался рядом с шоссе, с автобусной
остановкой в одном конце улицы и ломбардом — в другом. На улице также
находились дешевая бакалейная лавка, мясной магазин и целый ряд закрытых
магазинов с замазанными известкой окнами — признаком запустения. Средняя
школа находилась за три квартала от дома, в Лейквуде, где не было ни озера и
ни единого дерева, чтобы соответствовать названию местечка. Кирпичное здание
знало лучшие дни, а дети, учившиеся в школе, были такими же жалкими, как и
само место, поэтому здесь Ханичайл по крайней мере мало чем отличалась от
них в своей потрепанной одежде.
Все девочки в школе знали друг друга и уже распределились по маленьким
тесным группам. Ханичайл была застенчивой и неуклюжей; она всегда была
аутсайдером в Китсвилле, и у нее никогда не было подруг. Она не знала, как
подойти к этим новым девочкам и что сказать им, поэтому держалась в
сторонке, ела свой скудный завтрак и одна ходила в школу, прижимая к груди
учебники.
Спустя какое-то время одна из девочек бросила ей
привет
и улыбнулась, но
Ханичайл не ответила и продолжала держаться на расстоянии. Она знала, что
эти новые девочки живут отличной от ее жизнью. Правда, они не были богаты,
но у них были настоящие семьи, и они жили в пристойных домах. Их матери не
работали в салуне
Серебряный доллар
, и Ханичайл подозревала, что они
всегда были дома, когда их дочери приходили из школы. Это отличало их от
Роузи, которая могла совсем не прийти домой. А если и забегала туда, то
только для того, чтобы сменить одежду и снова убежать.
И не было в городишке никаких детей, ровесников Ханичайл, а только одни
старые ревматики, которые пили и оценивающе оглядывали ее с ног до головы,
да усталые неряшливые женщины, смотревшие на нее из окон. И никто не говорил
ей
Доброе утро
или
Как ты сегодня себя чувствуешь?
.
Каждый день после школы Ханичайл бежала домой, прижимая к себе учебники.
Бедный Фишер весь день сидел привязанный к крыльцу подобно другим собакам, и
как только девочка появлялась на дорожке, ведущей к дому, он вставал на
задние лапы и начинал радостно лаять. Она знала, что он скучает по ранчо:
она слышала, как он вскрикивает во сне, наверное, ему снились кролики.
Ханичайл брала песика на длительную прогулку в маленький парк, который
обнаружила в нескольких милях от дома, снимала с него ошейник, и он вволю
бегал на просторе.
Они не спешили домой, в свою нищенскую лачугу. Когда же они все же
возвращались обратно, Ханичайл кормила Фишера, а иногда даже давала ему
кость, которую ей удавалось выпросить у мясника. Затем она варила себе кашу
или ела бутерброд с сыром, запивая его молоком и держа перед собой книгу,
которую поглощала с большей жадностью, чем еду.
После этого она садилась за уроки, а приготовив их, выходила на крыльцо с
книгой и яблоком в руке. Собака лежала с ней рядом, а она читала о
прекрасных виллах Медичи в Италии или кафедральных соборах эпохи Ренессанса
во Франции и неприступных каменных крепостях в Англии, построенных в средние
века. Она читала о короле Генрихе и Анне Болейн, о Людовике и Марии
Антуанетте, о Леонардо и Лукреции Борджиа.
Поздно вечером, лежа в неудобной позе на софе, которая служила ей постелью,
она то и дело взбивала подушку, чтобы сделать ее помягче, и без конца
вздыхала в душной темноте, мечтая о дне, который каким-то чудесным образом
изменит ее жалкое существование, и она будет путешествовать по свету и
увидит своими глазами те чудесные места, о которых читала в книгах.
Однажды, вернувшись домой из школы, Ханичайл увидела письмо. Она сразу
узнала почерк Тома и с нетерпением вскрыла конверт.
Том писал, что начата постройка дома и по первому впечатлению он получается
красивым. Он сам перестроил дом Элизы, и тот стал почти как новый, но Элиза
редко там бывает, так как нашла себе работу за тридцать миль от дома,
кухаркой в ресторане. Она чувствует себя хорошо, но очень скучает по
Ханичайл.
Я счастливый парень, — писал Том. — Я помогаю на газовой станции
и в магазине, расположенном на шоссе, недалеко от Китсвилла. Много мне не
платят, но я благодарен и за такую работу. Но лучше всего то, что я могу
жить в старом доме на ранчо и присматривать за лошадьми, и они будут в
хорошем состоянии к тому времени, когда у тебя появится возможность
вернуться домой. Они будут ждать тебя, Ханичайл, это я тебе обещаю. Тебя
будет ждать и ранчо Маунтджой, потому что я слежу, как продвигаются работы.
Наступит день, и засуха закончится, снова вырастет зеленая трава, и мы
найдем новый источник воды. Я уже знаю место: там растет свежая молодая
трава, Ханичайл, а это значит, ты уж поверь мне, что в этом месте под землей
находится вода. Я одолжил у приятеля бур и намереваюсь приступить к работе.
У лошадей пока есть корм, я объезжаю их каждый день, и мы все ждем тебя.
Когда-нибудь мы снова увидимся, Ханичайл. Ты должна в это верить. Ма
говорит, что не умеет писать, но очень любит тебя и очень скучает. Том
.
Ханичайл поднесла письмо к лицу и поцеловала подпись, словно целовала самого
Тома. Хоть что-то хорошее случилось в ее жизни. Ей нестерпимо хотелось
вернуться домой. Она решила, что просто скажет матери, что с нее хватит, и
вернется туда. Или просто возьмет собаку и, не говоря ни слова, исчезнет. Но
она понимала, что не сможет сделать ни того, ни другого. Она навсегда
обречена жить в Силвер-Берч-Рентал-Парке с Роузи.
Жизнь Ханичайл была пустой и безрадостной, зато Роузи хорошо проводила
время. Если она не может выступать на сцене, то ей вполне подходит салун.
Она научилась хорошо смешивать коктейли и наливать пиво из бочки. Ну и
пусть, что ей уже за сорок и она уже немолода, зато у нее все еще хорошее
тело, широкая улыбка, да и походка что надо — посетителям-мужчинам очень
нравится. Уж если кого из женщин можно назвать
потрясающей
, так это Роузи
Маунтджой Хеннесси. Она так же любила выпить и пропускала за вечер не одну
порцию виски.
Когда около полуночи ее смена заканчивалась, всегда находился парень,
который приглашал ее в другое место выпить еще по глоточку. И время от
времени — потому что, в конце концов, она сейчас была работающей женщиной, а
не какой-нибудь проституткой, о чём она непременно говорила им, — если
парень ей нравился, она шла с ним в гостиницу, ведь лишние деньги никогда не
помешают.
Разве она не должна выглядеть хорошо, часто говорила Роузи Ханичайл,
демонстрируя новое яркое платье, новую нитку
жемчуга
или
рубины
и
бриллианты
.
Если бы твой отец был жив, — добавляла она, — он
непременно купил бы мне настоящие
.
Спальня Роузи в жалкой маленькой лачужке была загромождена дешевыми
безделушками: статуэтками кроликов, целлулоидными куколками. Она накупила
ламп с бахромой из бисерин и с дюжину плюшевых подушек красных, розовато-
лиловых и оранжевых цветов. Гроздья дешевых стеклянных бус и подделок под
жемчуг свисали с зеркала ее туалетного столика, из ящиков комода торчало
черное нижнее белье. Ее платья были развешены по стенам, а по всему полу
разбросаны атласные тапочки с пом
...Закладка в соц.сетях
