Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...сказал чего лишнего товарищам и как бы
не накликать беды. Когда же в речах старших попадались случайные ссылки на
события революционного движения, например: "Это было в год убийства
Александра II", то это звучало таким прошлым, как если бы сказать: это было
в год открытия Америки Колумбом. Среда, окружавшая меня, была аполитичной.
Ни политических взглядов, ни даже потребности иметь их у меня в школьные
годы не было. Но безотчетные стремления мои были оппозиционными. Была
глубокая неприязнь к существующему строю, к несправедливости, к произволу.
Откуда? Из условий эпохи Александра III, из полицейского самоуправства,
помещичьей эксплуатации, чиновничьего взяточничества, национальных
ограничений, из несправедливостей в училище и на улице, из близких связей с
крестьянскими мальчиками, прислугой, рабочими, из разговоров в мастерской,
из гуманного духа в семье Шпенцера, из чтения стихов Некрасова и всяких
других книг, изо всей вообще общественной атмосферы. Эти оппозиционные
настроения я сам для себя резко обнаружил в соприкосновении с двумя
товарищами по классу: Родзевичем и Кологривовым.
Владимир Родзевич был сын полковника и одно время шел вторым учеником. Он
настоял у родителей, чтобы ему разрешили пригласить меня на воскресенье.
Меня приняли суховато, но хорошо. Полковник и полковница говорили со мной
мало и как бы испытующе. За те три-четыре часа, что я провел в семье
Родзевича, я раза два натолкнулся на что-то чуждое и беспокоящее, даже
враждебное: это когда вскользь касались религии или власти. Был в семье тон
консервативного благочестия, который я почувствовал, как толчок в грудь.
Владимира ко мне родители не пустили, и связь наша оборвалась. После первой
революции в Одессе достигло большой популярности имя черносотенца Родзевича,
вероятно, одного из членов этой семьи.
Еще резче вышло это с Кологривовым. Он поступил сразу во второй класс, на
второе полугодие и выделялся в классе как чужак, высокий и нескладный.
Прилежания он был необыкновенного. Где и что можно было, заучивал назубок. В
течение первого же месяца он совсем зазубрился. Когда его к карте вызвал
учитель географии, Кологривов, не дожидаясь вопроса, начал сразу: "Иисус
Христос заповедал миру". Дело в том, что после географии предстоял урок
"закона божьего". В разговоре с этим Кологривовым, который не без
почтительности относился ко мне как к первому ученику, я высказал какое-то
критическое суждение не то о директоре, не то еще о ком-то. "Разве так можно
говорить о директоре?" - спросил с искренним возмущением Кологривов. "А
почему же нет?" - с еще более искренним удивлением возразил я. "Да ведь он
же начальник. Если начальник. прикажет тебе на голове ходить, то ты обязан
ходить, а не критиковать". Он так именно и сказал. Эта законченная формула
поразила меня. Я тогда не догадался, что мальчик повторил лишь то, что не
раз, очевидно, слышал в своей крепостнической семье. И хоть своих взглядов у
меня не было, но я почувствовал, что есть такие взгляды, которых я не могу
принять так же, как не могу есть червивую пищу.
Параллельно с глухой враждой к политическому режиму России складывалась
незаметным образом идеализация заграницы - Западной Европы и Америки. По
отдельным замечаниям и обрывкам, дополненным воображением, создавалось
представление о высокой, равномерной, всех без изъятия охватывающей
культуре. Позже с этим связалось представление об идеальной демократии.
Молодой рационализм говорил, что если что-нибудь понято, то, значит, и
осуществлено. Поэтому казалось невероятным, что в Европе могут быть
суеверия, что церковь может играть там большую роль, что в Америке могут
преследовать чернокожих. Эта идеализация, незаметно всосанная из окружающей
мещански-либеральной среды, держалась и позже, когда я стал уже проникаться
революционными взглядами. Я бы, вероятно, очень удивился, если бы услышал в
те годы, - если б мог услышать, - что германская республика, увенчанная
социал-демократическим правительством, допускает монархистов, но отказывает
революционерам в праве убежища. С того времени я, к счастью, многому
перестал удивляться. Жизнь выколотила из меня рационализм и научила меня
диалектике. Даже Герман Мюллер не способен меня удивить.
Глава VI
ПЕРЕЛОМ
Политическое развитие России с середины прошлого века измерялось
десятилетиями. Шестидесятые годы - после крымской кампании - были эпохой
просветительства, нашим коротким XVIII столетием. В следующее десятилетие
интеллигенция попыталась уже сделать практические выводы из идей
просветительства: она начала с хождения в народ с революционной пропагандой
и закончила терроризмом. Семидесятые годы вошли в историю как годы "Народной
воли" по преимуществу. Лучшие элементы поколения сгорели в огне динамитной
борьбы. Враг удержал все свои позиции. Наступило десятилетие упадка,
разочарования, пессимизма, религиозных и моральных исканий - восьмидесятые
годы. Под покровом реакции шла, однако, глухая работа сил капитализма.
Девяностые годы приносят с собою рабочие стачки и марксистские идеи. Новый
подъем достигает своей кульминации в первом десятилетии нового века: это
1905 г.
Восьмидесятые годы стояли под знаком обер-прокурора святейшего синода
Победоносцева, классика самодержавной власти и всеобщей неподвижности.
Либералы считали его чистым типом бюрократа, не знающего жизни. Но это было
не так. Победоносцев оценивал противоречия, кроющиеся в нед-рах народной
жизни, куда трезвее и серьезнее, чем либералы. Он понимал, что если ослабить
гайки, то напором снизу сорвет социальную крышку целиком и тогда развеется
прахом все то, что не только Победоносцев, но и либералы считали устоями
культуры и морали. Победоносцев по-своему видел глубже либералов. Не его
вина, если исторический процесс оказался могущественнее той византийской
системы, которую с такой энергией защищал вдохновитель Александра III и
Николая II.
В глухие восьмидесятые годы, когда либералам казалось, что все замерло,
Победоносцев чувствовал под ногами мертвую зыбь и глухие подземные толчки.
Он не был спокоен в самые спокойные годы царствования Александра III.
"Тяжело было и есть, горько сказать, и еще будет - так писал он своим
доверенным людям. - У меня тягота не спадает с души, потому что я вижу и
чувствую ежечасно, каков дух времени и каковы люди стали... Сравнивая
настоящее с давно прошедшим, чувствуем, что живем в каком-то ином мире, где
все идет вспять к первобытному хаосу, - и мы, посреди всего этого брожения,
чувствуем себя бессильными". Победоносцеву довелось дожить до 1905 г., когда
столь страшившие его подземные силы вырвались наружу и первые глубокие
трещины прошли через фундамент и капитальные стены всего старого здания.
Официальным годом политического перелома в стране считается 1891 г.,
ознаменовавшийся неурожаем и голодом. Новое десятилетие не только в России
вращалось вокруг рабочего вопроса. В 1901 г. германская социалистическая
партия приняла в Эрфурте свою программу. Папа Лев XIII выпустил энциклику,
посвященную положению рабочих. Вильгельм носился с социальными идеями, в
которых сумасбродное невежество сочеталось с бюрократической романтикой.
Сближение царя с Францией обеспечило приток капиталов в Россию. Назначение
Витте министром финансов открыло эру промышленного протекционизма. Бурное
развитие капитализма порождало тот самый "дух времени", который томил
Победоносцева грозными предчувствиями.
Политический сдвиг в сторону активности обнаружился прежде всего в кругах
интеллигенции. Все чаще и решительнее стали выступать молодые марксисты.
Одновременно начало пробуждаться и уснувшее народничество. В 1893 г. вышла
первая легальная марксистская книжка, принадлежавшая перу Струве. Мне шел
тогда 14-й год, я был еще далек от этих вопросов.
В 1894 г. умер Александр III. Как всегда в таких случаях, либеральные
надежды пытались найти опору в наследнике. Он ответил пинком ноги. На приеме
земцев молодой царь назвал конституционные надежды "бессмысленными
мечтаниями". Эта речь была напечатана во всех газетах. Из уст в уста
передавали, будто в бумажке, с которой считывал царь свою речь, написано
было: "беспочвенные мечтания", но от волнения царь сказал грубее, чем хотел.
Мне было в это время 15 лет. Я был безотчетно на стороне бессмысленных
мечтаний, а не на стороне царя. Я смутно верил в постепенное
совершенствование, которое должно отсталую Россию приблизить к передовой
Европе. Дальше этого мои политические идеи не шли.
Торговая, разноплеменная, пестрая, крикливая Одесса чрезвычайно отставала
политически от других центров. В Петербурге, в Москве, в Киеве существовали
уже к этому времени многочисленные социалистические кружки в учебных
заведениях. В Одессе их еще не было. В 1895 г. умер Фридрих Энгельс. В
разных городах России Энгельсу были посвящены тайные доклады на студенческих
и ученических кружках. Мне шел в это время уже 16-й год. Но я не знал самого
имени Энгельса и вряд ли мог сказать что-либо определенное о Марк-се;
пожалуй, вообще еще ничего не знал о нем.
Политические настроения мои в школе были смутно-оппозиционные, и только.
О революционных вопросах в школе при мне еще не было и речи. Шепотом
передавали, что в частном гимнастическом зале у чеха Новака собирались
какие-то кружки, что были аресты, что именно за это Новак, преподававший у
нас гимнастику, уволен из училища и заменен офицером. В кругу людей, с
которыми я был связан через семью Шпенцера, режимом были недовольны, но
считали его незыблемым. Самые смелые мечтали о конституции через несколько
десятков лет. О Яновке и говорить нечего. Когда после окончания училища я
явился в деревню со смутными демо-кратическими идеями, отец сразу
насторожился и враждебно сказал: "Этого не будет еще и через триста лет". Он
был уверен в тщете реформаторских усилий и боялся за сына. В 1921 г., когда,
спасшись от белых и красных опасностей, отец прибыл ко мне в Кремль, я шутя
сказал ему: "А помните, вы говорили, что царских порядков еще на триста лет
хватит?" Старик лукаво улыбнулся и ответил по-украински: "Пусть на сей раз
твоя правда старше..."
В среде интеллигенции в начале девяностых годов умирали толстовские
настроения, марксизм все более победоносно наступал на народничество.
Отголосками этой идейной борьбы была наполнена пресса всех направлений.
Везде упоминалось о самонадеянных молодых людях, которые называют себя
материалистами. Со всем этим я столкнулся впервые лишь в 1896 г.
Вопросы личной морали, столь тесно связанные с пассивной идеологией
восьмидесятых годов, скользнули по мне в такой период, когда
"самосовершенствование" являлось для меня не столько идейным направлением,
сколько органической потребностью духовного роста. Самосовершенствование
тотчас же, однако, уперлось в вопрос о "миросозерцании", который, в свою
очередь, привел к основной альтернативе: народничество или марксизм. Борьба
направлений захватила меня с запозданием всего лишь на несколько лет по
отношению к общему идейному перелому в стране. Когда я подходил к азбуке
экономической науки и ставил перед собою вопрос о том, должна ли Россия
проходить через стадию капитализма, марксисты старшего поколения успели уже
найти путь к рабочим и превратиться в социал-демократов.
К первому большому перекрестку на своем пути я подошел политически
малоподготовленным, даже для тогдашнего своего семнадцатилетнего возраста.
Слишком много вопросов вставало передо мной сразу, без соблюдения
необходимой последовательности и очередности. Я метался. Одно можно сказать
уверенно: в сознании моем был уже заложен жизнью серьезный запас социального
протеста. Из чего он состоял? Из сочувствия к обиженным и возмущения
несправедливостью. Пожалуй, последнее чувство было самым сильным. Во всех
моих бытовых впечатлениях, начиная с раннего детства, человеческое
неравенство выступало в исключительно грубых и обнаженных формах,
несправедливость получала нередко характер наглой безнаказанности,
человеческое достоинство попиралось на каждом шагу. Достаточно вспомнить о
порке крестьян. Все это воспринималось остро еще до всяких теорий и
создавало запас впечатлений большой взрывчатой силы. Может быть, именно
поэтому я как бы колебался некоторое время перед теми большими выводами,
которые необходимо было сделать из наблюдений первого периода моей жизни.
Но была в моем развитии и другая сторона. При смене поколений мертвый
нередко хватает живого. Так было и с тем поколением русских революционеров,
ранняя юность которых складывалась под гнетом атмосферы восьмидесятых годов.
Несмотря на большие перспективы, открывавшиеся новым учением, на практике
марксисты сплошь да рядом оказывались в плену консервативных настроений
восьмидесятых годов, проявляли неспособность к смелой инициативе, пасовали
перед препятствиями, отодвигали революцию в неопределенное будущее,
социализм склонны были считать делом эволюционной работы столетий.
В такой семье, как семья Шпенцера, несколькими годами раньше или
несколькими годами позже несравненно громче звучал бы голос политической
критики. На мою долю выпали самые глухие годы. Политических бесед в семье
почти не было, большие вопросы обходились. В школе то же самое. Я несомненно
многое впитал из этой атмосферы восьмидесятых годов. И позже, когда я уже
стал оформляться как революционер, я ловил себя на недоверии к действию
масс, на книжном, абстрактном и потому скептическом отношении к революции.
Со всем этим я должен был бороться в самом себе - размышлением, чтением, а
главное, опытом, пока не победил в себе элементы психической косности.
Но нет худа без добра. Может быть, именно то обстоятельство, что мне
пришлось сознательно преодолевать в себе отголоски восьмидесятых годов, дало
мне возможность серьезнее, конкретнее и глубже подойти к основным проблемам
массового действия. Прочно только то, что завоевано в бою. Все это, однако,
относится к более отдаленным главам моего повествования.
В седьмом классе я учился уже не в Одессе, а в Николаеве. Город был
провинциальнее, училище стояло на более низком уровне. Но год учения в
Николаеве, 1896-й, стал переломным годом моей юности, ибо поставил передо
мною вопрос о моем месте в человеческом обществе, Я жил в семье, где были
взрослые дети, уже слегка захваченные новыми течениями. Замечательное дело:
на первых порах я давал в разговоре решительный отпор "социалистическим
утопиям". Я разыгрывал из себя скептика, который через все это прошел. На
политические вопросы я откликался не иначе, как тоном иронического
превосходства. Хозяйка, у которой я жил, глядела на меня с удивлением и даже
ставила меня в пример, правда, не совсем уверенно, своим собственным детям,
которые были несколько старше меня и тянули влево. Но это была с моей
стороны лишь неравная борьба за свою самостоятельность. Я пытался избежать
личного влияния на меня тех молодых социалистов, с которыми меня столкнула
судьба. Неравная борьба длилась всего несколько месяцев. Идеи, которые
носились в воздухе, были сильнее меня. Тем более что в глубине души я ничего
так не хотел, как подчиниться им. Уже через несколько месяцев жизни в
Николаеве поведение мое коренным образом изменилось. Я отказался от
напускного консерватизма и забирал влево с такой стремительностью, которая
отпугивала кой-кого из моих новых друзей. "Как же так? - говорила моя
хозяйка, - напрасно, значит, я вас ставила в пример своим детям".
Школьные занятия я запустил. Вывезенных из Одессы знаний хватало,
впрочем, на то, чтоб удерживать кое-как официальное положение первого
ученика. Я все чаще манкировал училищем. Однажды ко мне на квартиру явился с
визитом инспектор, чтоб проверить причину моих неявок. Я чувствовал себя
униженным до последней степени. Но инспектор был вежлив, убедился, что в
семье, где я жил, как и в моей комнате, царил порядок, и мирно удалился. Под
матрацем у меня лежало несколько нелегальных брошюр.
Кроме молодежи, тяготевшей к марксизму, я встретился в Николаеве впервые
с несколькими бывшими ссыльными, состоявшими под надзором полиции. Это были
второстепенные фигуры периода упадка народнического движения.
Социал-демократы еще не возвращались из ссылки, они только отправлялись в
нее. Два встречных течения создавали идейные водовороты. В них некоторое
время покружился и я. От народничества шел запах затхлости. Марксизм
отпугивал так называемой "узостью". Сгорая от нетерпения, я пытался
схватывать идеи чутьем. Но они не давались так просто. Вокруг себя я не
находил никого, кто мог бы служить надежной опорой. Да к тому же каждая
новая беседа заставляла меня с горечью, с обидой, с отчаянием убеждаться в
своем невежестве.
Я познакомился и сблизился с садовником Швиговским, чехом по
происхождению. В его лице я видел впервые рабочего, который получал газеты,
читал по-немецки, знал классиков, свободно участвовал в спорах марксистов с
народниками. Его избушка в саду, состоявшая из одной комнаты, была местом,
где встречались приезжие студенты, бывшие ссыльные и местная молодежь. Через
Швиговского можно было достать запрещенную книгу. В разговорах ссыльных
мелькали имена народовольцев: Желябова, Перовской, Фигнер - не как героев
легенды, а как живых людей, с которыми встречались если не эти ссыльные, то
их старшие друзья. У меня было такое чувство, что я включаюсь маленьким
звеном в большую цепь.
Я набрасывался на книги в страхе, что всей жизни не хватит на подготовку
к действию. Чтение было нервное, нетерпеливое и несистематическое. От
нелегальных брошюрок предшествующей эпохи я переходил к "Логике" Джона
Стюарта Милля, потом садился за "Первобытную культуру" Липперта, не дочитав
"Логики" и до половины. Утилитаризм Бентама казался мне последним словом
человеческой мысли. В течение нескольких месяцев я чувствовал себя
несокрушимым бентамистом. По той же линии шли увлечения реалистической
эстетикой Чернышевского. Не покончив с Липпертом, я перебрасывался на
"Историю французской революции" Минье. Каждая книга жила особо, не находя
себе места в системе. Борьба за систему имела напряженный, моментами
неистовый характер. В то же время я отталкивался от марксизма отчасти именно
потому, что он представлял собой законченную систему.
Одновременно я стал читать газеты, не так, как в Одессе, а под
политическим углом зрения. Наибольшим авторитетом пользовалась тогда
московская либеральная газета "Русские ведомости". Мы ее не читали, а
изучали, начиная с импотентных профессорских передовиц и кончая научными
фельетонами. Гордостью газеты были иностранные корреспонденции, особенно из
Берлина. Через "Русские ведомости" я получил первое представление о
политической жизни Западной Европы, особенно о парламентских партиях. Сейчас
трудно даже представить себе то волнение, с каким мы следили за речами
Бебеля и даже Евгения Рихтера. И до сих пор я помню фразу, которую Дашинский
бросил вошедшим в здание парламента полицейским: "Я представитель 30 000
рабочих и крестьян Галиции, кто смеет ко мне прикоснуться!" Мы рисовали себе
при этом титаническую фигуру галицийского революционера. Театральные
подмостки парламентаризма, увы, жестоко обманывали нас. Успехи немецкого
социализма, президентские выборы в Соединенных Штатах, потасовки в
австрийском рейхсрате, происки французских роялистов - все это захватывало
нас гораздо больше, чем личная судьба каждого из нас.
Тем временем отношения с родными ухудшились. Приезжая в Николаев для
продажи зерна, отец какими-то путями узнал о моих новых знакомствах. Он
чувствовал, что надвигается опасность, но надеялся еще отвратить ее силою
отцовского авторитета. У нас было несколько бурных объяснений. Я
не-примиримо боролся за свою самостоятельность, за право выбора пути.
Кончилось тем, что я отказался от материальной помощи семьи, покинул свою
ученическую квартиру и поселился вместе со Швиговским, который к этому
времени арендовал другой сад, с более обширной избою. Здесь мы вшестером
жили "коммуной". Летом число наше увеличивалось одним-двумя туберкулезными
студентами, искавшими чистого воздуха. Я стал давать уроки. Мы жили
спартанцами, без постельного белья, и питались похлебками, которые сами
готовили. Мы носили синие блузы, круглые соломенные шляпы и черные палки. В
городе считали, что мы примкнули к таинственной секте. Мы беспорядочно
читали, неистово спорили, страстно заглядывали в будущее и были по-своему
счастливы.
Через некоторое время мы создали общество для распространения в народе
полезных книг. Мы собирали денежные взносы, покупали дешевые издания, но не
умели их распространять. В саду Швиговского работали один наемный рабочий и
один подросток - ученик. Нашу просветительную энергию мы направили прежде
всего на них. Но рабочий оказался переодетым жандармом, который был
специально подкинут к нам в сад для наблюдения за нами. Его звали Кирилл
Тхоржевский. Он втянул в связь с жандармами и подростка. Тот стащил у нас
большую пачку народных книг и снес ее в жандармское управление. Начало было
явно неудачно. Но мы твердо надеялись на успехи в будущем.
Я написал для народнического издания в Одессе полемическую статью против
первого марксистского журнала. В статье было много эпиграфов, цитат и яду.
Содержания в ней было значительно меньше. Я послал статью по почте, а через
неделю сам поехал за ответом. Редактор через большие очки с симпатией глядел
на автора, у которого вздымалась огромная копна волос на голове при
отсутствии хотя бы намека на растительность на лице. Статья не увидела
света. Никто от этого не потерял, меньше всего я сам.
Когда выборная дирекция общественной библиотеки подняла годовую
абонементную плату с пяти рублей до шести, мы увидели в этом попытку
отгородиться от демократии и ударили в набат. Несколько недель мы только и
делали, что подготовляли общее собрание членов библиотеки. Мы вытряхивали
все свои демократические карманы, собирали рубли и полтинники и на эти
деньги записывали новых, более радикальных членов, из которых далеко не все
обладали не только шестью рублями, но и указанным в уставе двадцатилетним
возрастом. Книгу заявлений в библиотеке мы превратили в собрание пламенных
памфлетов. На годовом собрании сшиблись две партии: чиновники, учителя,
либеральные помещики и морские офицеры, с одной стороны, мы, демократия, - с
другой. Победа оказалась за нами по всей линии: мы восстановили пятирублевую
плату и выбрали новое правление.
Бросаясь из стороны в сторону, мы решили создать университет на началах
взаимообучения. Слушателей было человек двадцать. На меня легли лекции по
социологии. Это звучало гордо. Я готовился к своему курсу изо всех сил.
После двух лекций, прошедших вполне благополучно, я почувствовал сразу, что
мои ресурсы истощены. Второй лектор, на ко-торого лег курс французской
революции, сбился на первых фразах и пообещал представить лекцию в
письменном виде. Обещания он, разумеется, не выполнил. На этом предприятие
закончилось.
Тогда с этим самым вторым лектором, старшим из братьев Соколовских, мы
решили написать драму. Для этой цели мы даже вышли временно из коммуны и
укрылись в отдельной комнате, никому не сообщая адреса. Пьеса наша была
проникнута общественными тенденциями на фоне борьбы поколений. Хотя оба
драматурга еще полунедоверчиво относились к марксизму, тем не менее народник
в пьесе представлял собою скорее инвалидную фигуру, а бодрость, свежесть,
надежда были на стороне молодых марксистов. Такова сила времени!
Романический элемент нашел выражение в том, что разбитый жизнью революционер
старшего поколения влюбляется в марксистку, но она отчитывает его
немилосердной речью о крушении народничества.
Работа над пьесой шла немалая. Иногда мы писали совмест-но, подталкивая и
поправляя друг друга, иногда разбивали сцены на части, и каждый из нас в
течение дня заготовлял явление или монолог. А в монологах, нужно сказать, у
нас недостатка не было. Вечером Соколовский приходил со службы, которая
позволяла ему свободно обрабатывать жалобные речи разбитого жизнью
семидесятника. Я возвращался с уроков или от Швиговского. Хозяйская дочь
подавала нам самовар. Соколовский вынимал из карманов хлеб и колбасу.
Отделенные таинственной броней от всего мира, драматурги проводили остаток
вечера в напряженной работе. Первое действие мы написали целиком, даже с
надлежащим эффектом под занавес. Остальные действия, числом четыре, были
только в набросках. Чем дальше мы подвигались, однако тем больше охладевали
к своей работе. Через некоторое время мы пришли к заключению, что
таинственную комнату нашу надо ликвидировать, а завершение драмы отложить до
будущего времени. Сверток рукописей был перенесен
...Закладка в соц.сетях
