Жанр: Мемуары
Берлиоз
...низвергающий в бездну. И
так непрерывно. Но вот вмешивается случай. Для чего - спасти или погубить
гения, влекомого течением?
Некий изворотливый журналист Мариус Эскюдье, решительный и дерзкий, в
поисках комиссионного процента силился свести Гектора с импресарио, который
сумел бы щедро вознаградить за посредничество. Он часто писал о Гекторе во
"Франс мюзикаль". Как раз незадолго перед тем появилась в печати его фраза:
"Господин Берлиоз только что сорвал в Москве прелестный цветок снегов -
выручку в пятнадцать тысяч франков". Ему было известно, что весь капитал,
привезенный из-за границы, растаял и Гектор, стало быть, находится в
отчаянном положении. Этим он и решил воспользоваться.
Теперь предоставим слово Адольфу Бошо, который красочно рассказал:
"Мариус Эскюдье откопал некоего Антуана Жюльена - южанина, готового
пойти на любой риск. После провала на экзаменах в Консерватории тот
прославился эксцентрическими танцами. Его вальс из "Сломанного стула",
сопровождавшийся треском ломаемых палок, его кадриль из "Гугенотов" с точно
рассчитанной пальбой, его симфонии с ракетами, бенгальскими огнями и всеми
фантастическими медными предметами, которые Жюльен, дирижер оркестра в
Турецком саду, ловко взрывал, долгое время после 1830 года привлекали
гризеток и львов с бульвара Тампль. Потом "безумный Жюльен" перебрался в
Англию. Волею случая он то разорялся, то богател, ввязываясь ради искусства
либо ради денег в самые разнохарактерные и самые рискованные музыкальные и
танцевальные предприятия.
Он устраивал чудовищные фестивали и сногсшибательные зрелища, а толпа
глядела, как он высокомерно и невозмутимо дирижировал своей усыпанной
бриллиантами палочкой. Какая шевелюра, какие жилеты, а под ними вышитая
рубашка, какой наряд с бесконечными басками! Когда он поднимался к пульту,
груминдиец подносил ему на подносе перчатки... Тем не менее этого
музыкального шута и авантюриста назначили теперь директором театра. Ему была
доверена судьба знаменитого лондонского театра Друри-Лейн. Жюльен, директор
без труппы и репертуара, спешно вербовал персонал на континенте. И Мариус
Эскюдье преподнес ему Берлиоза.
Были выработаны и подписаны (19 августа) три условия договора:
1. Берлиоз получит руководство оркестром в Друри-Лейн и жалование 400
фунтов в квартал.
2. Четыреста фунтов за месяц концертов при оплате всех расходов.
3. Восемьсот фунтов за сочинение трехактной оперы. Прекрасные условия!
Только Жюльен, привыкший
к крахам", мог обещать подобное. Ну, а посредник Мариус Эскюдъе получал
от Берлиоза за услугу десять процентов комиссионных.
Какие надежды всколыхнули несчастного композитора! Ему представился
случаи выбраться из удушливого парижского болота. В Лондоне его ждет
прочное, приятное, щедро оплачиваемое положение, которое принесет пользу его
музыке и обеспечит будущее!"
20 августа Гектор писал Эскюдье:
"Как мною и было обещано устно, я обязуюсь на протяжении моей службы в
качестве руководителя оркестра в Лондонской королевской академии выплачивать
вам сумму в одну тысячу франков с каждых десяти тысяч моего жалованья;
помимо того, вы получите право на тысячу франков частями по десять процентов
из сумм, уплачиваемых мне господином Жюльеном, до достижения суммы в десять
тысяч франков согласно договору, касающемуся трехактной оперы, которую я
должен для него сочинить.
Весь к вашим услугам Гектор Берлиоз".
Честнее некуда.
Подкрепив таким образом принятое на словах обязательство, Гектор решил,
прежде чем отправиться в Лондон, съездить в Кот-Сент-Андре к старику отцу,
которого всегда любил.
¶IX §
Путешествие в детство. Но, боже, какие перемены! Этот дом, где он
очутился вновь после пятнадцатилетнего отсутствия, в былые времена казался
гудящим ульем.
Ныне он походил на склеп. Смерть скосила мать Гектора и его младшего
брата, сестры переехали к мужьям: Нанси - в Гренобль, Адель - во Вьенн. В
мрачном, безлюдном доме, где бродили тени прошлого, одиноко угасал почти
оглохший семидесятилетний доктор, напоминавший труп, сбежавший с ближайшего
кладбища. Временами его мучили боли в желудке. Тогда у него на лбу выступали
крупные капли пота, а в глазах была запечатлена безмерная скорбь.
Приезд Гектора с маленьким Луи, которому минуло тринадцать лет, оживил
мерцающее пламя.
Добрый старик еще не видел внука и от этого молчаливо страдал.
Появление в доме ласкового белокурого мальчугана озарило солнечным светом
благородную душу почтенного доктора.
Прелестный Луи, в свою очередь, восторгался тем, что обрел отца и узнал
дедушку. Каким нежным кажется это слово чистому сердцу ребенка! Малыши не
мыслят себе деда, живущего от них вдалеке, иначе как с роскошной седой
бородой, словно у Деда Мороза.
Уже давно маленький Луи все понял и страдал. Он понял, что интриганка
оторвала его отца от семейного очага, он испытывал смутную тревогу и страдал
подле постоянно больной, почти парализованной матери. Он мечтал всегда быть
рядом с отцом, чтобы тот его наставлял, им руководил.
И теперь он сиял.
"Я никогда не думал, - написал он позднее, - что жизнь может быть такой
счастливой!"
Гектор уходил в окрестности на охоту. Сынишка отправлялся вместе с ним,
неся маленькое ружье, заряженное холостыми патронами, о чем мальчик не знал.
- Стреляй, - говорил ему Гектор, стреляя сам; и, если подбитая птица
падала, восклицал: - Браво, Луи! Ты великий охотник!
Тогда мальчик прыгал от радости, гордясь своим подвигом.
На обратном пути Гектор, влекомый воспоминаниями, заходил к
какому-нибудь старику, знавшему его в пору юности.
И тут маленький Луи, неутомимо жаждущий побольше узнать об отце,
засыпал доброго старика вопросами.
- Что тогда папа делал?.. Папа, наверно, был очень красивым, правда? Он
и сейчас красивый. Я думаю, что он всегда таким будет.
"Полно, малыш Луи! Ты заслуживаешь лучшего отца", - думал Гектор, и
слезы умиления готовы были выкатиться из его глаз.
Когда они возвращались, тесно прижавшись друг к другу, все встречные
снимали шапки.
- Добрый вечер, господин Гектор!
- Добрый вечер, господин Гектор!
И маленький Луи говорил:
- Как ты знаменит, папа!
А Гектор не осмеливался ответить: "Возможно, знаменит, но, увы, не
признанный на родине, вечно вынужденный сражаться".
- Ты знаменит, папа, - повторял маленький Луи, боясь, что говорит
слишком тихо.
Он гордился отцом; и, когда один его однокашник сказал однажды о
композиторе какую-то гадость, парировал:
- Знай, что мой отец как Триумфальная арка. Сколько на нее ни дуй
снизу, она не рухнет {Сын Александра Дюма при тех же обстоятельствах любил
отвечать так (мы заранее просим извинить нас за повторение его не совсем
приличного выражения): "Мой отец - река, а реке ничего не будет, если в нее
помочиться".}. - И добавил без тени сомнения: - Мой отец самый великий гений
современности.
- Доброй ночи, господин Гектор.
- Доброй ночи, господин Гектор.
Но время спать еще не настало. После скромного ужина он засиживался со
старым отцом, который, вставив в ухо трубку, слушал рассказы сына о его
блестящих выступлениях за границей. Проходили чередой короли и королевы,
ревела от восторга толпа, и взволнованное повествование Гектора полнилось
бурей оваций. Маленький Луи внимал ему, широко открыв красивые, ясные глаза.
Чистые бдения вдали от холодного соперничества, позорной злобы, тщетной
суеты столицы.
Часто, когда дед и внук засыпали, Гектор отправлялся мечтать и
набираться впечатлений.
В жадных поисках вдохновляющей грусти он бродил, словно призрак в
лунной ночи, и временами ощущал "какое-то дуновение смерти" {По-видимому, в
ту пору он сочинил "Похоронный марш" для "Гамлета" и "Смерть Офелии".}.
Он различал на далеком гребне горы горделивые развалины уединенного
древнего замка, обращавшего свои растерзанные стены к небу, будто призывая
его в свидетели. Удивительный покой, миг такого величия, печали и неги, что
он вызвал у Гектора гетевское заклинание: "Остановись, мгновенье, ты
прекрасно!"
Но, увы, через десять дней пришлось пуститься в обратный путь. Когда,
обнимая старика отца, Гектор повторял: "До свидания, отец, до свидания", -
его сердце сжалась от внезапной тревоги, таинственный голос из глубины
изобличал его во лжи: говоря "до свидания", он сам себе не верил.
Гектор снова в Париже.
Но ненадолго. 2 ноября он покидает столицу, а 6-го уже находится в
Лондоне.
Театр Друри-Лейн должен открыться лишь 6 декабря.
В Англии Гектор не был незнакомцем.
Музыкальная печать говорила о нем многократно. Уже в декабре 1838 года
Элла в "Мьюзикал Уолд" так характеризовала французского маэстро: "Один из
самых исполинских музыкантов, один из самых больших эрудитов Парижа, один из
самых изобретательных создателей гармоний".
Спустя год та же газета изъяснялась в таких выражениях:
"Берлиоз - замечательный критик, и его музыкальные произведения
свидетельствуют об образованности и уме. С другой стороны, он завоевал самые
горячие симпатии англичан своей женитьбой на актрисе мисс Смитсон".
Гектор, о котором так судили и которого так превозносили, переживал
первый акт - радостное возбуждение. Однако подождем дальнейших событий. Пока
же он роскошно устроился в доме Жюльена: просторная квартира, изысканная
меблировка, вышколенные, предупредительные слуги. Несмотря на утомление от
многочисленных репетиций, проходящих под его руководством, он пережил там
дни покоя, поскольку считал, что укрыт от мучительного страха за завтрашний
день.
Тем временем в Париже от тревожных ветров зашатался трон: народ,
терзаемый нищетой и голодом, готовил восстание и грозил королю.
Близился день, когда Луи-Филипп будет искать убежища в Англии, где и
окончит свои дни.
Гектор же оказался укрытым от бурь. Но радовался ли он этому? По правде
говоря, нет. Хотя в горькие минуты у него и вырывались гневные слова, он
нежно любил свою родину и душою был во Франции. Туда устремлены его мечты,
там его дом.
Театр Друри-Лейн открылся 6 декабря "Лючией ди Ламермур", и пресса
единодушно очень лестно отозвалась о дирижере, восхваляя его свободную
манеру, знание дела и умение подчинить себе оркестр. Затем прошел первый
фестиваль, где были исполнены только его собственные произведения. Гений
Гектора всюду прославляли. Он писал Морелю: "Моя музыка охватила английскую
публику, словно огонь, воспламенивший порох".
Но мы подошли уже ко второму акту, отмеченному неуверенностью и
беспокойством.
¶1848 §
¶I §
Январь
Разразилась гроза. Сначала сокращение, затем полная отмена жалованья.
12 февраля
Гектор в новом письме верному Морелю так выражал свои мысли;
"Нынче я изыскиваю средства дать очередной концерт, поскольку Жюльен не
платит больше музыкантам и хористам. Я не смею рисковать тем, что в
последний момент они улизнут от меня. Вчера вечером после "Фигаро" измены
начались".
Ну и стратег этот Жюльен! Он увез с собой по стране лучших оркестрантов
для концертов-променадов, оставив Гектору лишь самых посредственных. Однако
после каждого музыкального утра или вечера его мрачный лондонский
управляющий безжалостно заграбастывал все деньги.
"Мое жалованье уплывает от меня, - писал Гектор. - Бог знает, получу ли
я его когда-нибудь".
Нет, Гектор, ты его не получишь никогда, потому что Жюльен -
взбалмошный фантазер, почти сумасшедший и, кроме того, мошенник.
И тем не менее Гектор упорно оставался на своей должности, хотя и не
был уже поглощен ею, как прежде. В те дни, когда предприятие Жюльена, теряя
почву, неслось к плачевному концу, Гектор решил описать свою полную тревог
жизнь.
Он со страстью уходит в ^Мемуары" - картины прошлого, где ради большего
романтизма вольно ведет себя с истиной: переставляет даты, фантазирует в
изложении, идеализирует героизм, но, несмотря на свободное обращение с
фактами, всегда остается самим собой: мушкетером, волонтером, никогда не
искавшим отставки.
Замечательные страницы, достойные самого выдающегося писателя, находки
в стиле и точном, красочном, подчас хлестком, но всегда искрящемся изложении
поражают и восхищают. Содержательные, полные неожиданностей "Мемуары"
позволят будущим поколениям правильно его понять. В самом деле, нужно лишь
со вниманием их читать, чтобы услышать и увидеть его таким, каким он
действительно был.
Но, увы, 24 апреля злополучное появление Марии кладет конец раздумьям
над прошлым. Болтливая, крикливая, вздорная, она отплачивает за разлуку,
заставившую ее слишком долго сдерживаться. Она беспрестанно порочит
несчастную Офелию, которая там, далеко, за морем, приближается к роковому
часу. Злобное создание! Не довольствуясь тем, что похитила Гектора у
законной жены, она целыми днями льет помои на несчастную женщину. Вот что
пишет об этом Адольф Бошо:
"Между ней и Офелией в Париже разыгрывались тяжелые, грубые сцены {В
отсутствие Гектора.}, вызванные денежными неурядицами. Марии Ресио и мисс
Смитсон поочередно представляли подписанные Берлиозом векселя. В них рядом с
подписью он вписывал свой адрес - улица Прованс, 41, где жил с Марией и ее
матерью; квартира была на имя старой госпожи Мартин Состера де Вильяс.
Поскольку это место не было законным домом Берлиоза, инкассатор передавал
векселя к уплате госпоже СмитсонВерлиоз, на улицу Бланш, 65. Та, не будучи
предупрежденной и не имея денег, отказывалась их принимать. Инкассатор
настаивал:
- Вы госпожа Берлиоз? Извольте заплатить.
- Я не должна. Посмотрите на адрес, мой муж здесь не живет. Идите на
улицу Прованс.
Там протестовала Мария Ресио: она живет у своей матери, госпожи Мартин
Состера де Вильяс Ресио. Так пусть инкассатор отправляется на законное место
жительства господина Берлиоза... Мария бросается к Гэрриет. Резкая,
вызывающая, пышущая здоровьем певичка-полуиспанка бранит и оскорбляет бывшую
трагедийную актрису - несчастную, почти парализованную Офелию! От обид та
кипит гневом, выходит из себя, не в силах ответить; ее губы, некогда
вдохновенно декламировавшие Шекспира, ныне опухли и, дергаясь, роняют скорее
не слова, а долгий, нечленораздельный стон".
Однако вернемся к Гектору в Лондон.
Идет третий акт - крушение.
Жюльен бодро погружается в бездну.
Банкротство, на квартиру наложен арест, Гектор, оказавшись, таким
образом, изгнанным из прекрасного дарового жилья, где провел светлые и
легкие часы ожиданий и надежд, скромно устраивается на улице Оснобур-стрит.
Отныне ему придется оплачивать свое жилье, между тем как Жюльен, вечно
обуреваемый нелепыми идеями, в конце концов преобразует свой театр в конный
цирк. Гектор пока что держится стойко, поражение будит в нем новые силы. Он
хочет верить в волшебное возрождение: сколько раз Жюльен терпел крах,
столько же раз поднимался вновь. Дело, следовательно, во времени, а пока
нужна самая строгая экономия. Он ходит пешком, часто покрывая в бескрайнем
Лондоне большие расстояния, он сам стирает белье в общем бассейне во дворе
дома; он отказывается от завтрака, затем и от ужина. Дойдет ли он до того,
что будет удовлетворяться одной копченой селедкой в день, как в те времена,
когда, нарушив родительскую волю, убегал из анатомического театра, чтобы со
страстью отдаться музыке? Ничто его не пугает, ничто не лишает мужества.
Но, несмотря на аскетизм, его ресурсы все тают и тают... Он писал в
"Мемуарах":
"Однажды, когда я исчерпаю все, что еще имею, мне останется лишь сесть
у дорожного столба и умереть от голода, как бездомная собака, или же пустить
себе пулю в лоб".
А жизнь проходит, словно колесница, ведомая наугад слепыми скакунами.
Но, невзирая на нужду, он должен подписывать в Лондоне для Гэрриет,
прикованной к постели болезнью, все новые векселя, отягченные большими
процентами.
Несмотря на все, Гектор организовал (29 июня) в зале Ганновер Скуэ Румз
концерт, составленный целиком из своих произведений, которыми он сам
дирижировал. Скудная выручка, но высокое моральное удовлетворение, потому
что критика единодушно воздавала хвалу его гению.
Несколько спокойных дней, несколько сытных обедов на нищенский
заработок, а затем вновь пустой кошелек и суровые дни.
16 июля Гектор покинул Лондон, где циничный Жюльен, увы, как и он,
француз, потешался над его бедами.
У кого он занял денег на дорогу, неизвестно.
Гектор писал: "Я возвращаюсь во Францию. Мне предстоит увидеть, как
артист может там жить или сколько времени ему требуется, чтобы умереть",
¶III §
Когда скиталец Гектор вновь вернулся в Париж, в городе - избраннике
богов еще струилась кровь. Прошли грустной памяти июньские и июльские дни.
Печальное зрелище разрывало сердце Гектора. Повсюду вызывающие ужас руины.
Высокие деревья зверски вырваны с корнем, дома, возводимые на тысячу лет,
зловеще зияют пустотой, еще валяются трупы с гримасами ужаса и боли. Гений
Свободы, вознесенный на колонну Бастилии, и тот продырявлен пулями. "Хороший
символ, - писал Гектор, - для этих дней неистового безумия и кровавых
оргий". "Все театры закрыты, - сообщал он в письме Дэвидсону, - все артисты
разорены {Верный друг Гектора, некогда богач Огюстен де Пон, который в 1825
году ссудил ему деньги на исполнение мессы в церкви Сен-Рош, был доведен до
нищеты и, не в силах пережить нужду, отравился.}, профессора не у дел,
ученики разбежались; великие пианисты играют сонаты на городских площадях,
исторические живописцы подметают улицы, архитекторы заняты размешиванием
известки в национальных мастерских".
Стиль жизни глубоко изменился. Романтизм погребен. "Чувство стало
теперь лишь предметом светского разговора".
Что делать Гектору в часы последних отголосков безумной грозы?
Решать он будет позднее, потому что должен снова ехать в Кот, где умер
его добрый отец доктор Берлиоз. Сестры описали ему последние минуты
покойного; при чтении их горестных писем его сердце, уже измученное
тяготами, обливалось кровью.
Нанси Паль писала: "Его навязчивой идеей было умереть как можно
скорее... Гроб к месту последнего успокоения сопровождала со слезами
многочисленная процессия людей, которым он когда-то облегчал страдания".
Адель Сюа рассказывала:
"Агония последних дней была ужасна. Его голова все время дергалась от
судорог, так же как и руки. Его застывший, рассеянный взгляд, этот глухой
голос, просивший невозможного... Я обнимала его. Нанси в ужасе убегала...
Однажды наша добрая Моника показала ему твой портрет. Он назвал тебя по
имени и быстро-быстро попросил бумаги и перо... Их подали.
- Так, - сказал он, - сейчас я ему напишу. Что он хотел тебе сказать?
Никому никогда не узнать этого..."
Гектор в Коте, и здесь снова он встречает на каждом шагу следы своего
детства.
То он бродит по безлюдному дому, где зловеще отдается каждый звук, то
весь уходит в созерцание предметов, которые пережили отца и наверняка
переживут его самого.
Вот старые часы, скорее родные, чем давно знакомые; их тикание более
значимо и более печально в этот скорбный миг.
Гектор обращается к ним со словами:
"Ты, старый друг, весело отбивал часы замужества Нанси, свадьбы Адели,
ты же плакал тяжелыми бронзовыми слезами, когда наш дорогой отец отдавал
свою душу богу. Тогда ты стал звучать глуше, и всем понятно было это твое
желание...
Добрые, понятливые часы, чей голос всегда звучал гармонично данной
минуте. Умный сочувственный свидетель, мы с благоговением будем хранить
тебя..."
Гектор продолжал:
"А вот и ты, зеркало, где постоянно отражались наши лица, ты сохранишь
на годы невидимый для человеческих глаз отпечаток наших усталых, тревожных и
восторженных черт. Часто ты из милосердия лгало нам, чтобы утаить первое
клеймо старости, рождающуюся морщину или седеющий волос.
Спасибо тебе, люстра, долго лившая свет на печали и радости, спасибо,
что твои свечи угасли, когда его священные останки отправились к месту их
вечного покоя. Твои свечи, люстра, выполнили свою земную миссию".
Гектор все разглядывает, ко всему прикасается, все вспоминает.
"Вот, наконец, альков, где отец появился на свет и где скончался, тот
альков, где родился я сам... Но где я окончу свои дни? Увы, неизвестна та
гавань, где завершатся мои томительные блуждания.
Как коротка жизнь и как глупо честолюбие! - заключил он, - О боже,
почему не дал ты мне силы примириться с положением простого атома".
Маэстро сказал в своих "Мемуарах", что ему захотелось "опьяняться
далекими воспоминаниями", однако употребил этот глагол не в смысле
"радоваться", а в смысле "найти забвение".
И он отправился в Мейлан, где некогда его едва раскрывшееся сердце,
сердце двенадцатилетнего ребенка, вспыхнуло неведомым чувством к Эстелле
Дюбеф, а та в свои восемнадцать лет немало потешалась над этой необычной
любовью.
От общения с прошлым на миг у него посветлело на душе.
Мейлан - очаровательная деревушка, робко притаившаяся под крутым
склоном Сент-Эйнара - "этого колоссального утеса, рожденного последним
потопом". "Тридцать три года, - рассказывает Гектор, - утекло с тех пор, как
я посетил ее в последний раз. Мне кажется, будто я человек, который тогда
умер и ныне воскрес. Во мне возродились все чувства той моей жизни, столь же
юные, столь же жгучие".
Снова послушаем Гектора:
"Я карабкаюсь по каменистым и пустынным тропинкам, направляясь к белому
дому, где некогда сверкала моя Звезда... Поднимаюсь. Вдыхаю тот же голубой
воздух, что вдыхала она: Все сильней бьется сердце. Мне показалось, будто я
узнал ряды деревьев...
Наконец я услышал журчание маленького фонтана... Я на правильном
пути... О боже!... Воздух меня пьянит, кружится голова... Здесь должна была
проходить Эстелла... Может быть, я занимаю в воздухе то же пространство, что
занимала ее прелестная фигурка. Да, я вижу, вижу вновь, вновь боготворю...
Прошлое ожило... Я юный, мне двенадцать лет! Жизнь, красота, первая любовь,
нескончаемая поэма! Я бросаюсь на колени и кричу долине, горам и небу:
- Эстелла! Эстелла! Эстелла!
И я судорожно обнимаю землю. Меня одолевает приступ невыразимого,
безумного одиночества.
Я поднимаюсь и продолжаю свой путь".
Гений, потрясенный величием неповторимого мгновения, припадает к
священной земле и замирает на время, будто силится похитить ее сокровенную
тайну.
А потом Гектор, которому удалось раздобыть адрес Эстеллы, покинувшей
этот край, пишет ей безумное письмо, полное видений прошлого:
"Сударыня,
бывают верные, упорные привязанности, которые умирают лишь вместе с
нами... Мне было двенадцать лет, когда я в Мейлане впервые увидел вас. Вы не
могли тогда не заметить, как взволновали сердце ребенка, готовое разорваться
от непомерных чувств; я думаю даже, что временами вы проявляли вполне
простительную жестокость, подсмеиваясь надо мной. Минуло семнадцать лет (я
возвращался тогда из Италии), и мои глаза наполнились слезами - теми
холодными слезами, что вызывают воспоминания, - когда, проезжая через нашу
долину, я разглядел на романтической высоте дом, где вы некогда жили, а над
ним Сент-Эйнар... Вчера, сударыня, после долгих и бурных житейских бурь,
после дальних странствий по всей Европе, после трудов, отзвуки которых,
может быть, дошли до вас, я совершил паломничество, уже давно мной
задуманное. Мне захотелось все увидеть вновь, и я увидел: маленький дом,
сад, аллею, высокий холм, старую башню, окружающий ее лес, вечный утес и
восхитительный пейзаж, достойный ваших глаз, которые столько раз его
созерцали. Ничто не изменилось. Время пощадило храм моих воспоминаний. Только
сейчас здесь живут незнакомые люди. Чужие руки взращивают ваши цветы, и
никто в мире, даже вы, не смогли бы угадать, отчего какой-то печальный
человек со следами усталости и грусти на лице проходил здесь вчера,
заглядывая в самые укромные уголки...
Прощайте, сударыня, я возвращаюсь в свой круговорот. Вы, верно, никогда
меня не увидите, никогда не узнаете, кто я такой, и простите, надеюсь,
странную вольность - писать вам сегодня. Я же заранее прощаю вас, если вы
будете смеяться над воспоминаниями взрослого мужчины, как некогда смеялись
над восхищением ребенка.
Гектор Берлиоз
Гренобль, 6 сентября 1848 года"
Какая романтическая восторженность, какое исступление! Попробуйте
попросить у огнедышащего, громыхающего вулкана, что сотрясает землю и небо,
промурлыкать романс. Конец невинным волнениям первой флейты под жалобный
ветерок в тиши леса. Долой пастушка с его тоскливым рыданием при мерцании
звезд! Оркестрами из тысячи музыкантов и величественными аккордами Гектор
намерен, подобно вулкану, поколебать земную твердь.
Гектор никогда не получил ответа на свой страстный, безумный порыв. Да
и что удивительного? Когда-то Эстелла подшучивала над своим воздыхателем в
коротких штанишках, а потом быстро его забыла. Сейчас ей было за пятьдесят;
она стала живым изваянием скорби, воплощением долга и добродетели.
Морис Дюмулен {"Берлиоз и любовь" ("Тан", 12 декабря 1903 года).} писал
о ней:
"Эстелла, которая целиком посвятила себя отцу, впавшему в детство,
согласилась на замужество лишь после смерти своих родителей. В тридцать один
год она вышла замуж за советника, а затем председателя суда в Гренобле
Казимира Форнье
...Закладка в соц.сетях
