Жанр: Мемуары
Берлиоз
...оспримут этот "Марш", своим звучанием напоминающий битву? В тот миг, когда
он должен был, взмахнув палочкой, вызвать ураган звуков, его охватил страх.
Волнение сжало горло... Он поднял руку. Позади ни шороха, холодная,
застывшая, грозная тишина. Начало "пиано" тревожит и смущает венгров... Но
вот звучит "крещендо" - бурный бег, несущаяся конница... Возбуждение
битвы... "Глухой бой барабана, словно продолжительное эхо, разносится
далеким пушечным выстрелом". В зале оживление... "Крещендо" все более и
более зажигает; зал волнуется, бурлит, гудит... При "фортиссимо", которое он
так долго сдерживал от криков и неслыханного топота, казалось, затряслись
стены, и волосы у Берлиоза "стали дыбом". Он "затрясся от ужаса". Буря в
оркестре казалась бессильной против извержения этого вулкана. Пришлось все
начать сызнова... Венгры могли сдерживаться "от силы две-три секунды".
А то ли было бы, если бы они прослушали коду"!
Такой успех открыл Берлиозу увлекающую силу "Венгерского марша",
превращенного им в настоящую оркестровую эпопею. Какая блестящая пьеса для
финала акта оперы или заключения какой-нибудь части "драматической легенды"
{См. "Мемуары" и работу А. Бошо. Укажем, что Гектор Берлиоз вставил
"Венгерский марш" в своего "Фауста", которого он тогда сочинял. Этот марш
был лишь народной песней, но в "том чудесном инструментальном колорите,
который сделал пьесу всемирно знаменитой". Венгры обратились к Гектору
Берлиозу с просьбой посвятить им "Марш Ракоци", и композитор по прибытии в
Бреславль отправил им его копию.}.
Бреславль. Пресса писала: "Он оставил нам огня по крайней мере на год.
Надо надеяться, что музыка в Бреславле извлечет из этого пользу".
Возвращение в Прагу, как и было обещано пражанам. Музыканты, почитавшие
за великую честь то, что ими дирижировал Гектор, устроили в "Трех липах"
большой банкет, где преподнесли композитору великолепный массивный кубок из
золоченого серебра.
Тосты с выражением лучших чувств артистов, тосты князя Рогана,
Дрейшока, директора Консерватории Киттля, капельмейстеров театра и собора.
Лавровый венок. Здравицы одна за другой, и самый пламенный энтузиаст Лист
заявляет, что его друг Берлиоз - "кратер гениальности". Рассказывали, будто
знаменитый пианист, выпив несколько больше, чем следовало, отказался
возвратиться домой, пожелав прежде схватиться с одним артистом,
утверждавшим, что он пил во славу Гектора Берлиоза лучше, чем Лист. И как
схватиться? Стреляться из пистолетов, причем с двух шагов. Только и всего!
"За свою жизнь, - писал Гектор, - я не переживал подобных часов".
Русский император велел преподнести ему великолепный перстень, а князь
Гогенцоллерн-Гегинген - массивную золотую шкатулку тонкой резьбы,
инкрустированную драгоценными камнями.
Брауншвейг. Грандиозный концерт, туго наполнивший кошелек Гектора,
несчастный, часто такой тощий кошелек, который разом испустит дух, едва
Гектор ступит на землю Парижа, оттого что маэстро должен будет погасить
неотложные долги (в частности, портному) и оплатить счета своей законной
французской и незаконной испанской семьи.
Как досадно, Гектор, что твоя жизнь так усложнена! У тебя еще есть
время уразуметь истину: упростить свою жизнь - значит успокоить душу и
увеличить силы для плодотворной работы.
¶II §
Гектор возвратился в Париж с головой, гудящей от блеска побед. Он
спешил, ему не терпелось подарить Франции, глухой к его гению, но которую,
несмотря ни на что, он любил, хотя и негодовал на нее, подарить ей первой
свое новое произведение - "Осуждение Фауста".
13 марта
Он писал д'Ортигу:
"Париж так мил моему сердцу (Париж - это вы, мои друзья, это умные
люди, что в нем живут, это вихрь идей, в котором все движется), что при
одной мысли быть вынужденным покинуть его я буквально почувствовал, как у
меня из-под ног ускользает земля, и ощутил муки изгнания" {Чем не Дантон,
который сказал: "Свою родину не уносят на подметках башмаков!"}.
¶III §
Едва вернувшись, он бегает, хлопочет, снова горит. "Осуждение Фауста"
должно быть исполнено как можно скорее.
- На сей раз, - объявляет Гектор, - произойдет большой бой! Решающий
бой! Париж вынужден будет признать себя побежденным, покоренным.
Мы еще повоюем!
6 декабря
Наконец этот день настал.
Враждебная пресса издевательски насмехалась над пронзительными и
раскатистыми звучаниями, которые нравились Гектору.
"Хороша его музыка или плоха, но она наделает шуму", - писали эти
газеты, а Теофиль Готье произнес свое знаменитое суждение: "По нашему
мнению, Гектор Берлиоз с Виктором Гюго и Эженом Делакруа образуют троицу
романтического искусства".
Снег падал крупными хлопьями. Хлестал северный ветер, и Париж жался к
огню. Только самые смелые решились отправиться в Консерваторию на
торжественное вручение премий и на благотворительный концерт, организованный
господином де Монталиве.
Два часа дня. В полупустом зале Комической оперы публика кажется
безразличной. Заняли места в своей роскошной ложе их королевские высочества
герцог и герцогиня де Монпансье; их взгляды будто недоумевают: "Вот как?
Какое безлюдье!" Обстановка мрачного равнодушия, хотя и объявлено сочинение,
рядом с которым померкнут лучшие произведения современности.
Гектор наступает. Поднимается занавес, и раздаются первые звуки. Ни
теплоты встречи, ни взрыва оваций. Время от времени смело аплодируют
приверженцы Берлиоза, тогда как злые языки перешептываются: "Зал выглядит
лучше, чем музыка".
И, увы, вскоре оркестранты и солисты пали духом, начали играть кое-как,
и несчастный Гектор стоически присутствовал при агонии, а затем патетической
смерти своего творения, куда он вложил весь безудержный романтизм, всю силу
огня, бушевавшего в его жилах.
20 декабря
Новый концерт и новый, еще более тяжелый провал. Зал почти пуст, и,
говоря об одной из самых выразительных, самых тонких тем этого яркого
шедевра, который пройдет сквозь века, непримиримые враги пускали в Гектора
отточенные стрелы: "Песнь крысы, - говорили они, - проходит незамеченной
потому, что в зале нет кошки".
Ядовитый Скюдо поспешил написать в "Ревю де де монд": "Господин Берлиоз
не только невежествен в искусстве писать для человеческого голоса, но и сам
его оркестр представляет собой не более чем скопление звуковых
достопримечательностей без тела и духа".
Желчный, пошлый Адольф Адан, кого ненависть вовсе лишала способности
мыслить и кому в пору было сочинять для дудки, послал своему другу Спикеру
письмо, где к язвительной критике невольно примешалась скромная похвала:
"Тебе известна острота Россини о Берлиозе: "Какое счастье, что этот
малый не знает музыки! Он писал бы еще похуже". И верно, Берлиоз - это все,
что хочешь, - поэт, идеальный мечтатель, человек таланта, поиска, а подчас
изобретатель некоторых созвучий, но только не музыкант.
На этом музыкальном торжестве было очень мало народу, и публика
держалась весьма холодно. Двум пьесам, однако, оказали честь, повторив их
дважды. Первая - военный марш на венгерскую тему; здесь мелодия (не
принадлежавшая Берлиозу) навязывала ему ритм, чем он обычно пренебрегал, и
ярче подчеркивала умелую инструментовку, в которой он разбирается
превосходно. Другой повторенной пьесой был небольшой трехтактный темп,
рисующий блуждающие огоньки и бестелесных духов, вызванных Мефистофелем.
Пьеса была исполнена арфами, виолончелями с сурдиной и несколькими духовыми
инструментами. Эффект был восхитительным, и я находился в числе тех, кто
наиболее активно требовал повторения. Две удачных пьесы в произведении,
длящемся около четырех часов, не делают успеха, и я сильно опасаюсь, что
несчастный Берлиоз не окупит свои расходы, которые, по-видимому, были
немалыми. В целом этот человек интересен своей настойчивостью и
убежденностью; он на ложном пути, но желает доказать нам, что его путь
хорош, и будет настаивать на своем до тех пор, пока сможет по нему идти".
Да, желчный Адан, Гектор будет настаивать на своем до самой смерти. Для
него заслуга - победить, оставаясь самим собой. Он ненавидит отступничество.
Настаивать бесполезно: третий концерт невозможен. Падение, сходное с
гибелью "Бенвенуто Челлини" {Опера "Осуждение Фауста" была вновь поставлена
лишь через тридцать лет, много времени спустя после смерти Берлиоза.}.
Но было и забавное в серьезном.
Несмотря на поражение, о котором шумел весь Париж, Гектор и его друзья
захотели разыграть роль победителей. Что ж, не стоит их осуждать. 29 октября
в честь "Осуждения" был устроен банкет. Председательствовавший на нем барон
Тейлор выступил от писателей, Осборн - от английских, Оффенбах - от немецких
деятелей искусства. И наконец, Роже, на ком лежала немалая доля вины за
провал "Осуждения", тот Роже, который был сражен пренебрежительным, а подчас
враждебным безучастием публики и отказался пропеть "Обращение", не имеющее
равных среди музыкальных произведений, сделался восторженным выразителем
мнения певцов. И тотчас же было решено на средства, собранные по подписке, в
память о знаменательном событии выбить золотую медаль.
Однако кого это могло ввести в заблуждение? Все знали, что "Осуждению"
был вынесен жестокий приговор. Но Гектор не любил внушать жалость.
"Шаривари" со своей неизменной "приветливостью" воскликнула: "Глядите,
глядите-ка, здесь награждают труп!"
¶IV §
Гектор подвел итог и решил:
"Я разорен. Я задолжал изрядную сумму, которой у меня нет. После двух
дней невыразимых страданий я увидел выход из затруднительного положения в
путешествии в Россию.
Подобно хищным птицам, я был вынужден добывать себе пищу вдалеке. Лишь
в птичнике птицы сытно живут, ступая по своему помету... Меня окружали
кретины, занимавшие до трех высокооплачиваемых должностей, такие, как
бездарный музыкант Карафа, в пользу которого говорило лишь то, что он не был
французом".
К тому же враждебные газеты никогда не поносили его до такой степени, и
он по крайней мере на время был отвергнут крупными театрами. Какая горькая
участь для того, кому начертано посмертное владычество в музыке!
Как видишь, Гектор, благоприятное время еще не настало. Так уезжай в
третий раз. Удались в изгнание из своей страны, упорно не желающей тебя
понять.
Сколь кощунственно это изгнание! Несмотря на фрондерство и сарказм,
разве не писал ты д'Ортигу во время своей блестящей поездки по Австрии, что
тебе предложили вместо недавно умершего Вейфа занять пост руководителя
Императорской капеллы и после раздумий ты отказался от этой почетной и
спокойной должности, которая позволила бы тебе покончить с жизнью богемы и
заботами? Ты отказался потому, что не мог представить себе, что навсегда
покинешь свою горячо любимую Францию.
Запасись терпением и жди, Гектор. Быть может, настанет день...
¶1847 §
44 года.
¶I §
14 февраля
Подчиняясь внутреннему голосу, Гектор покидает Париж. Ради экономии -
без Марии. Чтобы удалиться в изгнание, он занимает тысячу франков в кассе
"Деба", пятьсот - у своих горячих поклонников; тысячу двести ему ссудил
Фридланд, такую же сумму - изобретатель саксофона Сакс, сам почти нищий;
тысячу франков дал издатель Гетцель, а добрый Бальзак одолжил свою шубу, еще
более необходимую там, чем деньги. Бальзаку это было известно.
В газетах, ранее ежедневно поливавших его грязью, теперь о нем не было
ни слова, и лишь "Шаривари" внезапно объявила, что г. Эмберлификос в скором
времени превратится в г. Берлиозкова.
¶II §
Остановка в Берлине, где маэстро исхлопотал у прусского короля
рекомендательное письмо к его сестре, царице всея Руси. Монарх попросил
композитора на обратном пути исполнить "Осуждение Фауста" {20 февраля Шуман
писал доктору Францу Бренделю в Лейпциг: "Вчера вечером в театре я случайно
повстречал Берлиоза. Сегодня он уезжает в Санкт-Петербург, где будет
исполнять собственные произведения".}.
В путь!
В Тильзите смотритель почтовой, станции любитель литературы и музыки,
который видел здесь Бальзака, - услыхав имя Берлиоза, воскликнул: "Как, тот
самый!" - и вытянулся перед ним в струнку.
У несчастного Гектора защемило сердце. Так знаменит! Но, увы, вдали от
Франции...
¶III §
Нескладная почтовая карета тащится, тащится, скрипит и временами
опрокидывается на смерзшийся снег - чистый, бесконечный океан. Холодный
ветер жестоко пронзает тело; и кажется, будто лицо царапает бритва. Потом он
едет в санях; скорость растет, холод и страдания тоже. Четыре дня и четыре
ночи! На какой же край света едет Гектор? Чем заслужил он подобную кару? Он
страдает и клянет судьбу.
Терпение, Гектор! Вознаграждение, быть может, не за горами.
¶IV §
Вот она, Россия, обширная, как мир, над которой никогда не заходит
солнце, Россия удивительная и многоликая.
Мысли, образы, воспоминания из книг, прочитанных в далекие годы,
сменяются в голове Гектора: соперничество разноцветных куполов... наивные,
воспламеняющие иконы. Какая мозаика впечатлений!
Нашествие татар, когда Москва пылала, словно факел.
Иван Грозный, его войны и жестокость, истязаемые им жены и убитый
ударом посоха сын...
Узурпатор Борис Годунов, погубивший царевича, чтобы надеть на себя
корону.
Екатерина Вторая, ее деспотизм, необузданные страсти, ненасытная жажда
приключений. И народ, стонущий под кнутом...
Бешеные танцы со сверкающими саблями.
Волга и бурлаки, чья скорбная, жалобная песнь раздается от зари до
ночи.
Сибирь во льдах. Кругом сани, сани, сани... И все черты этого великого
народа и его легендарного прошлого находят отражение в музыке, которая
вобрала в тебя трепет предков, передававшийся из поколения в поколение.
"Но может ли славянская душа понять мое сердце - сердце француза из
Дофине? - спрашивал себя Гектор. - Однако, подобно мне, эта странная и
сложная душа любит звучания, открывающие неведомое... Россия - родина моих
музыкальных ощущений".
¶V §
Санкт-Петербург.
Музыкальные критики, авторы светских хроник представляли Гектора
Берлиоза публике в пространных биографических очерках. Они описывали его
славную и горестную карьеру, повествовали о злоключениях, что он познал в
молодости, обсуждали его талант. "Это Виктор Гюго новой французской музыки",
- возвещали они {Подобное же суждение в Москве. Поговаривали, что сам герой
был причастен к написанию этих хвалебных статей. Отметим, что князь
Одоевский опубликовал в "Санкт-Петербургских ведомостях" статью,
прославлявшую Гектора Берлиоза.}.
15 марта большой зал Благородного собрания блистал тысячами огней.
Бриллианты люстр, блеск позолоты. Министры, послы, увешанные орденами,
генералы в роскошной форме, великие княгини и графини, сверкающие
драгоценностями.
Внезапно камергер двора в тишине, выражающей страх и почитание власти,
объявил:
- Ее величество императрица!
Тотчас вся публика в волнении склонилась перед императрицей,
сопровождаемой великим князем - наследником престола и великим князем
Константином.
Сердце Гектора исполнено гордостью: "Императрица, великие князья
находятся здесь только ради меня!"
Гектор побеждает. Исступленный восторг, крики, от радости кружится
голова; французского маэстро вызывали двенадцать раз.
И вот среди бури оваций императрица велит пригласить к себе в ложу
композитора, вконец смущенного подобной честью. С лестной благосклонностью
она поздравляет его и заявляет, что вся Франция может гордиться тем, что
имеет среди своих сынов такого выдающегося музыканта.
Это высказывание всколыхнуло в Гекторе и радость и горькие чувства:
тотчас после разговора он убежал в артистическую, где долго рыдал.
Результат - 18 тысяч франков. В своих "Мемуарах" Гектор рассказывал:
"Концерт обошелся в шесть тысяч, и мне осталось, таким образом,
двенадцать тысяч франков чистой прибыли.
Я был спасен.
И я повернулся к юго-западу и, глядя в сторону Франции, не в силах
сдержаться, прошептал:
- Так-то, дорогие парижане!"
Второй концерт. Гектор целиком отдается буйству звуков, в которых
полыхают самые высокие страсти. И вновь бешеные овации; чистая прибыль - 12
тысяч франков, а сверх того подаренный императрицей необыкновенный перстень,
в котором блестел крупный бриллиант, и присланная княгиней Лехтенберг
булавка для галстука, сияющая драгоценными камнями.
Затем Москва. Выручка - 15 тысяч франков.
Возвращение в Санкт-Петербург. Новые победы и радость новой волнующей
встречи.
Отметим, что его одинокое сердце, лишенное любви, искало другое сердце,
которое заполнило бы эту пустоту, и он был покорен юной хористкой Большого
театра, ясностью ее глаз цвета неба и экзотическим обаянием.
Однако в оправдание Гектора надо сказать, что это была чистая любовь,
исполненная преклонения перед целомудрием, любовь, лишь сеющая волнение; то
была привязанность, отмеченная отеческим чувством. Она, почти девочка,
коверкала французские слова, забавно путая их с русскими. Широко открыв
глаза и не веря своим ушам, она удивлялась тому, что торжествующий орел
удостоил отметить вниманием скромного зяблика. И когда Гектор высказал ей
свое сожаление по поводу скорого отъезда, она повторяла no-дочерни ласково:
- Я буду вам писать. Я буду вам писать.
Миг отъезда. Ночь. Почтовая карета проезжает мимо Большого театра.
Гектор взволнован и растроган. В волнении он машет платком, не зная даже,
может ли она разглядеть его прощальный жест в бархатной мгле уснувшей
природы.
И композитор-ураган в память о ней набросал на чистой странице крылатые
ноты.
10 мая.
Отъезд в Берлин.
Прусский король напомнил Гектору, что горячо желает прослушать
"Осуждение". Маэстро тотчас же ответил согласием, и монарх после исполнения,
которым был очарован, наградил композитора крестом Красного Орла и пригласил
его в Сан-Суси, на обед с прусской принцессой и господином фон Гумбольдтом.
А теперь Гектор с туго набитыми карманами отправляется в обратный путь.
¶VI §
В третий раз возвращаясь на родину увенчанный славой, он вновь
спрашивал себя: неужели не испытают его соотечественники если не укоры
совести, то хоть сожаление о его изгнании, которого он не заслужил своей
благородной независимостью в искусстве?
"Откроет ли им глаза прием, оказанный мне на чужой земле?" - повторял
он про себя.
Подумать только! Многие монархи, чья власть преходяща, чтили власть в
моем царстве - царстве музыки, которое вечно. Подумать! Королевы в знак
восторга одаривали меня драгоценностями и перстнями, украшенными дорогими
камнями. Подумать! Чужеземные ученые мужи, критики, породнили меня с самим
Бетховеном. Неужели все эти доказательства и суждения не смогли поколебать
упрямства и каменных сердец моих соотечественников? Как знать? Быть может,
смиренные моей реабилитацией, равносильной для них пощечине, они обретут
достоинство и воскликнут перед лицом приветствовавших меня народов: "Немцы,
австрийцы и русские, оставьте нам самим заботу о признании и прославлении
родных сынов нашей Франции!" Быть может...
А в горькие минуты он думал:
"Разве я мало боролся? Разве я не провел долгие месяцы без огня в очаге
и пищи? Какое преступление я совершил, чем вызвал такое равнодушие и
ненависть?
Мое преступление? Я сочинял как велела мне душа.
Мое преступление? Я осмелился пренебречь слепой косностью, заявив, что
музыка не может быть сведена к простым уравнениям гармонии.
Мне было бы легче плыть по течению, вместо того чтобы скрещивать
клинки... Но нет! Я упорно хотел всегда оставаться самим собой. Если бы я,
по примеру бесцветного Буальдье, сочинял романсы по святейшим канонам
теории, если бы я синкопами выражал вздохи и лил в глотки сладкий, ласкающий
мед, то я уютно пристроился, бы среди раззолоченных бездарностей. Но что
делать? Одним - журчание ручейка средь изумрудных лугов и птичьи голоса в
вечерние часы; другим - таким, как я, - стон бури и вопль пещерных
великанов. Нет, я не отрекусь. Я хочу оркестровать величие заоблачных
снежных вершин, пенистых волн океана,, непокоренный город, извивающийся в
пламени пожара. Нет, я не сдамся никогда! Я хочу умереть стоя, всегда храня
гордость, оставаясь самим собой, я не желаю подчиниться навязанным правилам,
устарелым принципам, я не буду лебезить перед важными персонами, которые
отрицают прогресс и живут ложным представлением о собственной значимости".
Таков был ход его мыслей в тот вечер раздумий.
Увы, несмотря на победоносные сообщения, поступавшие из Вены, Берлина и
Петербурга и публиковавшиеся в парижских газетах (часто по просьбе нашего
героя, знающего, что никто о тебе так не позаботится, как ты сам), несмотря
на все взволнованные отклики о его триумфе, Париж не соблаговолил заметить
возвращение Гектора. Непримиримая вражда не умерла.
Цезарь с челом, увенчанным лаврами, которого повсюду боготворили и
прославляли, в лоне своей родины оставался, увы, непризнанным, униженным,
нередко даже опозоренным.
Отверженный в собственной стране.
¶VII §
Стихли овации. Гектор слышит теперь лишь крикливые голоса кредиторов,
нетерпеливых и настойчивых. Какое разочарование! Он должен уплатить долги,
сделанные в его отсутствие двумя семьями. Тяжело больная Офелия много
тратила на докторов и лекарства. Мария - на роскошь и свою красоту. Но ведь
Бальзак предсказывал, что Гектор возвратится с кругленьким капитальцем, что
в одной только России он заработает сто тысяч франков. И обе женщины,
уверовав в это пророчество, не помышляли об экономии.
Разумеется, Гектор вернулся с полными карманами, но все же не с тем
состоянием, какого ожидали. И, едва оплатив все старые счета, оказался, как
говорится, у разбитого корыта. Неотвязные заботы, на миг притихнув,
неумолимо возникли вновь.
- Я должен зарабатывать и зарабатывать, - повторял он про себя.
Для кого? Для безропотной Офелии, почти калеки, и для кокетливой,
расточительной Марии. Только ли для них? Нет, еще и для звездочки его жизни
- маленького Луи - и для псевдотещи - благородной де Вильяс Ресио, чье
сердце смягчалось, когда бумажник Гектора разбухал, и которая прекращала
коверкать французский язык, лишь чтобы решительно отчеканить оскорбительным
тоном: "Мне нужны деньги!"
Гектор без устали колесил по Парижу, забывая подчас о воде и пище.
По скольким лестницам нужно подняться, во сколько звонков позвонить! И
впрямь унизительно для гения, которому рукоплескала восторженная Европа,
ожидать в прихожей тупоголового директора театра.
Так или иначе, надо держаться! Но что за ад! Если нет денег, Офелия
вздыхает, Мария мечет громы и молнии. Нужно платить домовладельцам за две
квартиры; оба они - существа земные и почитают музыку бреднями от безделья.
Булочник и мясник доверяют с крайней осторожностью; если счета растут, они
прекращают кредит.
Поэтому Гектор вынужден биться, увы, не за высокие идеалы и главенство
в музыке, а за прозаичный насущный хлеб.
Так неужто вновь придется удалиться в изгнание, чтобы заработать
презренный металл, который повелевает искусством, мыслью и часто по своей
прихоти вершит человеческую судьбу?
Он с горечью возвращался к этой мысли, пока ему вдруг не почудилось,
что идет спасение.
После Леона Пилле место директора Оперы оставалось свободным. То была
почетная должность, дававшая большие возможности в театральном мире. Ее
добивались для себя Дюпоншель и Нестор Рокеплан, которые призвали на помощь
Гектора, прося его уговорить всесильного Армана Бертена замолвить за них
словечко перед министром.
Гектор рассказывал в "Мемуарах":
"- Если нас назначат, - сказали мне оба компаньона, - мы предоставим
вам прекрасное положение в Опере. Вы получите верховное руководство
музыкальной частью театра и, кроме того, должность руководителя оркестра.
- Позвольте, но это место занято господином Жираром, одним из моих
старых друзей, и я ни за что не хочу, чтобы он его потерял из-за меня.
- Прекрасно, но в Опере полагается иметь двух дирижеров. Мы не хотим
оставлять второго, который никуда не годится, и поделим обязанности
руководителя оркестра поровну между господином Жираром и вами. Не
беспокойтесь, все будет устроено так, что вы будете удовлетворены.
Соблазненный красивыми заверениями, я отправился к господину Бертену.
После некоторых колебаний из-за недостатка доверия к обоим претендентам он
согласился поговорить о них с министром. Они были назначены",
1 июля
Дюпоншель и Рокеплан водворились в роскошный кабинет Оперы, откуда
будут отныне править, словно властелины музыки. Новое руководство приступило
к пышной и дорогой отделке зрительного зала, а Гектор ликовал. Наконец-то он
достигнет цели! Теперь он будет спокойно творить, отойдя от материальных
забот; он сможет все время, всю свою жизнь посвятить богам гармонии.
Увы, какое огорчение! Господа директора, то ли не ведая о чудесном
вдохновении Гектора, то ли опасаясь скандала, которым угрожали его враги,
"поступали так, чтобы не сдержать своего обещания и всеми возможными
средствами отделаться от неугодной личности - Гектора Берлиоза".
А Гектор вновь спрашивал себя: "Вправду, в моей ли стране мое место?"
¶VIII §
Август
То прилив, возносящий его к триумфу, то отлив,
...Закладка в соц.сетях
