Жанр: Мемуары
Дочь
...- Прислали, видите ли, "работницу"! - жаловалась она молодому врачу. -
Без протекции она сюда бы не попала. Что она знает? - графиня, аристократка!
- Сестра, вымойте все полы, окна, двери в палатах, - приказала она мне, -
чтоб было чисто.
Щеток не было. Молча, стиснув зубы, я терла полы тряпками. Я так боялась,
что врачиха будет смеяться над моей никчемностью, называть белоручкой,
барыней, - тем более что опыта в мытье полов у меня не было никакого.
Спасибо, выручил брат милосердия Эмилио Феррарис - доброволец-итальянец,
неизвестно почему попавший братом милосердия в наш отряд.
- Impossible1, синьорина, - горячился Эмилио. - Эта docteur, она влюбляй
во все мужчин, красивый заведующий хозяйства и ревнуйт. Вы очень устает; я
вам помогайт.
И мы терли полы, мыли окна, расставляли и стелили кровати, и нам было
весело. А докторша шествовала по отряду, и за ней, как собака, плелся ее
любимец козел, которого она приручила и угощала табаком.
А когда привезли тридцать человек ревматиков - докторша назначила меня
делать им массаж. И я терла им ноги, руки, спины часами, пот лил с меня
ручьем. Я не знала тогда, что мыть полы, массировать десятки больных - не
входило в обязанности сестры. Да злая докторша и не назначала кадровых
сестер на эту работу.
- Сестрица, брось, умаялась, - говорили мне больные солдаты. Они жалели
меня, но я не обращала внимания на их слова, продолжая их часами
массировать.
Может быть, это и был подвиг? Но подвигом в моем представлении было нечто
совсем другое!
В Игдыре мы простояли несколько месяцев.
Наступили теплые дни. Зажурчали ручьи, разлились по всей долине реки.
Нестерпимая жара. Скучно. Работы мало. Вечером тучами вились над нами и
кусали комары. Страшная жажда. Студенты, исполнявшие в отряде роль братьев
милосердия, принесли из деревни виноградный сок. Сок кисло-сладкий, вкусный
и чудно утоляющий жажду. Наливаем в большие эмалированные кружки и с
наслаждением пьем одну за другой.
- Что это? Катя, что с вами? - Катя очень милая, скромная
краснокрестовская сестра, и мы дружили с ней, смеется, заливается, не может
остановиться. Хотела пройти несколько шагов, споткнулась, обеими руками
обняла столб на балконе; стоит, хохочет, а двинуться не может.
Весь отряд - сестры, братья милосердия - все были вдребезги пьяны. Только
потом мы узнали, что забродивший виноградный сок чуть ли не пьянее вина.
Ждали начальника. К нашему счастью, злая докторша уже ушла к себе.
Полнера любили, но боялись, он был очень строг. Что если он увидит весь свой
персонал в таком состоянии?
Из всего отряда только заведующий хозяйством и я не были пьяны. Мы стали
поспешно разводить и укладывать всех своих товарищей спать. Едва-едва
успели, приехал Полнер.
- Где же все? - спросил начальник, оглядывая пустую столовую и террасу,
где обычно до позднего вечера засиживалась молодежь.
- Спать пошли, устали от жары...
Старый земский врач-хирург назначил меня в операционную помогать опытной
хирургической фельдшерице. Я была счастлива, что вышла из-под начальства
злой докторши и она, наконец, лишилась садистического удовольствия меня
мучить.
Ранения были тяжелые, турки употребляли разрывные пули дум-дум. Трудно
было привыкнуть к ампутациям. Держишь ногу или руку и вдруг ощущаешь мертвую
тяжесть. Часть человека остается у тебя в руке. "Сестрица, - с надеждой,
боясь ответа, обращается ко мне молодой красивый казак, очнувшись от
наркоза, - а ногу-то оставили, не отрезали, пятка чешется..." Как ему
сказать? Большие черные глаза смотрят на тебя с надеждой, мольбой...
И, узнав правду, сильный могучий красавец-казак, закрыв лицо руками,
рыдал как ребенок.
- Сестрица... как же я теперь? Дуня-то моя... Дуня... не будет калеку
любить... уйдет... а ребята... чем зарабатывать буду?!
- А ремесла никакого не знаешь?
- Знаю, сапожник я... Может, заработаю как-нибудь, А как ты думаешь, Дуня
моя разлюбит, не захочет со мной жить?
- Коли стоящая Дуня твоя, она еще больше любить и жалеть тебя будет!
А через неделю он веселил всю палату и громко, заливистым тенором пел
свои казацкие песни.
В турецкой Армении
В Игдыре мы оставались недолго. Отряду было приказано выехать в
Каракалису Алашкертскую - 100 с лишним верст в глубь Турции - в Турецкую
Армению.
Пригнали транспорт верблюдов, они должны были доставлять в Каракалису
продовольствие и керосин для отопления форсунок в палатках.
Наше выступление было назначено через несколько дней. Все обрадовались,
лихорадочно готовились к отъезду. Я решила приобрести собственную лошадь.
Приводили курды и армяне нескольких лошадей, но они мне не подходили.
Единственный жеребец, в которого я влюбилась, был слишком молод - трехлетка.
Он не выдержал бы переходов через перевалы. Я не могла оторвать глаз от
этого белого с черным ремнем вдоль спины арабского жеребца. Я никогда не
видела белых лошадей. По-видимому, только арабы, и то редко, бывают белой
масти. Как влитой, спокойно сидел на нем старый, смуглый, с белой бородкой
курд в полосатом шелковом халате и белой чалме, сдерживая нервно бившего
копытом араба, покрытого ярким ковровым потником.
Ах, как мне хотелось его приобрести! Если бы не боязнь, что он не
выдержит длинных переходов, перевалов, купила бы его. Но эта лошадь, с
лебединой шеей, раздувающимися ноздрями, нервно танцующая на месте, не была
создана для работы. Мне пришлось купить другую, выносливую простую лошадь,
которую я позднее променяла на прекрасного, серой масти кабардинца, на
котором впоследствии и сделала все переходы по Турецкой Армении.
Длинный и странный был караван. Нагруженные верблюды, весь персонал -
сестры, врачи - все верхом, многие, не умеющие ездить, сидели на лошадях -
по выражению кавалеристов, - как собака на заборе.
А вечером на стоянках не могли ни ходить, ни сидеть от боли в ногах. А я
только посмеивалась... Недаром отец меня приучил ездить верхом с 6-летнего
возраста.
Весной, когда в горах еще лежал глубокий снег, нельзя было и думать о
повозках.
Наш начальник Полнер, видимо, тоже чувствовал себя верхом на лошади
прескверно. Вывернувши носки ног, согнувшись в седле, ехал Полнер на своей
лопоухой, с отвислой губой кобыле. Он был кабинетный человек, старый земец,
общественный работник. Наездник был плохой, но он никогда и виду не
показывал, что он устал или что у него болят ноги и спина. Выдержка у него
была колоссальная.
Немного страшно было переправляться через бурные реки. Широко разлились
полноводный Евфрат и его приток, через которые пришлось переправляться. Я
даже не заметила, как лошадь отделилась от земли и поплыла. Сильным течением
нас отнесло далеко в сторону, и, как ни поджимала я ноги, они промокли выше
колен.
Слева вдали сиял на солнце снеговой покров Арарата, и дальше, утопая в
туманной мгле, виднелись цепи снеговых гор. Подъем. Выше, выше. Склоны гор
голубые, покрытые незабудками, но незабудки не такие, как у нас в Тульской
губернии, а крупные, точно искусственные. Дикие нарциссы, тюльпаны...
Чингильский перевал. Выше, выше. Становится холоднее. Снега. Местами
лошадь проваливается по брюхо. Слезаю, чтобы облегчить коня, кувыркаюсь в
снегу... Спуски, подъемы, дикая горная природа, ни одного жилья, ни одной
живой души... Вдруг голос: "Здравствуйте, сестра!" У скалы, вправо от меня,
группа казаков в пап?хах с белым верхом и черкесках держат лошадей. Среди
них высокий, с правильными чертами лица, смуглый, в черкеске и пап?хе
генерал - "Здравствуйте, сестра!" Я осадила лошадь, стою, смотрю на него
вопросительно. "Я генерал Абациев, женат на вашей троюродной* сестре. Вы
ведь Толстая?" Я никогда не встречалась с ним, но много о нем слышала. Он
был одним из самых храбрых генералов, осетин, Георгиевский кавалер со всеми
Георгиевскими крестами и Георгиевским оружием. Про него рассказывали, что он
никогда никого и ничего не боялся. Во время боя, стоя на горе во весь свой
громадный рост, на виду у неприятеля, он командовал войсками.
Генерал ехал по направлению к Игдырю, но штаб-квартира его была в
Каракалисе, куда и направлялся наш отряд.
Чингильский перевал позади. Опять жара, долина покрыта густой травой.
Множество цветов. Бурные речки, мостики с гранитными перилами. Изредка
попадаются на нашем пути развалины громадных мраморных и гранитных зданий.
Храмы, может быть? Что было здесь раньше? Кто здесь жил, кто строил эти
храмы?
Из-под земли бьют горячие и холодные источники... Вода пузырится, из
некоторых ямок идет пар. В одной из них, видимо, в полном блаженстве, сидит
смуглый, с бронзовой спиной армянин.
Какое природное богатство! Какой прекрасный край и какая дичь!
Жилищ мало, только изредка, как будто из-под земли, вьется тонкой
струйкой дым. Это жилища курдов и армян. Они под землей. В верхнем этаже
скотина: коровы, овцы, а внизу, в подвалах, - семьи. Под землей теплее,
меньше надо топлива.
Каракалиса Алашкертская - грязная, немощеная греческая деревня. Несколько
небольших убогих домов, в них разместились военные. Самый большой
двухэтажный дом занимает генерал Абациев со своим штабом.
Разбиваем палатки под больных, раненых, персонал.
Сестер не хватает. Едва-едва справляемся. Раненых мало, но свирепствуют
все формы тифа - брюшной, сыпной и возвратный.
Иногда не хватало питания, если почему-либо задерживался караван
верблюдов.
Верблюды были единственным транспортом, доставлявшим нам продовольствие,
керосин для отопления форсунок и почту. Верблюдов ждали с нетерпением, и,
когда из-за гор появлялся длинной цепью караван, их встречали с восторгом:
"Идут, идут, верблюды идут!"
Верблюды шли спокойно, медленно, с аккуратно притороченными к бокам
грузами. Грузы должны точно взвешиваться - ровно по 4 пуда с каждой стороны.
После разгрузки верблюды ложились правильными рядами, деловито пережевывая
корм своими маленькими ротиками.
Помню один случай, который мог кончиться катастрофой, но, к счастью,
кончился благополучно, вызвав много смеха у сестер.
У нас было несколько молодых, наскоро испеченных врачей военного времени.
Помню одного. Он был такой чистенький, в новеньком мундирчике; его румяное
круглое личико, всегда свежевыбритое, сияло молодым задором и
жизнерадостностью. Он краснел, как наивная девушка, когда собирался делать
операцию, и, не моя рук, торопил нас снимать перевязку. А мы с фельдшерицей
стояли как вкопанные с поднятыми кверху вымытыми руками, не слушая
приказания.
- Снимайте повязку! Вы разве не слышали?
- Простите, доктор, - отвечала фельдшерица, - мы ждем, что вы руки
помоете...
И вот один раз, когда улеглись в ряд верблюды, вздумал этот доктор
удивить сестер и пройтись по спинам животных. Верблюды вскочили с быстротой
молнии, подкинули нашего доктора, как с трамплина. Он летел в воздухе сажени
три. Мы все ахнули, но, к счастью, он упал в кучу мягкого сена. Увидав, что
все благополучно и доктор цел и невредим, - мы все, сестры и братья,
покатились со смеху. Успокоимся на минутку, а потом вспомним, как летел
доктор, взглянем на его красное, испуганное, смущенное лицо, новенький
мундирчик, весь в сене, и опять заливаемся, хохочем.
Генерал Абациев очень хорошо ко мне относился и всегда старался помочь.
- Сестра, что я могу для вас сделать?
- Тяжелобольные у меня, ваше превосходительство. Кормить нечем. Если бы
курочек достать, были бы для них и яйца, а то питание очень плохое...
- Хорошо, сестра, я сделаю, что могу.
И через несколько дней, смотрю, прискакали казаки.
- Так что их превосходительство курочек вам прислали.
Смотрю, к седлам головой вниз приторочены куры. Отвязали, а они на ногах
не стоят... Отекли ноги. Я отыскала большой железный таз, устроила курам
ножную горячую ванну. Молодежь издевалась надо мной, но постепенно ноги у
моих пациентов отошли, и через несколько дней они занеслись.
Я радовалась, что мои больные получат яйца, а сестры завидовали и
воровали у меня яйца прямо из-под кур для своих больных.
Генерал Абациев часто заходил к нам в отряд.
- Что еще я могу для вас сделать, сестра?
- Молока нет, ваше превосходительство. Может быть, можно коров достать?
Постоял, подумал. "Постараюсь, - говорит, - сестра". И через несколько
дней смотрим, по дороге пыль столбом, казаки штук семь коров гонят.
Коров есть чем кормить. Травы много, да и пшеницы сколько угодно, только
надо ее найти. Казаки ходят вокруг армянских домов, землю пиками нащупывают.
Коли пика легко идет, начинают откапывать и находят спрятанное, засыпанное
землей зерно.
А у меня новое занятие - коров доить. Коровы худые, маленькие, молока
мало, но доить надо - больше некому.
Сижу на скамеечке, дою, руки болят с непривычки.
- Что это вы делаете, сестра?
Я и не заметила, как подошел генерал Абациев.
- Коров дою, ваше превосходительство.
Постоял, покачал головой, а вечером менонита прислал коров доить.
Ночью сестры дежурили по очереди. Четыре палаты по 40-50 больных в
каждой. На каждую палату один дежурный санитар, а на все палаты одна сестра.
Почти все больные - тифозные. Всю ночь бегаешь из одной палаты в другую.
Стонут, мечутся, бредят. Чувствуешь свое полное бессилие как-то облегчить,
помочь. Минутами делается страшно. Особенно когда стоны превращаются в
хрип... Подбегаешь, дыхания почти нет, больной затих, пульса нет. Только
успеешь перекрестить, закрыть глаза - помер.
Захожу во время обхода в палату сыпнотифозных. Около умывальника стоит
очень слабый выздоравливающий больной. В глубине палатки кричит, ругается в
бреду сыпнотифозный армянин. Не успела я подойти, как он, как кошка, с
быстротой молнии вскочил, перелетел через две-три кровати, бросился к
умывальнику, схватил бутылку сулемы и размахнулся над головой слабого
больного. Он убил бы его, но я успела схватить армянина за руку сзади,
бутылка скользнула по черепу больного, слегка его задев... Армянин бросился
на меня, повалил меня на пол, схватил за горло и стал душить. Борясь, мы
покатились по полу и завалили собою дверь. Руки больного стальными клещами
сдавили мне горло... В дверь ломился дежурный санитар... Но открыть дверь он
не мог. Каким-то образом мне удалось откатить армянина от дверей. В палату
ворвались два санитара, схватили армянина, надели на него смирительную
рубашку.
Все дрожало во мне, когда я пришла с дежурства в столовую...
А через несколько дней после кризиса, когда армянин был уже в полном
сознании, он виновато мне улыбнулся, когда я вошла в палату. "Как же это ты
задушить меня хотел?" - спросила я его шутя. Он был смущен: "Прости меня,
сестрица, видит Бог, не помню ничего... Коли в памяти был бы, никогда такого
не сделал бы".
Фельдшерицы не любили и не умели ухаживать за ранеными. От одной нашей
фельдшерицы мне пришлось принять одного пластуна*, раненного в голову. Пучки
серого мозга торчали на бритой голове... У него были пролежни величиной с
чайное блюдце, матрац промок, от его кровати шло страшное зловоние. Он был
совершенно невменяемый, ничего не понимал и только помнил свою жену Марусю и
называл меня ее именем: "Маруся, попить дай! Маруся, ноги потри, болят". Его
пришлось эвакуировать, и по дороге он умер.
К нам часто заходил бравый терский казак-сотник. Небольшого роста, нос с
горбинкой, с черной бородкой клином. Смуглое лицо его утопало в громадной
мохнатой пап?хе с белым верхом. Черная черкеска с газырями казалась мне
слишком длинной по его росту. Сотник часто захаживал к нам. Молодежь,
месяцами оторванная от женского общества, естественно, льнула к нам, но
Полнер не поощрял визиты офицеров к сестрам, брюзжал что-то себе под нос и
не особенно был любезен с гостями.
Один раз прискакал в отряд сотник. Смотрю: конь под ним - картина.
Спешился сотник.
- Нравится вам мой новый конь? Только что купил, араб кровный...
- Хорош! А в езде как?
- Смотрите. - Вскочил сотник в седло прямо с земли, проскакал по лощине,
вернулся. - Ну, что скажете, сестра?
- Хорошо, - говорю. - Я и не знала, что в Турции столько арабских
лошадей.
Несколько дней прошло. Выходим из столовой палатки. "Что это? -
воскликнул вдруг заведующий хозяйством. - Смотрите, сотник вашего коня
угнал!" Побежали мы к коновязям, смотрим - вместо моего рыжего мерина, а у
меня тогда еще не было моего верного кабардинца, стоит арабский караковый
жеребец сотника.
Не подумав, я похвалила жеребца, и по кавказскому обычаю сотник подарил
его мне.
Вскочил заведующий хозяйством на араба, ребята наши - на своих лошадей и
поскакали догонять сотника. С трудом они уговорили его отдать им моего
рыжего мерина и взять назад араба. Огорчился, обиделся сотник.
Вечером, когда мы пили чай, пришел казак, ординарец сотника.
- Так что сотник очень просит сестер на наурские танцы и песни
пожаловать.
Вскочил Т.Н.Полнер, лицо сердитое, бородка трясется:
- Скажи ты своему начальству, что сестры здесь не для забавы офицеров, а
для работы! Вон отсюда!..
Загулял сотник. Далеко за полночь раздавалось пенье казаков. Разгулялась
сотня вместе со своим начальником. Пели, плясали под самым окном генерала
Абациева.
А наутро генерал вызвал к себе сотника. Казаки получили выговор, а сотник
был отправлен на фронт.
Через несколько дней он пришел ко мне.
- Я ухожу на фронт. Одно из двух, или выслужусь, или убьют. Обращаюсь к
вам с последней просьбой: уделите мне один час времени.
Мы оседлали лошадей и поехали в горы. Что говорил он мне, не помню, но
помню, что был он тихий, грустный и почему-то я чувствовала себя виноватой.
После этой прогулки я больше никогда его не видела, но 50 лет спустя, уже
в эмиграции, я получила от него милое письмо из Франции. Он доживал свой век
в доме для престарелых.
В город Ван
Как-то раз, когда приехал к нам наш уполномоченный Т.Н.Полнер, он привез
мне новое назначение:
- В город Ван. Положение там тяжелое, много больных, свирепствуют все три
формы тифа, болеет американская миссия, медицинского ухода нет, надо открыть
питательный пункт для пленных...
- Когда надо ехать?
- Как можно скорее! Вызывайте ваших студентов.
Я давно уже просила Полнера взять на работу двух студентов, моего
племянника Онисима Денисенко и его товарища Колю Красовского, в качестве
братьев милосердия.
- Вас проводит заведующий хозяйством до Игдыря. В Эривани закупите нужное
оборудование и со студентами, и я вам дам санитара и ординарца, поезжайте в
Ван.
И вот мы едем обратно в Игдырь. Мой кабардинец и рыжий жеребец под
заведующим идут бодро. Верста шагом, верста рысью, иногда спешиваемся. Нам
весело... Больные, раненые, все заботы позади. Мы не думаем о том, что нас
ожидает. Мы слились с природой, легкие наполняются горным чистым воздухом.
Все, что нас окружает - бесконечные цепи гор, бурные речки, долины, покрытые
буйной высокой травой, - все это так божественно прекрасно и так далеко от
злобы людской, убийства, страданий.
Усталости нет. Среди дня делаем привалы на час-другой, расседлаем
лошадей, поедим, отдохнем и опять в путь.
К вечеру мы дошли до военного пункта. Ночевать негде, отвели одну комнату
на двоих. Разделись, потушив свет, в темноте, чтобы не мешать друг другу. А
рано утром - опять в путь. Шли целый день. А вечером, когда стемнело и мы
спускались под крутую гору, мимо нас вдруг просвистела одна пуля, вторая...
"Курды!" - заорал во все горло ординарец-осетин. Мы, сестры, боялись курдов.
Были случаи, когда курды насиловали и убивали женщин. И у всех нас, сестер,
всегда был с собой цианистый калий...
Дали лошадям шенкеля и карьером понеслись под гору. А гора крутая, темно,
ничего не видно, тропинка усеяна камнями, того и гляди, лошадь спотыкнется,
упадет. И тогда... пропали. Я откинулась назад сколько могла, чтобы
облегчить передние ноги Алагеза, а мысленно все твержу: "Выручай, милый,
голубчик, только не спотыкнись".
Ускакали...
А подходя к Игдырю, попали в солончаковое болото. Тьма. Лошади шли,
выбирая сухие места, напрягая мускулы, растягиваясь, перескакивая с одной
кочки на другую, минуя трясину. Кажется, никогда я не ценила так своего
Алагеза, как в этот трудный поход. Шли мы так версты четыре или пять, пока
не вышли на сухую землю.
Несколько дней провели в Игдыре и в Эривани вместе с заведующим
хозяйством. Закупили оборудование. Очень было весело снова попасть в
цивилизованный мир: автомобили, электричество, хороший ресторан... Может
быть, мы задержались дольше, чем надо было...
- Почему вы еще не уехали в Ван? - ворчал Т.Н.Полнер. - Давно пора...
Извольте немедленно отправляться... там большая нужда в вашей помощи. А вы,
- обратился он к заведующему хозяйством, - проводите Александру Львовну
полдороги!
Мы очень обрадовались, нам не хотелось расставаться.
- Слушаюсь.
И вот мы снова в пути. На этот раз с нами два студента, санитар и
ординарец.
Мой племянник Онисим* - красивый юноша с вьющимися светлыми волосами,
медленными движениями. Когда с ним говорят старшие, он смущается, медленно
цедит слова, и от смущения чуть кривится его рот с красиво очерченными
губами. В больших темно-синих глазах его удивление и вопрос, точно он хочет
понять что-то еще невысказанное. Онисим мне всегда казался не от мира сего,
и мне за него было страшно**. За товарища его - Колю Красовского - я не
боялась. Он был в себе уверен, держал Онисима в подчинении, командовал им, и
физически он был выносливее и крепче Онисима. Черные глаза его загорались,
когда он видел верблюдов, лошадей, курдов в чалмах... Ему хотелось действия,
приключений.
И вот мы снова на лошадях. Опять Чингильский и еще более высокий
Топорисский перевалы. К вечеру клюешь носом, засыпая в седле. Алагез и я уже
давно слились в одно целое, я чувствую каждое его движение.
С полдороги заведующий хозяйством нас покинул, ему надо было возвращаться
в Каракалису.
Ночевка. Одну половину широкой бурки расстилаешь на траву, другой
покрываешься. Вместо подушки изголовьем служит казачье седло. Воздух чистый,
прозрачный. Смотришь на безоблачное небо, утопаешь в нем. Над тобой тысячи
сверкающих звезд... Божественная тишина...
Алагез не привязан. Он ходит вокруг, пощипывая сочную траву, и я знаю,
что он никуда не уйдет и не наступит на меня... Блаженно засыпаю.
Яркое солнце разбудило меня рано утром. Передо мной озеро, берегов не
видно, вода сливается с небом.
Прозрачная голубоватая поверхность озера чуть колышется и тихо плещется у
скалистых берегов. Какое величие, какая красота!
Студентов не видно, наверно, пошли умываться. Спускаюсь к воде и невольно
отскакиваю в сторону. Что-то громадное с быстротой молнии метнулось предо
мной и замерло. Черепаха-монстр лежала на камне, спрятав голову и ноги.
Я шла с намерением выкупаться, но, увидев это чудовище, решила не лезть в
воду, а только обмыться.
Дальше шли тропой вдоль озера. Не доезжая до г. Ван, на последней стоянке
расседлали лошадей, уселись в тени деревьев, чтобы поесть и отдохнуть.
Только разлеглись на траве, смотрим, подъезжает большой блестящий
автомобиль. Мне показалось, что люди, сидящие в машине, - две дамы и
благородный мужчина - люди из другого мира, нереальные существа среди этой
дикой природы, безлюдья, что они попали сюда по ошибке. Красивые американки
в элегантных ярких платьях, перчатках, шляпках на завитых, точно они только
что были у парикмахера, волосах... Американцы были верны себе - в любой
обстановке и при любых обстоятельствах они должны были look fine1.
За последние месяцы я совсем отвыкла от цивилизации и не обращала
никакого внимания на свою внешность. Да это было и невозможно во время
походов. Вероятно, жуткий был у меня вид. Облупившееся от солнца и горного
воздуха лицо, грубая, пропитанная лошадиным потом засаленная серая поддевка
из кавказского сукна, шаровары, сапоги, на голове черная барашковая пап?ха с
белым верхом. Их носят здесь для предохранения от солнечного удара.
Не знаю, за кого приняли меня американцы, спросившие у меня: "Где
countess?"2, на что смущенная countess ответила - "Это я". Последовали
восклицания, приветствия...
Меня усадили в блестящий автомобиль, и я укатила с американцами в Ван, с
некоторым сожалением покинув своих товарищей и Алагеза, передав его нашему
ординарцу.
Тиф
Разрушенный город Ван. До нашего прихода здесь происходили страшные бои
между армянами и турками
Турки осаждали крепость Ван, расположенную на высокой горе, где засели
армяне. Они боролись как звери, защищая крепость. День и ночь женщины
начиняли бомбы и бросали их в турок. Но выдержать осады они не смогли бы:
иссякла пища, кончался запас пороха и снарядов, и армянам пришлось бы
сдаться, если бы им на выручку не подоспели наши пластуны. Произошла
кровавая битва с громадными жертвами с обеих сторон. Трупы убитых бросали в
озеро, где они и разлагались, - озеро было отравлено, и нельзя было
употреблять воду из него и есть рыбу.
Турки ушли, оставив в городе около 1 000 пленных: больных, женщин и
стариков.
Армяне же из мести спалили весь турецкий квартал города, и так как
глинобитные дома трудно загораются, каждый дом поджигали отдельно.
Несколько дней до приискания квартиры мы жили в квартире американского
миссион
...Закладка в соц.сетях
