Жанр: Мемуары
Миллионер
...то уникальную краску. Сплавлять
обратно порошки металлов в слитки было невыгодно: терялось много металла, но за рубежом,
конечно, могли и это делать. В общем, неликвидный в СССР товар имел большой спрос на
Западе.
Мы покупали порошок на заводах Урала очень дешево, как неликвидную продукцию, а
продавали по цене реального металла. Покупатели на Западе были счастливы, потому что
делать порошок из металла было так же дорого и невыгодно, как и обратный процесс. Прибыль
от этого бизнеса была просто уникальной.
Помню, мы ввезли целый машиностроительный завод по производству газовых горелок,
чтобы самим наплавлять поверхности порошком. И тот завод обошелся нам всего в пятьсот
долларов!
Не верите? Считайте сами. Схема была чрезвычайно проста. Вы берете пятьсот долларов,
покупаете компьютер, привозите его в Россию и продаете за пятьдесят тысяч рублей. Так? На
эти деньги приобретаете пятьдесят тонн алюминия в порошке, который продаете по тысяче
двести долларов за тонну, получая шестьдесят тысяч долларов прибыли. На них покупаете
компьютеры, привозите их в Москву и после продажи получаете миллион пятьсот тысяч
рублей. На него вы покупаете шесть тысяч тонн алюминия... Дальше рассказывать?
Эти операции в два-три хода занимали несколько недель, причем работали параллельно
десятки групп: одни грузили селитру, другие - фосфор, отходы кабельной промышленности,
макулатуру, металлолом, третьи - порошок... Деньги на любой машиностроительный завод
можно было набрать за несколько месяцев, начав с вложения пятисот долларов США!
На нас обрушился поток валюты, которую мы превращали в товары, и он рос совершенно
неимоверно, как снежный ком.
Конечно, нам было довольно просто работать. Ошибочные действия, которые
предпринимало нерадивое правительство Горбачева, привели к тому, что предприятия потеряли
связи с поставщиками и с потребителями.
Поэтому, когда мы приходили на завод что-либо купить, на нас смотрели как на
избавителей. Никаких взяток никто не просил. Наоборот, директора были готовы в ножки
кланяться, чтобы мы увезли скопившиеся в огромных количествах товары и продукты, которые
мы потом легко превращали в валюту, ее - прямо в компьютеры, которые привозили в СССР,
не нарушая валютных статей Уголовного кодекса и не открывая валютных счетов за границей.
Помню несколько историй. Директор Кременчугского нефтеперерабатывающего завода
жаловался, что ему приходится сливать мазут прямо в ямы. Эти ямы заводчане выкапывали в
соседнем лесу. Была теплая зима, и от мазута отказались его обычные потребители. Не держать
же ненужный продукт в емкостях, предназначенных под бензин! За полгода он успел вылить
около миллиона тонн, что составляло, как мы сразу подсчитали, около девяноста миллионов
долларов! И все потому, что сам завод не имел права продать мазут за рубеж. Такая была
система. А для Внешторга этот продукт был внеплановым. Кто же будет его продавать за
границу и заниматься работой вне плана? За это дополнительной зарплаты не платили.
А вот другой пример страшной бесхозяйственности тех лет. Мы нашли под Москвой
завод, который делал специальные подшипники для Белорусского тракторного завода. А в
Белоруссии остановили производство этих тракторов и перешли на новые модели уже
несколько лет назад.
Подшипники стали никому не нужны. Но завод упорно продолжал их делать, там
работало несколько тысяч человек, которых нельзя было уволить. Подшипники упаковывали в
ящики, складывали в вагоны, отправляли в Белоруссию. Поезд заворачивали с тракторного
завода на металлоплавильный, и все ящики там разгружали. Потом подшипники шли под пресс
и снова переплавлялись в сталь. А сталь снова поступала на завод под Москвой - на новые
подшипники...
У нас были специальные гонцы, которых мы отправили по всей России. Как только они
находили товар, который можно экспортировать, то моментально открывали там отделение
кооператива "Техника" и начинали работать - как ни странно, в том числе и на благо этого
завода...
Уникальность ситуации была в том, что зарабатывать можно было на чем угодно. Около
1200 процентов годовых давала нам одна сделка. А в работе одновременно находилось до
семидесяти контрактов!
Конечно, это был настоящий золотой век, Клондайк, золотая лихорадка! Тогда в СССР
никто и не думал оставлять доллары за границей. Да зачем они были нужны, эти доллары?
Хождения они в Москве не имели, а обменять их на рубли в таком количестве кооперативу
никто бы и не позволил. Если бы мы начали оставлять доллары за границей, то к январю 1989
года на счете кооператива "Техника" могло скопиться как минимум сто пятьдесят миллионов
долларов!
Но зарубежных счетов у нас не было, и поэтому миллионы рублей накапливались в
Мосжилсоцбанке, что в Столешниковом переулке в Москве. Деньги превратились для нас в
промежуточные бумажки, способствовавшие ввозу компьютеров в СССР. Дошло до того, что
мы стали отдавать компьютеры в кредит, чтобы все расширять и расширять рынок
потребителей своих программ.
Многие работники "Техники" в короткий срок стали очень богатыми людьми, получая в
среднем по пятнадцать-семнадцать тысяч рублей в месяц, то есть раз в тридцать больше любого
министра! Причем их зарплата росла в соответствии с ростом прибыли.
Истратить больше денег в то время было практически нереально: "Мерседес" на черном
рынке стоил двенадцать тысяч рублей, а прекрасный дом с садом под Москвой - двадцать пять
тысяч...
Я же сам, как, впрочем, и мои заместители, вообще не получал зарплату! Бухгалтер
выписывала нам какие-то деньги, мы платили все налоги, а потом оставляли заработок в
кооперативе на непредвиденные расходы как наличку в сейфе.
Кстати, так называемые бартерные сделки были чрезвычайно выгодны и западным
партнерам. На них они тоже зарабатывали бешеные деньги.
Допустим, мы вывозили металл. Конечно, его брал посредник, продавал и получал
компьютеры на консигнацию, то есть без оплаты. Фактически, продав наш металл, допустим, за
миллион долларов, он держал этот миллион на своем счете, наворачивая проценты, играя с ним
на биржах до ста двадцати дней, в течение которых он должен был расплатиться за
компьютеры.
То есть когда посредник называл нам цену металла в компьютерах, он фактически платил
за них около 70-80 процентов от названной цены! Остальное компенсировал за счет игры с
деньгами за наш проданный металл. И поэтому заработки наших покупателей тоже были
огромными.
И вдруг все это кончилось. Наша империя рухнула в январе 1989-го, абсолютно
неожиданно. Произошла история, которая чудом не подвела меня под высшую меру наказания.
По статье 93 часть 3 УК СССР за хищение государственной собственности в особо крупных
размерах тогда давали расстрел...
Глава 5. ДЕВЯНОСТО ТЫСЯЧ ПАРТИЙНЫХ ВЗНОСОВ
Знаменитый пародист Александр Иванов посвятил мне как-то эпиграмму:
Мы - дети призрачной эпохи,
И жизнь берет нас в оборот.
С миллионером шутки плохи?
У них... У нас наоборот!
Был конец января 1989 года. Мы все еще продолжали обслуживать Минюст СССР, и это
приносило двойную выгоду: во-первых, мы регулярно получали хорошие деньги за работу, а
во-вторых, заранее знали, что там творится, какие документы готовятся. Но однажды ко мне
подходит Толик Писаренко, совершенно бледный, и говорит:
- Артем, я читал проект нового постановления о кооперации, которое выйдет в феврале.
Там такое... - И протягивает мне текст будущего постановления.
Во-первых, планировали ввести строгий лимит по заработной плате, определяемый в
процентном исчислении от прибыли кооператива. Во-вторых, кооперативам решили запретить
работать с наличными деньгами, установив очень смешной лимит: до ста рублей в день на
писчебумажные изделия и скрепки. Остальные средства должны были храниться
исключительно на счете в государственном банке и ни под каким предлогом кооператорам на
руки не выдаваться.
А весь наш многомиллионный бизнес строился только на живых деньгах - по безналу
никто с кооперацией иметь дела не хотел. Мы за все платили наличными: за железнодорожный
транспорт, грузчикам в порту, охранникам грузов, упаковщикам и экспедиторам,
коммивояжерам и агентам по поиску товаров, за билеты и проживание в гостиницах и т.д. и т.п.
Имея на счетах кооператива "Техника" больше ста миллионов рублей, мы прекрасно понимали:
только для того, чтобы удержаться на том же уровне, фирма должна тратить в год не менее
десяти миллионов рублей наличными. А ведь мы планировали увеличить оборот за 1989 год в
три раза! И вот такой облом, о котором мы узнаем только в январе...
Мы с Толиком и моим бухгалтером начали думать, что делать. Первая мысль была такой:
взять пятьсот человек (а тогда в кооперативе было уже больше тысячи сотрудников), каждому
выписать по двадцать тысяч зарплату. А потом собрать эти десять миллионов, положить в сейф
и закрыть нашу потребность в наличности на весь год! Добровольная сдача денег членами
кооператива на нужды производства могла быть даже оформлена решением общего собрания.
Но наши юристы сразу сказали:
- Вы сами не понимаете, что предлагаете, Артем Михайлович! Если из пятисот человек
трое напишут заявления в ОБХСС, что им выдали по двадцать тысяч, а оставили по тысяче, и
предположат, что оставшиеся средства поделили между собой хозяева, - это конец. Это
тюрьма, и лет так на десять вам светит!
Я говорю:
- Ну хорошо, скажите тогда, как нам извлечь наличные деньги из собственной прибыли?
Они сказали:
- Выписывайте себе любую зарплату в соответствии с законом о кооперации. Ведь в
законе нет никакого лимита по зарплате!
Отойдя от первого шока, вызванного таким предложением, я выписал себе за январь
зарплату - три миллиона рублей, три миллиона рублей Толику Писаренко, миллион моему
второму заму и, чтобы бухгалтер не сопротивлялась и на нас потом ничего не сваливала, целых
семьсот пятьдесят тысяч рублей главному бухгалтеру. При этом по выражению ее лица было
понятно, что она в тот момент была готова повеситься от ужаса на первом подходящем крючке.
Мы рассчитали, что выписанных денег хватит на поддержание и раскрутку наших
договоров минимум на полгода. С учетом всех налогов и отчислений, которые составляли
почти два с половиной миллиона, нам оставалось больше пяти. "Пройдет эксперимент, а там
посмотрим!" - решили мы.
Теперь надо было как-то документально подтвердить, что это действительно зарплата и
она действительно выдается за январь 1989 года, до выхода новых постановлений. Ведь раз уж
наличность решили так резко ограничить, в феврале могли быть изменения и по зарплатам.
И мы додумались получить соответствующее подтверждение прямо от КПСС! Наш
пламенный коммунист Толя Писаренко, единственный член партии в администрации
кооператива, был послан сдавать партийные взносы прямо в его родной НИИ криминалистики
Минюста СССР, где он все еще продолжал числиться научным сотрудником. Посчитав, что с
трех миллионов взносы составят девяносто тысяч рублей, мы опустошили кассу в сейфе
головного офиса и еще скинулись, добавив свои.
Писаренко пришел к секретарю парторганизации с деньгами, завернутыми в газету
"Правда", и говорит:
- Зарплату нам еще не выдали, но уже выписали. И я спешу как честный коммунист
сдать взносы!
Когда Толик развернул газетку и выложил пачки денег на стол, секретаря чуть столбняк
не хватил. Но тут же сработал партийный рефлекс: обеими руками он сгреб пачки под себя,
придавив всем телом, а затем, не меняя позы, одним движением переместил их в ящик стола.
Он оставался в этом не самом удобном положении, расписываясь в партбилете Писаренко о
получении девяноста тысяч рублей...
Так у нас появилось документальное подтверждение, что Толик сдал партвзносы от
январской зарплаты: запись в партийном билете с указанием суммы взноса и даты ее
получения. Это было неопровержимым доказательством того, что наличные деньги мы
получили в январе - до введения ограничений а не в феврале, когда планировалось внести
изменения в Закон о кооперации.
После того как Писаренко ушел, секретарь парткома сразу позвонил наверх. Первым
секретарем московского горкома тогда был Зайков, и, когда ему доложили о чудовищных
взносах, он немедленно связался с ЦК КПСС. Там тоже не знали, что с этим делать, но
информацию не скрыли, а передали лично Михаилу Сергеевичу Горбачеву.
А Горбачев в это время был на Украине и высказываться в наш адрес пока не спешил.
Может быть, в его свите просто не оказалось нужных советников, которые могли бы ему все
объяснить...
Тем не менее московский горком, конечно, должен был как-то реагировать, и немедленно.
Поэтому на следующий день к нам заявилась комиссия в составе представителей КРУ
(Контрольно-ревизионное управление) Минфина СССР, а также ревизоров горкома, райкома,
сотрудников местных правоохранительных органов и КГБ - все со срочной внеплановой
финансовой проверкой.
В то время аббревиатура КРУ расшифровывалась в народе как "конец руководителя
учреждения". С командой проверяющих у нас появился некий господин Протасов, который
считался одним из зубров КРУ и главным ее палачом.
Тут надо сделать небольшое лирическое отступление. Во время расцвета "Техники" у нас
было одно чувство, которое не покидало ни днем ни ночью: так много зарабатывать люди не
имеют права, значит, мы воруем деньги, мы преступники, нас вот-вот расстреляют... С этими
малоприятными мыслями люди ложились спать, с ними вставали и тут же бросались читать
Закон о кооперации, в котором значилось черным по белому: зарплата кооператора не
лимитируется, ее размер определяет общее собрание, а деньги после уплаты налогов
принадлежат тем, кто их заработал. При этом никаких финансовых проверок от
государственных органов в кооперативах не должно было проводиться. Нас могли проверять
только органы предприятия, которое учредило кооператив "Техника".
Постоянное ощущение себя криминальной личностью не покидало никого и никогда. Я
тоже жил с ним, при этом чувствуя еще и свою ответственность за судьбы сотен моих
товарищей. Это был страшный моральный гнет... Однако мы понимали, что все делаем
легально, по закону и у нас прекрасный бухгалтер. Даже взятки, которые мы платили при
организации торговли, всегда оформляли как работу по совместительству и консультации.
По действующему закону всем кооперативам был разрешен облегченный вариант ведения
бухгалтерии. Всего две тетради: в одной - доходы, в другой - расходы. Наш бухгалтер на эту
"провокацию со стороны государства" не попалась с самого начала. Она вела бухгалтерию
"Техники" как огромного международного предприятия. Были заведены личные учетные
карточки каждого работника, учитывались приходы, доходы, дебет, кредит, показатели
рентабельности, уровень доходности, плановые показатели прибыли и т.д. и т.п., что совсем по
инструкциям не требовалось, но что тут же затребовали члены комиссии.
Постепенно наша бухгалтерия обросла огромной документацией: у нас работало то ли
десять, то ли двенадцать бухгалтеров и шестнадцать юристов, которые занимались анализом
контрактов.
Как я понимаю теперь нашего бухгалтера, она делала это вовсе не потому, что была так
профессионально обучена и гордилась своей квалификацией. Просто бухгалтер, как и я, не
могла спать по ночам, думая, что мы воруем деньги, и пыталась подручными средствами
определить, хотя бы для себя, в чем же это воровство заключается.
Чтобы себя обезопасить, она делала двойные, тройные, какие-то совершенно
сумасшедшие финансовые самопроверки, аудит чуть ли не каждые полмесяца... Все было в
идеальном порядке. Мы предъявили комиссии два огромных чемодана бумаг, которые были
выложены на столе пачками, по двести листов.
Члены комиссии были потрясены. Они ожидали увидеть привычные две тетрадки, и тогда
бы нам был конец сразу, в первую же минуту! Скорее всего, наручники для меня и
заместителей находились у сопровождавших комиссию "людей в штатском" прямо в
дипломатах.
Увидев документы, они так зловеще говорят:
- Будем снимать кассу!
А бухгалтер отвечает:
- Пожалуйста, у нас касса в десяти районах Москвы, и в ней находится девятьсот
пятьдесят девять тысяч восемьсот тридцать семь рублей и шестнадцать копеек наличными!
Наезд на все наши отделения был практически одновременным. В нем участвовали
элитные подразделения УВД Москвы. Все наши сейфы были моментально опечатаны и
одновременно вскрыты, деньги сложены - и сумма сошлась копейка в копейку! Члены
комиссии говорят: "Ну мы это в протокол вносить не будем, потому что этого просто не может
быть! Никто нам не поверит!"
Проверка продолжалась уже несколько дней. Реакции Горбачева на эти события все не
было, и поэтому горком никаких конкретных указаний не давал. Комиссия начала нервничать,
не понимая, что в конечном итоге от нее ждут.
На четвертый или на пятый день Протасов распорядился печатать положительный акт,
тем более что по закону КРУ вообще не имело права проверять кооператив, как
негосударственную структуру. Помните "Мосгорремэлетробытприбор", с которого все
началось? Это его обязанностью было следить за нами и проверять. Правда, на тот момент мы
превосходили все московское бытовое обслуживание по обороту раза в два, а может, еще и
больше...
Наконец Михаил Сергеевич, встречаясь в Киеве с трудящимися, высказался. Его
выступление показали в программе "Время" по Центральному телевидению:
- Тут один кооператор продал какие-то фосфаты, привез компьютеры и загнал их по
сумасшедшей цене, - заявил Горбачев. - Есть в нашей стране умники, которые пользуются
моментом... Но это дело мы так не оставим! Капитализм у нас развели! Не получится!
На следующий день приходит Протасов, лицо у него абсолютно каменное, и здоровается
он со мной едва заметным кивком... А до этого мы уже были как бы друзья, вместе пили чай, и
он восхищался работой нашего бухгалтера, и огромным количеством финансовых документов,
и нашими оборотами...
Комиссия успела напечатать четыре листа положительного акта, пятый, недопечатанный,
так и оставался в пишущей машинке. И вот Протасов молча вытаскивает его, потом берет
остальные, аккуратно складывает, рвет на мелкие кусочки, кидает в урну и говорит:
- Мы начинаем проверять "Технику" с нуля!
Первым делом нам заморозили счет в Мосжилсоцбанке. Его председатель, не основываясь
ни на каких законах, просто взял и распорядился. Сработало обычное советское "телефонное
право"...
Естественно, мы уже не могли получать наличные деньги - ни для зарплаты, ни для
чего-либо другого. У нас сорвалось больше пятидесяти крупных внешнеторговых сделок, и
последствия были катастрофическими. За считанные недели мы превратились из миллионеров в
банкротов.
Представьте: где-то на станции под Ростовом остановили состав с аммиачной селитрой из
Рустави, посланный на отгрузку в Новороссийский порт. На другой станции под Хабаровском
остановлены фосфаты, которые не доехали до Находки. А там уже все завалено мешками с
нашими фосфатами: мы отгрузили сто тысяч тонн, это был огромный контракт. И у нас нет
денег, чтобы платить докерам, а они почему-то отказываются работать без денег...
Разумеется, нам тут же стали выставлять штрафы, которые потоком шли в арбитраж.
Самыми страшными были международные. Например, у нас две недели простоял в
Новороссийском порту корабль, который должен был увезти в Испанию металлические
порошки. В результате он ушел с одной десятой груза на борту, то есть практически пустой. С
нас взяли деньги за недогруженный корабль и еще специальный штраф - пятьдесят тысяч
долларов в день за эти две недели простоя.
Мы сразу же понесли колоссальные убытки. А валюты у нас не было вообще, и
расплачиваться по международным счетам было просто нечем...
И тогда я как-то интуитивно почувствовал: если эту историю не вынести на публику, мы
наверняка будем уничтожены! Я обратился к журналисту "Московских новостей" Геннадию
Жаворонкову. Это был очень известный человек, соратник Сахарова, диссидент, заместитель
Егора Яковлева в газете "Московские новости", которая выходила на русском и английском
языках.
Жаворонков взял у меня интервью, которое начиналось так: "В редакцию пришел человек
и заявил открыто: смотрите на меня, я первый легальный советский миллионер..."
И когда интервью было напечатано, оно неожиданно вызвало огромный резонанс во всей
стране и даже в мире. Прежде всего были потрясены директора крупных заводов. Они стали
задумываться над очень простыми истинами: благодаря своему труду и самоотдаче они вместе
с рабочими заводов принесли государству огромную прибыль. Почему же, в таком случае, их
заработная плата составляет такую мизерную величину?
Централизованная государственная система, обирая людей и не давая им возможности
зарабатывать деньги, сама распоряжалась этими средствами по бесконтрольному усмотрению
своих административных аппаратов ЦК КПСС, министерств и ведомств - от финансирования
строительства БАМа до проекта поворота сибирских рек, чудом избежавшего реализации.
Если Тарасов смог заработать, чем мы хуже? Эта мысль проникла во многие головы
россиян.
После публикации статьи меня впервые пригласили на телевидение выступить в
программе "Взгляд". Позвонил ведущий Политковский и говорит:
- Мы хотим взять интервью, пожалуйста, приходите с человеком, который заплатил
партийные взносы в девяносто тысяч рублей.
Когда Толя Писаренко узнал, что завтра нам надо быть на телевидении, он пришел в ужас:
- Ты что, с ума сошел - у меня дети в школе учатся! Как я могу появиться на экране
телевизора с такими делами? Нет, ни в коем случае! Застрелюсь, но не пойду!
Я говорю:
- Толик, а что мне делать? Я уже дал согласие и чувствую, что нам необходимо срочно
вылезти на экран.
Это действительно была чистая интуиция: в то время в СССР еще не существовало такого
понятия, как общественное мнение. Оно формировалось в ЦК КПСС, обкомах, горкомах,
райкомах и прочих комах и просто спускалось сверху вниз. А я решил поднять общественность,
тогда это была совершенно революционная идея!
Уговорить Писаренко так и не удалось. В конце концов он кинул мне свой партбилет и в
сердцах проговорил:
- Делай с ним что хочешь, я никуда не пойду! Можешь его показывать, только мою
фотографию пальцем прижми!
Я взял партбилет Писаренко и пошел во "Взгляд". Они мне говорят:
- Давайте мы вас посадим спиной к зрителям.
- Зачем? - спрашиваю.
- Ну, это такой оригинальный ход, вам не обязательно показывать свое лицо
телезрителям...
Началась передача... Политковский демонстрирует партбилет и говорит:
- Вот, смотрите, девяносто тысяч рублей принято! Этих кооператоров, которые
получили по три миллиона, на самом деле двое. Но человек, который заплатил взносы, не
пришел на передачу, он испугался и просто передал свой партбилет, а передо мной, спиной к
вам, сидит другой кооператор. Вот пусть и расскажет, как он, спекулянт такого масштаба,
сумел наворовать столько денег! У нас доктор наук получает триста рублей, мы, ведущие
передачи, получаем по сто восемьдесят в месяц, а у вас три миллиона зарплата! И вообще, могу
я вас называть по имени или этого делать нельзя? Давайте я лучше не буду...
Вот такую игру затеял Политковский. И тут я вдруг разворачиваю стул к камере и
заявляю:
- Да не скрываю я свое лицо, и зовут меня Артем Тарасов!
Это произвело сильное впечатление, потому что все поняли: сценарием такое явно не
было предусмотрено. И я "выиграл" это интервью. Я рассказал, к примеру, про наш минский
филиал, который очищает стоки вод, получая металл. К тому времени мы уже производили
новую продукцию из этого металла - пенометалл стоимостью сотни тысяч долларов, и я
продемонстрировал принесенный с собой образец...
Я рассказал, как мы продаем кормовые фосфаты, которые никто не берет из-за наличия в
них мышьяка, и привозим на эти деньги компьютеры. Я объяснил, что мы не спекулируем ими,
а продаем программно-аппаратные комплексы, сделанные руками наших уникальных
программистов, и аналогов этому продукту нет нигде в мире. И потребителями этих
комплексов являются советские предприятия - от медицинских центров по лечению рака и
болезней сердца до Института космических исследований....
А закончил я передачу шоковым заявлением, которое сделал неожиданно даже для самого
себя:
- Сейчас наш кооператив подвергается проверке КРУ Минфина по поручению министра
товарища Гостева, - сказал я. - Нас сегодня подводят под то, что мы преступники, и во время
этой передачи вы тоже обращались ко мне, как к спекулянту. Так вот: я хочу, чтобы состоялся
публичный, открытый судебный процесс, на котором должны доказать, что я преступник! Если
докажут - мне положено либо пятнадцать лет тюрьмы, либо расстрел! Но если на процессе
выяснится, что мы заработали все деньги честно, тогда министр Гостев должен быть уволен с
работы с формулировкой "за несоответствие занимаемой должности"...
Публично сказать такое о министре СССР до сих пор не отваживался никто. Когда я
ночью уезжал с передачи, Политковский был в панике. Он считал, что передачу "Взгляд"
закроют немедленно, на следующий же день!
В три часа ночи Политковского разбудили и, сославшись на указание премьер-министра
Николая Рыжкова, потребовали немедленно ехать на студию, чтобы переписать мое
выступление на кассеты и передать в правительство СССР и в ЦК КПСС. Никто из руководства
страны, естественно, программу не смотрел, поскольку "Взгляд" выходил в эфир очень поздно.
Но кого-то из них явно разбудили и доложили прямо ночью...
Интересно, что последние, самые резкие мои заявления в эфире на видеомагнитофон
почему-то не записались. Может, пленка кончилась или режиссеры от волнения не успели
ничего сделать. Но вполне вероятно, что взглядовцы специально затерли последний кусок про
министра Гостева. Так что в Кремль попало далеко не все...
Уже на следующий день от меня отвернулось множество людей. Со мной перестали
общаться в Моссовете: Громину я звонил по десять раз, но он не подходил к телефону. О том,
что кто-нибудь поддержит в Моссовете, и думать
...Закладка в соц.сетях
