Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...лов
стало ясно, что это враг. Ленин назвал его "тупицей". Это было жестокое
название, но меткое. Церетели был даровитой и честной ограниченностью.
Керенского Ленин назвал хвастунишкой. К этому немногое можно прибавить и
сейчас. Керенский был и остался случайной фигурой, временщиком исторической
минуты. Каждая новая могучая волна революции, вовлекающая девственные, еще
не разборчивые массы, неизбежно поднимает вверх таких героев на час, которые
сейчас же слепнут от собственного блеска. Керенский вел свою преемственность
от Гапона и Хрусталева. Он персонифицировал случайное в закономерном. Его
лучшие речи были лишь пышным толчением воды в ступе. В 1917 г. эта вода
кипела, и от нее шел пар. Волны пара казались ореолом.
Скобелев входил в политику в Вене, где он был студентом, под моим
руководством. От редакции венской "Правды" он уезжал к себе на Кавказ, чтоб
попробовать пройти в IV Думу. Это удалось. В Думе Скобелев попал под влияние
меньшевиков и вместе с ними вошел впоследствии в Февральскую революцию. Наша
связь давно оборвалась. Я застал его в Петрограде свежеиспеченным министром
труда. Он размашисто подошел ко мне в Исполкоме с вопросом, что я об "этом"
думаю. Я ответил: "Думаю, что мы скоро с вами справимся". Не так давно
Скобелев смеясь напоминал мне об этом дружеском прогнозе, который
осуществился шесть месяцев спустя. Довольно скоро после октябрьской победы
Скобелев объявил себя большевиком. Мы с Лениным были против его принятия в
партию. Сейчас он, конечно, сталинец. По этой части все в порядке.
Мы поселились с женой и детьми в каких-то "Киевских номерах", в одной
комнате, да и той добились не сразу. На второй день к нам явился офицер во
всем великолепии. "Не узнаете?" Я не узнавал. "Логинов". Тогда из-под
нарядного офицера выступил в памяти молодой слесарь 1905 г.
Он состоял в боевой дружине, сражался из-за тумб с городо-выми и был ко
мне привязан горячей молодой привязанностью. После 1905 г. я потерял его из
виду. Только теперь я узнал от него, что на самом деле он был не пролетарием
Логиновым, а студентом-технологом Серебровским из богатой семьи, но в годы
молодости хорошо ассимилировался в рабочей среде. В период реакции он стал
инженером, давно отошел от революции и во время войны был правительственным
директором двух крупнейших заводов в Петрограде. Февральская революция
слегка встряхнула его, он вспомнил прошлое. О моем возвращении он узнал из
газет. Теперь он стоял предо мною и горячо требовал, чтоб я поселился с
семьей у него на квартире, и притом сейчас, немедленно. Поколебавшись, мы
согласились. Это была огромная и богатая квартира директора, в которой
Серебровский жил со своей молодой женой. Детей не было. Все было готово. В
полуголодном, развалившемся городе мы почувствовали себя как в раю. Но дело
сразу ухудшилось, когда разговор перешел на политику. Серебровский был
патриот. Как обнаружилось позже, он питал злобную ненависть к большевикам и
считал Ленина немецким агентом. Натолкнувшись с первых слов на отпор, он,
правда, сразу стал осторожнее. Но совместная жизнь с ним была для нас
невозможна. Мы покинули квартиру гостеприимных, но чуждых нам людей и
вернулись в комнату "Киевских номеров". Серебровский после того еще раз
залучил мальчиков к себе в гости. Он угощал их чаем с вареньем, и мальчики
благодарно рассказывали ему о выступлении Ленина на митинге. Их лица
раскраснелись, они были довольны беседой и вареньем. "Да ведь Ленин немецкий
шпион", - заявил им хозяин. Что такое? Неужели, эти слова были произнесены?
Мальчики бросили чай с вареньем. Они вскочили на ноги. "Ну, уж это -
свинство", - заявил старший. Он не нашел в своем словаре другого слова,
которое достаточно отвечало бы обстановке. Тут наступила очередь хозяина
удариться в обиду. На этом знакомство прекратилось. После нашей победы в
Октябре я привлек Серебровского к советской работе. Как многие другие, он
через советскую службу вошел в партию. Сейчас это член сталинского ЦК
партии, одна из опор режима. Если в 1905 г. он сходил за пролетария, то
теперь несравненно легче сходит за большевика.
После "июльских дней", о которых еще речь впереди, клевета против
большевиков заливала улицы столицы. Я был арестован правительством
Керенского и через два месяца после возвращения из эмиграции снова оказался
в хорошо знакомых "Крестах". Полковник Моррис из Амхерста с удовольствием
прочитал об этом в своей утренней газете, и он был в этом чувстве не одинок.
Но мальчики были недовольны. Что это за революция, упрекали они мать, если
папу сажают то в концентрационный лагерь, то в тюрьму? Мать соглашалась с
ними, что это еще не настоящая революция. Но горькие капельки скептицизма
заползали к ним в душу.
После выхода из тюрьмы "революционной демократии" мы поселились в
маленькой квартире, которую сдавала вдова либерального журналиста, в большом
буржуазном доме. Подготовка к октябрьскому перевороту шла полным ходом. Я
стал председателем Петроградского Совета. Имя мое склонялось печатью на все
лады. В доме нас все больше окружала стена вражды и ненависти. Наша кухарка
Анна Осиповна подвергалась атаке хозяек, когда являлась в домовой комитет за
хлебом. Сына моего травили в школе, называя его, по отцу, "председателем".
Когда жена возвращалась со службы из профессионального союза
деревообделочников, старший дворник провожал ее ненавидящими глазами.
Подниматься по лестнице было пыткой. Хозяйка квартиры все чаще справлялась
по телефону, не разгромлена ли ее мебель. Мы хотели переехать, но куда?
Квартир в городе не было. Положение становилось все более невыносимым. Но
вот в один, поистине прекрасный день квартирная блокада прекратилась, точно
кто-нибудь снял ее всемогущей рукой. Старший дворник при встрече с моей
женой поклонился ей тем поклоном, на который имели право только самые
влиятельные жильцы. В домовом комитете стали выдавать хлеб без задержки и
угроз. Перед нашим носом никто не захлопывал больше с грохотом дверь. Кто
сделал все это, какой чародей? Это сделал Николай Маркин. О нем надо
сказать, потому что через него - через коллективного Маркина - победила
Октябрьская революция.
Маркин был матрос Балтийского флота, артиллерист и большевик. Он не сразу
обнаружился. Высовываться вперед было совсем не в его характере. Маркин не
был оратором, слово давалось ему с трудом. Кроме того, он был застенчив и
угрюм - угрюмостью загнанной внутрь силы. Маркин был сделан из одного куска,
и притом из настоящего материала. Я не знал о его существовании, когда он
уже взял на себя заботу о моей семье. Он познакомился с мальчиками, угощал
их в буфете Смольного чаем и бутербродами и вообще доставлял им маленькие
радости, на которые было так скупо то суровое время. Он приходил незаметно
справляться, все ли в порядке. Я не подозревал о его существовании. От
мальчиков, от Анны Осиповны он узнал, что мы живем во вражьем стане. Маркин
заглянул к старшему дворнику и в домовой комитет, притом, кажется, не один,
а с группой матросов. Он, должно быть, нашел какие-то очень убедительные
слова, потому что все вокруг нас сразу изменилось. Еще до октябрьского
переворота в нашем буржуазном доме установилась, так сказать, диктатура
пролетариата. Только позже мы узнали, что это сделал приятель наших детей,
матрос-балтиец.
Враждебный нам ЦИК, опираясь на собственников типографий, отнял у
Петроградского Совета газету, как только Совет стал большевистским. Нужна
была новая газета. Я привлек Маркина. Он исчез, потонул, побывал, где нужно,
сказал, что нужно, типографам, и в несколько дней у нас возникла газета. Мы
назвали ее "Рабочий и Солдат". Маркин сидел день и ночь в редакции,
налаживая дело. В октябрьские дни крепко сколоченная фигура Маркина со
смуглой угрюмой головой всегда обнаруживалась в самых опасных местах и в
самые нужные часы. У меня Маркин появлялся только для того, чтоб сообщить,
что все в порядке и - не нужно ли чего. Маркин расширял свой опыт - он
устанавливал диктатуру пролетариата в Петрограде.
Начались нападения уличных отбросов на богатые винные склады столицы и
дворов. Кто-то руководил этим опасным движением, пытаясь алкогольным
пламенем поджечь революцию. Маркин сразу почуял опасность и вступил в бой.
Он охранял, а где невозможно было, разрушал склады. В высоких сапогах он
бродил по колени в дорогом вине вперемешку с осколками стекла. Вино стекало
по канавам в Неву, пропитывая снег. Пропойцы лакали прямо из канав. Маркин с
револьвером в руках боролся за трезвый Октябрь. Промокший насквозь и
пропахший букетом лучших вин, возвращался он домой, где его с замиранием
сердца ждали два мальчика. Маркин отбил алкогольный приступ контрреволюции.
Когда на меня легло министерство иностранных дел, невозможно было,
казалось, подступиться к делу. Начиная с товарищей министра, кончая
переписчицами, все участвовали в саботаже. Шкафы были заперты. Ключей не
было. Я обратился к Маркину, который знал секрет прямого действия. Два-три
дипломата посидели сутки взаперти, и на другой день Маркин принес ключи и
пригласил меня в министерство. Но я был занят в Смольном общими задачами
революции. Тогда Маркин стал на время негласным министром иностранных дел.
Он сразу разобрался по-своему в механизме комиссариата, производил твердой
рукой чистку родовитых и вороватых дипломатов, устраивал по-новому
канцелярию, конфисковал в пользу беспризорных контрабанду, продолжавшую
поступать в дипломатических вализах из-за границы, отбирал наиболее
поучительные тайные документы и издавал их за своей ответственностью и со
своими примечаниями отдельными брошюрами. Маркин не имел академического
значка и даже писал не без ошибок. Его примечания поражали иногда
неожиданностью мысли. Но в общем Маркин крепко забивал свои дипломатические
гвозди и как раз там, где следовало. Барон Кюльман и граф Чернин с жадностью
набрасывались в Брест-Литовске на желтые книжки Маркина.
Потом началась гражданская война. Маркин затыкал бреши, которых было
много. Теперь он устанавливал диктатуру далеко на Востоке. Маркин командовал
флотилией на Волге и гнал врага. Когда я узнавал, что в опасном месте
Маркин, на душе становилось спокойнее и теплее. Но пробил час. На Каме
вражеская пуля догнала Николая Георгиевича Маркина и свалила его с крепких
морских ног. Точно гранитная колонна обрушилась предо мною, когда пришла
телеграмма о его гибели. На столике детей стояла его карточка, в матросской
фуражке с ленточками. "Мальчики, мальчики, Маркин убит!" И сейчас помню два
бледных лица, сведенных судорогой неожиданной боли. С мальчиками угрюмый
Николай был на равной ноге. Он посвящал их в свои замыслы и в свою жизнь.
Девятилетнему Сереже он рассказывал со слезами, что женщина, которую он
давно и крепко любил, покинула его и что поэтому у него бывает черно и
мрачно на душе. Сережа испуганным шепотом и со слезами поверял эту тайну
матери. И этот нежный друг, который, как ровня, открывал им свою душу, был в
то же время старый морской волк и революционер, насквозь герой, как в самой
чудесной сказке. Неужели же погиб тот самый Маркин, который учил их в
подвале министерства стрелять из бульдога и карабина? Два маленьких тела
содрогались под одеялами в тиши ночи, после того как пришла черная весть.
Только мать слышала безутешные слезы.
Жизнь кружилась в вихре митингов. Я застал в Петербурге всех ораторов
революции с осипшими голосами или совсем без голоса. Революция 1905 г.
научила меня осторожному обращению с собственным горлом. Благодаря этому я
почти не выходил из строя. Митинги шли на заводах, в учебных заведениях, в
театрах, в цирках, на улицах и на площадях. Я возвращался обессиленный за
полночь, открывал в тревожном полусне самые лучшие доводы против
политических противников, а часов в семь утра, иногда раньше, меня вырывал
из сна ненавистный, невыносимый стук в дверь: меня вызывали на митинг в
Петергоф или кронштадтцы присылали за мной катер. Каждый раз казалось, что
этого нового митинга мне уже не поднять. Но открывался какой-то нервный
резерв, я говорил час, иногда два, а во время речи меня уже окружало плотное
кольцо делегаций с других заводов или районов. Оказывалось, что в трех или
пяти местах ждут тысячи рабочих, ждут час, два, три. Как терпеливо ждала в
те дни нового слова пробужденная масса.
Особое место занимали митинги в цирке Модерн. К этим митингам не только у
меня, но и у противников было особое отношение. Они считали цирк моей
твердыней и никогда не пытались выступать в нем. Зато, когда я атаковал в
Совете соглашателей, меня нередко прерывали злобные крики: "Здесь вам не
цирк Модерн!" Это стало в своем роде припевом. Я выступал в цирке обычно по
вечерам, иногда совсем ночью. Слушателями были рабочие, солдаты,
труженицы-матери, подростки улицы, угнетенные низы столицы. Каждый
квадратный вершок бывал занят, каждое человеческое тело уплотнено. Мальчики
сидели на спине отцов. Младенцы сосали материнскую грудь. Никто не курил.
Галереи каждую минуту грозили обрушиться под непосильной человеческой
тяжестью. Я попадал на трибуну через узкую траншею тел, иногда на руках.
Воздух, напряженный от дыхания, взрывался криками, особыми страстными
воплями цирка Модерн. Вокруг меня и надо мною были плотно прижатые локти,
груди, головы. Я говорил как бы из теплой пещеры человеческих тел. Когда я
делал широкий жест, я непременно задевал кого-нибудь, и ответное благодарное
движение давало мне понять, чтоб я не огорчался, не отрывался, а продолжал.
Никакая усталость не могла устоять перед электрическим напряжением этого
страстного человеческого скопища. Оно хотело знать, понять, найти свой путь.
Моментами казалось, что ощущаешь губами требовательную пытливость этой
слившейся воедино толпы. Тогда намеченные заранее доводы и слова
поддавались, отступали под повелительным нажимом сочувствия, а из-под спуда
выходили во всеоружии другие слова, другие доводы, неожиданные для оратора,
но нужные массе. И тогда чудилось, будто сам слушаешь оратора чуть-чуть со
стороны, не поспеваешь за ним мыслью и тревожишься только, чтоб он, как
сомнамбула, не сорвался с карниза от голоса твоего резонерства. Таков был
цирк Модерн. У него было свое лицо, пламенное, нежное и неистовое. Младенцы
мирно сосали груди, из которых исходили крики привета или угрозы. Сама толпа
еще походила на младенца, который прилип пересохшими губами к соскам
революции. Но этот младенец быстро мужал. Уйти из цирка Модерн было еще
труднее, чем войти в него. Толпа не хотела нарушать своей слитности. Она не
расходилась. В полузабытьи истощения сил приходилось плыть к выходу на
бесчисленных руках над головами толпы. Иногда я узнавал в ней лица своих
двух девочек. Они жили по соседству со своей матерью. Старшей шел
шестнадцатый год, младшей - пятнадцатый. Я едва успевал кивнуть навстречу их
взволнованным глазам или сжать на ходу нежную, горячую руку. И толпа уже
снова разрывала нас. Когда я оказывался за воротами, цирк трогался вслед.
Ночная улица оживала криками и топотом шагов. Какие-то ворота открываются,
поглощают меня и захлопываются снова. Это друзья втолкнули меня во дворец
балерины Кшесинской, построенный ей Николаем II. Здесь укрепился центральный
штаб большевиков, и на шелковой мебели заседают серые шинели, попирая
тяжелыми сапогами давно не лощенный пол. Здесь можно переждать, покуда
разойдется толпа, и тронуться дальше.
Проходя после митинга по пустынным улицам, я улавливаю за собою шаги.
Вчера было то же, и, кажется, третьего дня. С рукою на браунинге я делаю
крутой поворот и несколько шагов назад. "Что вам нужно?" - спрашиваю я
грозно. Предо мною молодое преданное лицо. "Позвольте охранять вас, в цирк
приходят и враги". Это был студент Познанский. С того времени он не
разлучался со мною. Познанский все годы революции состоял при мне для
поручений, самых разнообразных, но всегда ответственных. Он заботился о
личной охране, создавал походный секретариат, разыскивал забытые военные
склады, добывал нужные книги, строил из ничего маршевые эскадроны, сражался
на фронте, а потом в рядах оппозиции. Сейчас он в ссылке. Надеюсь, что
будущее еще сведет нас.
3 декабря я делал в цирке Модерн доклад о деятельности советского
правительства. Я объяснял значение опубликования дипломатической переписки
царизма и Керенского. Я рассказывал своим верным слушателям, как в ответ на
мои слова о том, что не может народ проливать свою кровь за договоры,
которых он не заключал, не читал и не видал, соглашатели в Совете кричали
мне: не говорите с нами таким языком, здесь вам не цирк Модерн. И я повторяю
свой ответ соглашателям: у меня есть одна речь, один язык революционера, им
я говорю на митингах с народом и буду говорить с союзниками и с германцами.
Тут газетный отчет отмечает шумные аплодисменты. Связь моя с цирком Модерн
порвалась только в феврале, когда я переехал в Москву.
Глава XXV
О КЛЕВЕТНИКАХ
В начале мая 1917 г., когда я прибыл в Петроград, кампания по поводу
"пломбированного" вагона, в котором приехал Ленин, была в полном ходу.
Новенькие, с иголочки министры-социалисты находились в союзе с
Ллойд-Джорджем, который не пускал Ленина в Россию. И те же господа травили
Ленина за то, что он проехал через Германию. Опыт моего путешествия дополнял
опыт Ленина в качестве доказательства от обратного. Это не помешало мне
стать объектом той же клеветы. Первым пустил ее в оборот Бьюкенен. В форме
открытого письма министру иностранных дел - в мае это был уже Терещенко, а
не Милюков - я опубликовал описание моей атлантической одиссеи. Вывод имел
форму такого вопроса:
Считаете ли вы, г. министр, в порядке вещей тот факт, что Англия
представлена лицом, запятнавшим себя столь бесстыдной клеветой и не
ударившим после того пальцем о палец для собственной реабилитации?
Ответа не последовало. Я его и не ждал. Но за союзного посла вступилась
газета Милюкова, повторившая обвинение уже за собственный счет. Я решил
пригвоздить клеветников как можно торжественнее. Шел I Всероссийский съезд
Советов. 5 июня зал был переполнен свыше всякой меры. Я взял в конце
заседания слово по личному вопросу. Вот как изображала на другой день газета
Горького, враждебная большевикам, мои заключительные слова и весь вообще
эпизод:
Милюков обвиняет нас в том, что мы - агенты-наемники германского
правительства. С этой трибуны революционной демократии я обращаюсь к честной
русской печати (Троцкий поворачивается к столу журналистов) с просьбой,
чтобы мои слова были воспроизведены: до тех пор, пока Милюков не снимет
этого обвинения, на его лбу останется печать бесчестного клеветника.
Произнесенное с силой и достоинством заявление Троцкого встречает
единодушную овацию всего зала. Весь съезд, без различия фракций, бурно
аплодирует в течение нескольких минут.
Не нужно забывать, что съезд на девять десятых состоял из наших
противников. Но этот успех, как показали дальнейшие события, имел мимолетный
характер. Это был своего рода парадокс парламентаризма.
"Речь" попыталась поднять перчатку, сообщив на другой день, что я от
германского патриотического ферейна (союз. - Ред.) получил 10 000 долларов
для ликвидации Временного правительства. Это было, по крайней мере, ясно.
Дело в том, что за два дня до моего отъезда в Европу немецкие рабочие,
которым я не раз читал доклады, совместно с американскими, русскими,
латышскими, еврейскими, литовскими и финскими друзьями и сторонниками
устроили мне прощальный митинг, на котором производился сбор на русскую
революцию. Сбор дал 310 долларов. В счет этой суммы немецкие рабочие внесли
через своего председателя 100 долларов. Переданные в мое распоряжение 310
долларов я на другой же день, с согласия организаторов митинга, распределил
между пятью возвращавшимися в Россию эмигрантами, которым не хватало денег
на проезд. Такова была история "10 000 долларов". Я рассказал ее тогда же в
газете Горького "Новая жизнь" (27 июня), закончив таким нравоучением:
Для того чтобы на будущие времена ввести необходимый поправочный
коэффициент в измышления обо мне гг. лжецов, клеветников, кадетских
газетчиков и негодяев вообще, считаю полезным заявить, что за всю свою жизнь
я не имел единовременно в своем распоряжении не только 10 000 долларов, но и
одной десятой части этой суммы. Подобное признание может, правда, гораздо
основательнее погубить мою репутацию в глазах кадетской аудитории, чем все
инсинуации г. Милюкова. Но я давно примирился с мыслью прожить свою жизнь
без знаков одобрения со стороны либеральных буржуа.
После этого кляуза притихла. Я подвел итоги всей кампании в брошюре
"Клеветникам!" и сдал ее в печать. Через неделю разразились июльские дни, а
23 июля я был заключен Временным правительством в тюрьму по обвинению в
службе германскому кайзеру. Следствие вели испытанные судебные деятели
царского режима. Они не привыкли церемониться ни с фактами, ни с доводами.
Да и время было слишком горячее. Когда я ознакомился со следственным
материалом, возмущение, вызванное подлостью обвинения, смягчалось только
смехом, вызывавшимся его беспомощной глупостью. Вот что я написал в
протоколе предварительного следствия от 1 сентября.
Ввиду того что первый же оглашенный документ (показание прапорщика
Ермоленко), который играл до сих пор главную роль в предпринятой при
содействии некоторых членов судебного ведомства травле против моей партии и
меня лично, является несомненным плодом сознательной фабрикации,
рассчитанной не на выяснение обстоятельств дела, а на его злостное
затемнение; ввиду того что в этом документе г. следователем Александровым с
явной преднамеренностью обойдены те важнейшие вопросы и обстоятельства,
выяснение которых должно было бы неминуемо вскрыть всю фальшь показаний
неизвестного мне Ермоленко; ввиду всего этого я считал бы политически и
нравственно унизительным для себя участвовать в следственном процессе,
сохраняя за собой тем большее право раскрыть подлинную сущность обвинения
перед общественным мнением страны всеми теми средствами, какие будут в моем
распоряжении.
Обвинение скоро потонуло в больших событиях, которые поглотили не только
следователей, но и всю старую Россию с ее "новыми" героями типа Керенского.
Я не думал, что мне придется возвращаться к этой теме. Но нашелся
писатель, который поднял и поддержал старую клевету в 1928 г. Имя писателя -
Керенский. В 1928 г., т.е. через 11 лет после неожиданно поднявших и
закономерно смывших его революционных событий, Керенский уверяет, что Ленин
и другие большевики являлись агентами немецкого правительства, находились в
связи с немецким штабом, получали от него денежные суммы и выполняли его
тайные поручения в целях поражения русской армии и расчленения русского
государства. Все это изложено на десятках страниц этой смехотворной книги,
особенно же на страницах 290-310. Я достаточно ясно представлял себе
умственный и нравственный рост Керенского по событиям 1917 г., и тем не
менее я ни за что не поверил бы, что он способен ныне, после всего, что
произошло, отважиться на такое "обвинение". Однако факт налицо.
Керенский пишет: "Измена Ленина России, совершенная в момент высшего
напряжения войны, является безупречно установленным, неоспоримым
историческим фактом" (стр. 293). Кто же и где доставил эти безупречные
доказательства? Керенский начинает с широковещательного рассказа о том, что
немецкий штаб подбирал в среде русских пленных кандидатов в шпионы и
подбрасывал их в состав русских армий. Один из таких шпионов, действительных
или мнимых (нередко они сами не знали этого), явился непосредственно к
Керенскому, чтобы раскрыть ему всю технику немецкого шпионажа. Но, замечает
меланхолически Керенский, эти "разоблачения" не имели какого-либо особенного
значения" (стр. 295). Вот именно! Даже из изложения Керенского ясно, что
какой-то мелкий авантюрист попытался поводить его за нос. Имел ли этот
эпизод какое-либо отношение к Ленину и большевикам вообще? Никакого. Зачем
же он нам о нем рассказывает? Чтобы раздуть свое повествование и придать
важности дальнейшим своим разоблачениям.
Да, говорит он, первый случай не имел значения, но зато из другого
источника мы получили информацию "высокой ценности", и эта информация
"окончательно доказала, что между большевиками и немецким штабом
существовала связь" (стр. 295). Заметьте: окончательно доказала. Дальше
следует: "Также и средства, и пути, при помощи которых поддерживались эти
связи, могли быть установлены" (стр. 295). Могли быть установлены? Это
звучит двусмысленно. Были ли они установлены? Мы все это сейчас узнаем.
Немножко терпения: 11 лет вызревало это разоблачение в духовных глубинах
творца.
"В апреле явился в ставку к генералу Алексееву укр
...Закладка в соц.сетях
