Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...аин-ский офицер по
имени Ярмоленко". Мы уже слышали выше это имя. Перед нами - решающая фигура
во всем деле. Не мешает тут же отметить, что Керенский не умеет быть точным
даже там, где он даже не заинтересован в неточности. Фамилия того мелкого
плута, которого он выводил на сцену, не Ярмоленко, а Ермоленко: по крайней
мере, под этим именем он значился у следователей господина Керенского. Итак,
прапорщик Ермоленко (Керенский говорит с сознательной неопределенностью:
"офицер") явился в ставку в качестве мнимого немецкого агента, чтобы
разоблачить действительных немецких агентов. Показания этого великого
патриота, которого даже архивраждебная большевикам буржуазная печать
оказалась вынуждена вскоре характеризовать как темного и подозрительного
субъекта, неоспоримо и окончательно доказали, что Ленин был не одной из
величайших исторических фигур, а просто наемным агентом Людендорфа. Каким,
однако, образом прапорщик Ермоленко узнал об этой тайне и какие привел он
доказательства, чтобы пленить Керенского? Ермоленко получил, по его словам,
поручение немецкого штаба вести на Украине пропаганду в пользу
сепаратистского движения. "Ему были даны, - рассказывает Керенский, - все
(!) необходимые сведения относительно путей и средств, при помощи которых
надлежит поддерживать связь с руководящими (!) немецкими деятелями,
относительно банков (!), через которые были переведены необходимые фонды, и
относительно имен наиболее значительных агентов, среди которых находились
многие украинские сепаратисты и Ленин". Все это буквально напечатано на
страницах 295-296 великого труда. Теперь мы, по крайней мере, знаем, как
поступал немецкий генеральный штаб в отношении шпионов. Когда он находил
безвестного и малограмотного прапорщика в качестве кандидата в шпионы, он
вместо того чтоб поручить его наблюдению поручика из немецкой разведки,
связывал его с "руководящими немецкими деятелями", тут же сообщал ему всю
систему германской агентуры и перечислял ему даже банки - не один банк, нет,
а все банки, через которые идут таимые немецкие фонды. Как угодно, но нельзя
отделаться от впечатления, что немецкий штаб действовал до последней степени
глупо. Впечатление это получается, однако, лишь вследствие того, что мы
видим здесь немецкий штаб не таким, каким он был в действительности, а
таким, каким он рисуется Максу и Морицу - двум прапорщикам: военному
прапорщику Ермоленко и политическому прапорщику Керенскому.
Но, может быть, несмотря на свою безвестность, темноту и малый чин,
Ермоленко занимал какой-нибудь видный пост в системе немецкого шпионажа?
Керенский хотел бы заставить нас думать так. Однако мы знаем ведь не только
книгу Керенского, но и его первоисточники. Сам Ермоленко проще Керенского. В
своих показаниях, изложенных в тоне мелкого и глупого авантюриста, Ермоленко
сам называет себе цену: немецкий штаб дал ему ровным счетом 1500 рублей,
тогдашних, весьма обесцененных рублей, на все расходы по отторжению Украины
и по низвержению Керенского. Ермоленко откровенно рассказывает в своих
показаниях - они ныне напечатаны, - что он горько, но бесплодно жаловался на
немецкую прижимистость. "Почему так мало?" - протестовал Ермоленко. Но
"руководящие личности" были неумолимы. Впрочем, Ермоленко не говорит нам,
вел ли он переговоры непосредственно с Людендорфом, с Гинденбургом, с
кронпринцем или с бывшим кайзером. Ермоленко упорно не называет тех
"руководящих" деятелей, которые дали ему 1500 рублей на разгром России, на
дорожные расходы, на табак и на выпивку. Мы решаемся высказать ту гипотезу,
что деньги ушли главным образом на выпивку и что, после того как немецкие
"фонды" растаяли в карманах прапорщика, он, не обращаясь к указанным ему в
Берлине банкам, доблестно явился в русский штаб искать патриотического
подкрепления.
Каких же это "многих украинских сепаратистов" разоблачил Ермоленко
Керенскому? Об этом в книге последнего не сказано ничего. Чтобы придать вес
жалкому вранью Ермоленки, Керенский просто добавляет вранье от себя. Из
сепаратистов Ермоленко, как известно из его подлинных показаний, назвал
Скоропись-Иолтуховского. Керенский об этом имени молчит, потому что если б
он его назвал, то вынужден был бы признать, что никаких разоблачений у
Ермоленки нет. Имя Иолтуховского ни для кого не составляло тайны. Оно
десятки раз называлось в газетах во время войны. Иолтуховский не скрывал
своей связи с немецким штабом. В парижской газете "Наше слово" я еще в конце
1914 года клеймил небольшую группу украинских сепаратистов, вступивших в
связь с немецкими военными властями. Всех их, в том числе и Иолтуховского, я
назвал по именам. Мы уже слышали, однако, что Ермоленко назвали в Берлине не
только "многих украинских сепаратистов", но и Ленина. Зачем ему назвали
сепаратистов, можно еще понять: Ермоленко сам направлялся для сепаратистской
пропаганды. Но для какой цели ему назвали Ленина? На этот вопрос Керенский
не отвечает. И не случайно. Дело в том, что Ермоленко без связи и смысла
вплетает в свои путаные показания имя Ленина. Вдохновитель Керенского
рассказывает, как он был завербован в качестве немецкого шпиона с
"патриотическими" целями; как он требовал повышения своих "секретных фондов"
(1500 военных рублей!); как ему объясняли его будущие обязанности: шпионаж,
взрыв мостов и прочее. Вне всякой связи со всей этой историей ему, по его
словам, сообщили (кто?), что он будет работать в России "не один", что "в
том же (!) направлении в России работает Ленин со своими единомышленниками".
Таков дословный текст его показаний. Выходит, что мелкому агенту,
предназначенному для взрыва мостов, сообщают без всякой практической
надобности такую тайну, как связь Ленина с Людендорфом... Под конец своих
показаний, опять-таки вне всякой связи со всем повествованием, явно под
чью-то грубую подсказку, Ермоленко неожиданно добавляет: "Мне сообщили
(кто?), что Ленин участвовал на совещаниях в Берлине (с представителями
штаба) и останавливался у Скоропись-Иолтуховского, в чем я и сам потом
убедился". Точка. Как он убедился, об этом ни слова. По отношению к этому
единственному "фактическому" указанию Ермоленко следователь Александров
совершенно не проявил любознательности. Он не задал простейшего вопроса о
том, как убедился прапорщик в том, что Ленин был во время войны в Берлине и
останавливался у Скоропись-Иолтуховского. Или же, может быть, Александров
такой вопрос задал (не мог не задать!), но получил в ответ только
нечленораздельное мычание и потому решил совсем не заносить этого эпизода в
протокол. Очень вероятно! Не вправе ли мы по поводу всей этой стряпни
спросить: какой дурак этому поверит? Но есть, оказывается, "государственные
люди", которые притворяются, что верят, и приглашают верить своих читателей.
И это все? Да, у военного прапорщика больше нет ничего. У политического
прапорщика есть еще гипотезы и догадки. Последуем за ним.
"Временное правительство, - повествует Керенский, - видело себя перед
лицом трудной задачи, состоявшей в том, чтобы расследовать далее указанные
Ермоленкой нити, преследовать по пятам агентов, которые ездили между Лениным
и Людендорфом взад и вперед, и захватить их на месте преступления с возможно
более убийственным обвинительным материалом" (стр. 296).
Эта пышная фраза сплетена из двух нитей: лживости и трусости. Здесь
впервые введен в рассказ Людендорф. У Ермоленки ни одного немецкого имени
нет: голова прапорщика отличалась слишком малой емкостью. Об агентах,
которые ездили между Лениным и Людендорфом взад и вперед, Керен-ский говорит
с преднамеренной двусмысленностью. С одной стороны, можно подумать, что речь
идет об определенных, уже известных агентах, которых оставалось только
поймать с уликами в руках. С другой стороны, похоже на то, что в голове
Керенского имелась только платоновская идея агентов. Если он собирался их
"преследовать по пятам", то дело шло пока что о неизвестных, анонимных,
трансендентальных пятах. Своими словесными ухищрениями клеветник лишь
обнажает свою собственную... ахиллесову пяту, или, говоря менее классически,
ослиное копыто.
Расследование дела велось, по Керенскому, столь секретно, что о нем знали
только четыре министра. Даже несчастный министр юстиции Переверзев не был
поставлен в известность. Вот что значит истинно государственный подход! В то
время как немецкий штаб каждому встречному-поперечному выдавал не только
имена своих доверенных банков, но и всю связь с вождями величайшей
революционной партии, Керен-ский поступает наоборот: кроме себя, он находит
еще только трех министров, обладающих достаточным закалом, чтобы не
отставать от пят агентов Людендорфа.
"Задача была в высшей степени трудной, запутанной и длительной" (стр.
297), - жалуется Керенский. Охотно верим ему на этот раз. Зато успех
полностью короновал патриотические усилия. Керенский так и говорит: "Успех,
во всяком случае, был прямо-таки уничтожающим для Ленина. Связи Ленина с
Германией были безупречно установлены" (стр. 297). Просим твердо запомнить:
"безупречно установлены".
Кем и как? На этом месте Керенский вводит в свой уголовный роман двух
довольно известных польских революционеров, Ганецкого и Козловского, и некую
госпожу Суменсон, о которой никто никогда не мог ничего сообщить и самое
существование которой ничем не доказано. Эти трое как будто и были агентами
связи. На каком основании Керенский зачисляет покойного ныне Козловского и
здравствующего Ганецкого в посредники между Людендорфом и Лениным?
Неизвестно. Ермоленко этих лиц не называл. Они появляются на страницах
Керенского, как они в свое время появились на страницах газет в июльские дни
1917 г., совершенно неожиданно, как боги из машины, причем роль машины явно
исполняла царская контрразведка. Вот что рассказывает Керенский:
"Большевистский немецкий агент из Стокгольма, который вез с собой документы,
неопровержимо доказывавшие связь между Лениным и немецким командованием,
должен был быть арестован на русско-шведской границе. Документы нам были
точно известны" (стр. 298). Этим агентом, как оказывается, был Ганецкий. Мы
видим, что четыре министра, самым мудрым из которых был, конечно,
министр-президент, трудились недаром: агент большевиков вез из Стокгольма
известные заранее ("точно известные!") Керенскому документы, неопровержимо
доказывавшие, что Ленин - агент Людендорфа. Но почему же Керенский не
поделится с нами своим секретом насчет этих документов? Почему хоть вкратце
не осветит их содержания? Почему не скажет, хотя бы намеком, как он узнал От имени Военно-Революционного Комитета объявляю, что Временного
правительства больше не существует. (Аплодисменты.) Отдельные министры
подвергнуты аресту. ("Браво!") Другие будут арестованы в ближайшие дни или
часы. (Аплодисменты.) Революционный гарнизон, состоящий в распоряжении
Военно-Революционного Комитета, распустил собрание Предпарламента. (Шумные
аплодисменты.) Мы здесь бодрствовали ночью и по телефонной проволоке
следили, как отряды революционных солдат и рабочей гвардии бесшумно
исполняли свое дело. Обыватель мирно спал и не знал, что в это время одна
власть сменяется другой. Вокзалы, почта, телеграф, Петроградское Телеграфное
Агентство, Государственный банк заняты. (Шумные аплодисменты.) Зимний дворец
еще не взят, но судьба его решится в течение ближайших минут.
(Аплодисменты.)
Этот голый отчет способен дать неправильное представление о настроении
собрания. Вот что подсказывает мне моя память. Когда я доложил о
совершившейся ночью смене власти, воцарилось на несколько секунд напряженное
молчание. Потом пришли аплодисменты, но не бурные, а раздумчивые. Зал
переживал и выжидал. Готовясь к борьбе, рабочий класс был охвачен
неописуемым энтузиазмом. Когда же мы шагнули через порог власти,
нерассуждающий энтузиазм сменился тревожным раздумьем. И в этом сказался
правильный исторический инстинкт. Ведь впереди еще может быть величайшее
сопротивление старого мира, борьба, голод, холод, разрушение, кровь и
смерть. "Осилим ли?" - мысленно спрашивали себя многие. Отсюда минута
тревожного раздумья. Осилим, ответили все. Новые опасности маячили в далекой
перспективе. А сейчас было чувство великой победы, и это чувство пело в
крови. Оно нашло свой выход в бурной встрече, устроенной Ленину, который
впервые появился на этом заседании после почти четырехмесячного отсутствия.
Поздно вечером, в ожидании открытия заседания съезда Советов, мы отдыхали
с Лениным по соседству с залом заседаний, в пустой комнате, где не было
ничего, кроме стульев. Кто-то постлал нам на полу одеяло, кто-то - кажется
сестра Ленина - достал нам подушки. Мы лежали рядом, тело и душа отходили,
как слишком натянутая пружина. Это был заслуженный отдых. Спать мы не могли.
Мы вполголоса беседовали. Ленин теперь только окончательно примирился с
оттяжкой восстания. Его опасения рассеялись. В его голосе были ноты редкой
задушевности. Он расспрашивал меня про выставленные везде смешанные пикеты
из красногвардейцев, матросов и солдат. "Какая это великолепная картина:
рабочий с ружьем рядом с солдатом у костра!" - повторял он с глубоким
чувством. "Свели наконец солдата с рабочим!" - Затем он внезапно
спохватывался: "А Зимний? Ведь до сих пор не взят? Не вышло бы чего?" Я
привстал, чтобы справиться по телефону о ходе операции, но он меня
удерживал. "Лежите, я сейчас кому-нибудь поручу". Но лежать долго не
пришлось. По соседству в зале открылось заседание съезда Советов. За мной
прибежала Ульянова, сестра Ленина. "Дан выступает, вас зовут". Срывающимся
голосом Дан отчитывал заговорщиков и предрекал неизбежный крах восстания. Он
требовал, чтоб мы заключили с эсерами и меньшевиками коалицию. Партии,
которые еще вчера, стоя у власти, травили и сажали нас в тюрьмы, требовали
от нас соглашения, когда мы их опрокинули. Я отвечал Дану и, в его лице,
вчерашнему дню революции: "То, что произошло, это восстание, а не заговор.
Восстание народных масс не нуждается в оправдании. Мы закаляли революционную
энергию рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю масс на восстание. Наше
восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от победы,
за-ключите соглашение. С кем? Вы - жалкие единицы, вы - банкроты, ваша роль
сыграна, отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину
истории". Это была последняя реплика в том большом диалоге, который начался
3 апреля, в день и час приезда Ленина в Петроград.
Глава XXVIII
ТРОЦКИЗМ В 1917 ГОДУ
С 1904 г. я стоял вне обеих социал-демократических фракций. Революцию
1905-1907 гг. я провел рука об руку с большевиками. В годы реакции я
отстаивал методы революции против меньшевиков в международной марксистской
печати. Я не терял, однако, надежды на полевение меньшевиков и делал ряд
объединительных попыток. Только во время войны я окончательно убедился в их
безнадежности. В Нью-Йорке, в начале марта, я написал серию статей,
посвященных классовым силам и перспективам русской революции. В те же самые
дни Ленин посылал из Женевы в Петроград свои "Письма издалека". Писавшиеся в
двух пунктах, отделенных океаном, эти статьи дают одинаковый анализ и
одинаковый прогноз. Все основные формулировки - отношение к крестьянству, к
буржуазии, к Временному правительству, к войне, к международной революции -
совершенно тождественны. На оселке истории здесь была сделана проверка
отношения "троцкизма" к ленинизму. Эта проверка была обставлена условиями
химически чистого опыта. Я не знал о ленинской установке. Я исходил из своих
предпосылок и своего революционного опыта. И я давал ту же перспективу, ту
же стратегическую линию, что Ленин.
Или, может быть, вопрос был в это время уже ясным для всех и столь же
общим для всех было решение? Нет, наоборот. Ленинская установка была в тот
период - до 4 апреля 1917 г., т.е. до момента его появления на петроградской
арене, - его личной, его единоличной установкой. Никто из руководителей
партии, находившихся в России, - ни один! - и в мыслях не имел курса на
диктатуру пролетариата, на социалистическую революцию. Партийное совещание,
собравшее накануне приезда Ленина несколько десятков большевиков, показало,
что никто не шел дальше демократии. Недаром протоколы этого совещания
скрываются до сих пор. Сталин держал курс на поддержку Временного
правительства Гучкова - Милюкова и на слияние большевиков с меньшевиками. На
такой же или еще более оппортунистической позиции стояли: Рыков, Каменев,
Молотов, Томский, Калинин и все остальные нынешние руководители и
полуруководители. Ярославский, Орджоникидзе, председатель украинского ЦИК
Петровский и др. издавали во время февральской революции в Якутске совместно
с меньшевиками газету "Социал-демократ", в которой развивали взгляды
пошлейшего провинциального оппортунизма. Перепечатать сейчас статьи
иркутского "Социал-демократа", редактировавшегося Ярославским, значило бы
идейно убить этого человека, если б для него возможна была идейная смерть.
Такова нынешняя гвардия "ленинизма". Что они в разное время своей жизни
повторяли за Лениным его слова или жесты, это я знаю. Но в начале 1917 г.
они были предоставлены самим себе. Обстановка была трудная. Тут и нужно было
показать, чему они научились в школе Ленина и на что они способны - без
Ленина. Пусть же назовут хоть одного из своих рядов, одного-единственного,
кто самостоятельно подошел бы к той позиции, которая была одинаково
формулирована Лениным в Женеве и мною в Нью-Йорке. Не назовут. Петроградская
"Правда", редактировавшаяся до приезда Ленина Сталиным и Каменевым, навсегда
осталась документом ограниченности, слепоты и оппортунизма. А между тем
партия в массе своей, как и рабочий класс в целом, стихийно шла в сторону
борьбы за власть. Другого пути вообще не было - ни для партии, ни для
страны.
Для того чтобы в годы реакции отстаивать перспективу перманентной
революции, нужно было теоретическое предвидение. Для того чтобы в марте 1917
г. выдвинуть лозунг борьбы за власть, достаточно было, пожалуй,
политического чутья. Не только способности предвидения, но и чутья не
обнаружил ни один - ни один! - из нынешних руководителей. Ни один из них в
марте 1917 г. не пошел дальше позиции левого мелкобуржуазного демократа. Ни
один не выдержал исторического экзамена.
Я приехал в Петербург на месяц позже Ленина. Ровно на этот срок задержал
меня в Канаде Ллойд-Джордж. Я застал уже обстановку в партии существенно
изменившейся. Ленин апеллировал к партийной массе против горе-вождей. Он
повел систематическую борьбу против тех "старых большевиков, которые - как
он писал в те дни - не раз уже играли печальную роль в истории нашей партии,
повторяя бессмысленно заученную формулу, вместо изучения своеобразия новой
живой действительности". Каменев и Рыков пытались сопротивляться. Сталин
молча отошел в сторону. Нет ни одной статьи того времени, где Сталин сделал
бы попытку оценить свою вчерашнюю политику и проложить себе путь к
ленин-ской позиции. Он просто замолчал. Он был слишком скомпрометирован
своим злосчастным руководством в течение первого месяца революции. Он
предпочел отойти в тень. Он нигде не выступал в защиту ленинских взглядов.
Он уклонялся и выжидал. В самые ответственные месяцы теоретической и
политической подготовки к перевороту Сталин политически просто не
существовал.
Ко времени моего приезда в стране было еще много социал-демократических
организаций, объединявших большевиков с меньшевиками. Это был естественный
вывод из той позиции, которую Сталин, Каменев и другие занимали не только в
начале революции, но и во время войны, хотя, надо признать, что позиция
Сталина во время войны никому не известна: этому немаловажному вопросу он не
посвятил ни одной строки. Сейчас коминтерновские ученики всего мира -
комсомольцы Скандинавии и пионеры Австралии - повторяют и заучивают, что
Троцкий в августе 1912 г. сделал попытку объединить большевиков с
меньшевиками. Но зато нигде ни единым словом не упоминается, что Сталин в
марте 1917 г. проповедовал объединение с партией Церетели и что фактически
до середины 1917 г. Ленину не удалось еще высвободить окончательно партию из
того болота, куда ее втащили тогдашние временные руководители, нынешние
эпигоны. То обстоятельство, что ни один из них не понимал в начале революции
ее смысла и направления, изображается теперь, как особая диалектическая
глубина, в противовес ереси троцкизма, который осмелился не только понять
вчерашний день, но и предвидеть завтрашний.
Когда, по приезде в Петербург, я сказал Каменеву, что меня ничто не
отделяет от знаменитых "апрельских тезисов" Ленина, определивших новый курс
партии, Каменев ответил только: "Еще бы!" Прежде чем я формально вошел в
партию, я участвовал в выработке важнейших документов большевизма. Никому не
приходило в голову спрашивать, отказался ли я от "троцкизма", как тысячи раз
спрашивали в период эпигонского упадка Кашены, Тельманы и прочие прихвостни
Октябрь-ской революции. Если в то время и можно было наткнуться на
противопоставление троцкизма ленинизму, то только в том смысле, что на
верхушке партии в течение апреля месяца обвиняли Ленина в троцкизме. Каменев
это делал открыто и настойчиво. Другие - более осторожно и закулисно.
Десятки "старых большевиков" говорили мне после моего приезда в Россию:
"Теперь на вашей улице праздник". Я вынужден был доказывать им, что Ленин не
"переходил" на мою позицию, а развивал свою собственную и что ход развития,
заменив алгебру арифметикой, обнаружил тождество наших взглядов. Так оно и
было на деле.
В те первые наши свидания, а еще более после июльских дней Ленин
производил впечатление высшей сосредоточенности, страшной внутренней
собранности - под покровом спокойствия и "прозаической" простоты. Керенщина
казалась в те дни всемогущей. Большевизм представлялся "ничтожной кучкой".
Так его официально третировали. Партия сама еще не сознавала своей
завтрашней силы. И в то же время Ленин уверенно вел ее к величайшим задачам.
Я впрягся в работу и помогал ему.
За два месяца до октябрьского переворота я писал: "Интернационализм для
нас не отвлеченная идея, существующая только для того, чтобы при каждом
подходящем случае изменять ей (как для Церетели или Чернова), а
непосредственно руководящий, глубоко практический принцип. Прочный, решающий
успех немыслим для нас вне европейской революции". Рядом с именами Церетели
и Чернова я не мог тогда еще поставить имя Сталина, философа социализма в
отдельной стране. Я заканчивал свою статью словами: "Перманентная революция
против перманентной бойни! Такова борьба, в которой ставкой является судьба
человечества". Это было напечатано в центральном органе нашей партии 7
сентября и затем переиздано отдельной брошюрой. Почему молчали мои нынешние
критики по поводу еретического лозунга перманентной революции? Где они были?
Одни осторожно выжидали, оглядываясь по сторонам, как Сталин, другие
спрятались под стол, как Зиновьев. Но важнее другой вопрос: как мог молча
терпеть мою еретическую пропаганду Ленин? В вопросах теории он не знал ни
попустительства, ни снисхождения. Как же он сносил проповедь "троцкизма" в
центральном органе партии?
1 ноября 1917 г. на заседании петроградского комитета - протокол во всех
отношениях исторического заседания скрывается до сих пор - Ленин сказал, что
после того, как Троцкий убедился в невозможности единства с меньшевиками,
"не было лучшего большевика". Он этим ясно показал, притом не в первый раз,
что не теория перманентной революции отделяла нас, а более узкий, хотя и
очень важный вопрос об отношении к меньшевизму.
Оглядываясь через два года после переворота назад, Ленин писал: "В момент
завоевания власти и создания Советской республики большевизм привлек к себе
все лучшее из близких ему течений социалистической мысли". Может ли быть
хоть тень сомнения в том, что, говоря столь подчеркнуто о лучших
представителях наиболее близких большевизму течений, Ленин в первую голову
имел в виду то самое, что теперь именуют "историческим троцкизмом". Ибо
какое же другое течение было ближе большевизму, чем то, которое я
представлял? И кого другого имел Ленин в виду? Может быть, Марселя Кашена?
Или Тельмана? Для Ленина, когда он обозревал прошлое развитие партии в
целом, троцкизм был не враждебным и чуждым, а, наоборот, наиболее близким
большевизму течением социалистической мысли.
Действительный ход идейного развития не имел, как видим, ничего общего с
той лживой карикатурой, которую создали эпигоны, воспользовавшись смертью
Ленина и всплеском реакции.
У ВЛАСТИ
Те дни были необыкновенными днями и в жизни страны, и в личной жизни.
Напряжение социальных страстей, как и личных сил, достигало высшей точки.
Массы
...Закладка в соц.сетях
