Жанр: Мемуары
Театр моей пмяти
...шенная речь Алексея Каплера, и вслед за тем - его рыдания за
портьерой, где находились другие ораторы. Формально скорбные слова секретаря
Союза кино, неверно ставящего ударение в отчестве Эрдмана. Большая и добрая
речь Александра Штейна, говорившего об авторе великой пьесы "Самоубийца", за
которой - огромная будущность на русской сцене. Великой пьесы, о которой
понятия не имели читатели как вечерней, так и дневной Москвы.
Не смог из-за болезни приехать Юрий Любимов, находившийся в Щелыкове. От
"Таганки" были мы с Борисом Хмельницким, директор театра и Андрей
Вознесенский с Зоей Богуславской. Я видел чету Мироновой и Менакера и слышал
звуки того счастливого снежного дня. Смотрел на постаревшего Твардовского и
слышал голос Эрдмана: "Если увидите Твардовского, скажите, что меня нет..."
Такой это был человек, что, когда он в первый и последний раз оказался на
возвышении, на "троне", его окружили только близкие люди. Любая формальная
официальщина исключена его жизнью и смертью. Глухо звучат репродукторы,
драматурга оплакивает музыка Чайковского. И музыка, и венки за венками, и
дождь за окном, и черное с красным - все это было только для него.
Чудесный человек театра Александр Гладков сказал мне после панихиды
теплые слова - о моей надгробной речи. В тридцать лет от роду я получил
высокую честь обратиться к Николаю Робертовичу в минуту прощания. От
любимовских артистов объяснился в любви к "самому тридцатилетнему" человеку,
без которого наверняка не стала бы "Таганка" таким театром. С мрачной
самоуверенностью я заявил, что прочитаю стихи, которые Александр Сергеевич
посвятил Николаю Эрдману прямо из XIX века:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи...
...Вот счастье! вот права...
"ЛИЛЯ - ЛЮБИ МЕНЯ..."
Владимир Маяковский застрелился в апреле 1930 года. Прошли годы, прежде
чем Сталин назначил его Главным Поэтом СССР (посмертно). В течение паузы -
от пули до знаменитой записки Ежову - судьба имени и сочинений поэта висела
на волоске. Что это значит? Это значит, что совершенно реальным было
запрещение Маяковского наподобие запрещения Бунина или Ходасевича.
Маяковский-сатирик, Маяковский-"попутчик", Маяковский-футурист - все эти
данные хорошо годились для скульптурного портрета "злейшего врага
социализма". Но минуло пять лет, и от Бреста до Камчатки живо расплодились
директивные статуи Великого Пролетарского Глашатая. Лучшие стихи и поэмы
задвинули в тень, худшие ввели в хрестоматии, и никого больше не удивляли
факты и личные признания, из которых ясно, что наступлению "новой эпохи"
поэт посвятил... наступление "на горло собственной песни". Но загадок и
чудес не счесть в России. Одна из многих: жизнь и судьба Лили Юрьевны Брик.
На фотографии - миниатюрная, хрупкая, худенькая, узкие губы, большие
глаза. Не красавица и не "вамп". Грубо выражаясь - интеллектуалка, и что еще
хуже - из московского еврейства. Ее внутренние и внешние качества
предоставили широкие возможности для любви, клеветы, восхищения и возмущения
- как при жизни, так и после смерти.
Конечно, это чудо, как бы его ни пытались объяснить: оставшись в доме
поэта-самоубийцы посреди его драгоценнейшего архива, холодея от приближения
"карающего меча", маленькая женщина пишет отчаянное письмо Сталину. Оно
попадает в "белокаменные пещеры" Кремля, а оттуда возвращается с резолюцией
вождя... В сейфе Лили Юрьевны, на квартире в доме у Москвы-реки, можно было
среди личных реликвий увидеть копию сталинского вердикта: "Товарищ Ежов,
очень прошу вас обратить внимание на письмо Брик... Маяковский был и
остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к
его памяти и его произведениям - преступление. Жалобы Брик, по-моему,
правильны. Привет! Сталин".
Самообладанию, наверное, нельзя научиться. В 60-е годы эта маленькая,
почти высохшая женщина - чем она была так защищена, что не погибла от новых
и новых атак бесчеловечного государства? И слева, и справа - сплетни,
неопрятная ложь и, наконец, крайняя беда. Референт всесильного Суслова,
Воронцов, его соавтор Колосков и директор мраморного музея Маяковского на
Лубянке Макаров организовали в 1968 году атаку на Лилю Брик. Софроновский
"Огонек" печатает липовые сенсации - статьи "Любовь поэта" и "Смерть поэта",
из которых следует, что именно Лиля убила Маяковского. Она и ее
(сионистский, разумеется) круг. Семью лишили всех видов заработка. Запрещали
восстанавливать выставку "20 лет работы". Объявили приказ о снесении дома в
Гендриковом переулке (переулке Маяковского!).
Как восьмидесятилетняя женщина вынесла все это? Не умеем объяснять ни
чудес, ни сказок, ни даже древнего дива - чувства собственного достоинства.
Вспомните предсмертную записку поэта: "Всем. В том, что умираю, не вините
никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил. Мама,
сестры и товарищи, простите - это не способ (другим не советую), но у меня
выходов нет.
Лиля - люби меня..."
1930 год.
А в 1915 году Маяковский писал (в стихотворении "Лиличка!"):
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною, кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа...
Почему я так близко к сердцу принимаю эту тему? Среди самых ярких даров
моей судьбы - семь лет постоянного общения с домом и миром Лили Юрьевны Брик
и Василия Абгаровича Катаняна. (Я буду называть Лили Юрьевну Брик так, как
было в жизни: "Л.Ю.", "Лиля", "Лили".) В этом доме не было границы между
жизнью и искусством. Любой эпизод быта превращался в художественный акт, а
имена творцов оживали в веселых подробностях их быта. Малевич, Тышлер,
Пиросмани, Пикассо, Хлебников, Луначарский, Мейерхольд, Каменский, Бурлюк,
Асеев, Арагон и Триоле - мне кажется, я их не только лицезрел на стенах
квартиры или узнавал в устных портретах. Мне кажется, я встречался с ними
так же запросто и лично, как с частыми гостями дома "Лили и Васи". Как с
К.Симоновым и З.Паперным, с итальянцем Луиджи Ноно и французом Антуаном
Витезом, с Б.Слуцким и М.Плисецкой. Весь мир был встревожен судьбой
несправедливо осужденного Сергея Параджанова. В доме Лили Брик произошли
важные переговоры, затем были приняты решительные меры, и Сергей был
освобожден. Сюда приходили из тюрьмы сотни причудливых открыток-коллажей
Параджанова. Человек, не способный жить вне искусства, творящий чудеса изо
всего, что под руками, - он и соседей по камере незаметно превращал в
художников. Какие это были картины! Как бережно держала их в руках Лили
Юрьевна, как гордилась ими! И каким пропагандистом талантов была всю жизнь
эта мудрая муза поэта, не умевшая носить внешние признаки своих невероятных
скорбей. До восьмидесяти шести лет она легко сохраняла безусловное
первенство в любой компании - по уму, по глубине познаний, по обширности
эстетического опыта, по пленительному дару влюбляться в жизнь,
любопытствовать бесконечности ее новостей... "Вы из Москвы? А я на даче уже
три дня! Ну расскажите, что в Москве, я совершенно отстала от жизни!" Это
говорится и звонко, и наивно, и в шутку, и всерьез. Но в ответ невозможно
отбурчаться стереотипом фраз. Излучение творческого тепла было таково, что
вы через полчаса ловили себя на странности: оказывается, вы в ответ на
вопрос Л.Ю.Б. сочинили совсем недурственный очерк о трехдневных событиях
столицы. В очерке были и факты, и вымысел, и едкая ирония, и романтика ваших
будней. Говорят: есть люди, возле которых любой чувствует себя интересным,
одаренным собеседником...
Однажды со съемок, с Кольского полуострова, я описал Лили Юрьевне свои
кинострасти и признался: мол, так соскучился по вечерам в ее доме, что
выразить это могу только "высоким штилем":
Мы на гостелюбивейший брег
сложим парус, причаливши бриг,
остановим обыденный бег,
выпьем чару под чарами Брик.
Благосклонной токатою Бах
в наших душах воздушно возник.
Тили-тили! Опять на устах
тот же звук. Тот же Бог. Та же Брик.
Тили-тили! Митиль и метель,
Фейерверк, Фейер-Бах, Метер-линк.
Жили-были, а жизнь, как мартель,
лили-лили к ногам Лили Брик...
Здравствуй, гостелюбивейший брег!
Прочь печали, причаливши бриг.
Мы продолжим счастливейший бег,
выпив чару под чарами Брик.
Я потребовал признать: мой стих слабее Хлебникова, но сильнее Крученыха.
Л.Ю. согласилась с удовольствием...
По слухам - своевольная, деспотичная. Данные личного общения со слухами
не совпадают. Имея друзей и приятелей, избалованный вниманием "таганофилов",
я тянулся к дому "Лили и Васи". У Лили Юрьевны всегда было интересно,
принимали там запросто, без церемоний, кормили отменно, а уж как
расспрашивали... Слаб человек, любит, когда умные люди задают ему вопросы и
запоминают ответы - про него, о нем. Нет, я неточно бросил "без церемоний".
Церемонии бывали, но они обязательно объяснялись. Когда по Москве бродила
эпидемия гриппа, Лиля от порога взывала: "Срочно - в ванную, мойте руки, не
жалейте мыла!" И не подойдет ближе трех-четырех метров, пока не очистишься
от уличной скверны, пока не отчитаешься - мол, здоров и в эпидемиях не
замешан.
А какая славная "церемония" глядела на вас в коридорчике, пока вы
освобождались от верхней одежды: особым манером набранные объемные буквы
приветливо угрожали: "Если хозяева дома после 11 вечера будут уверять Вас,
что они не устали, не верьте им". Надпись была еще более едкой, я припомнил
только смысл.
Конечно, с Л.Ю. держаться можно было запросто, но сам собой начинал
действовать внутренний контроль. Нельзя говорить избитые банальности, нельзя
говорить заумно, усложненно - словом, неестественно для тебя самого. Лиля
была "сама естественность". Теперь подсчитываешь подарки семи лет дружбы - и
нет им числа. Л.Ю., например, открыла мне интонацию Маяковского, поскольку
фантастически владела памятью слова, звука, стиха.
В предисловии к итальянскому изданию своих мемуаров она помянула нашу с
ней работу над ранними поэмами Маяковского. Лили Юрьевна читала по моей
просьбе стихи и поэмы из первого тома тринадцатитомника Маяковского.
Официально этого нельзя было делать: на имя Л.Брик был наложен запрет. Но
смелый редактор радио, Грачев, как-то исхитрился вызвать машину звукозаписи
к дому Л.Ю. Через всю квартиру пролегли провода. Включили микрофоны
Всесоюзного радио, и состоялась запись в так называемый "золотой фонд
радио". Через двадцать пять лет можно и послушать.
Актерское ухо трудно обмануть, тем более что в повседневной жизни Л.Ю.,
так сказать, художественным чтением не увлекалась. Так, как слабым, слегка
дрожащим голосом уверенно выводила она музыку труднейших строчек футуриста,
мог до нее лишь один человек - сам автор "Облака" и "Флейты". Мы хорошо
помучили в тот день бедную Лилю. Назавтра, вместо обычных 12 часов дня, она
поднялась, наверно, в 17... Но я знал - не захоти она продолжить чтение,
прервала бы. Без церемоний. Но она читала! Массу вещей из обширного тома и
часть собственных воспоминаний. Читая "по-маяковски" его знаменитое
"Лиличка! Вместо письма", она прервалась на строчке: "...вспомни: за этим
окном впервые./Руки твои, исступленный, гладил..." и совершенно по-детски
похвасталась (через шестьдесят лет!): "А Володя мне читал тогда - "ноги
твои, исступленный, гладил"..." - и продолжала читать. В.А.Катанян,
параллельно "фондовой", делал свою, домашнюю запись. По ней я и готовился к
чтению на радио двух поэм - "Война и мир" и "Человек".
В 1998-м, читая книгу "Прикосновение к идолам" Василия Васильевича
Катаняна, где о Л.Ю. - огромная, богатая глава, я диву давался: сколько
попутных деталей высекают из моей памяти эти мемуары ближайшего родственника
- "маленького Васьки", как любовно называла Лиля солидного мастера кино.
Итак, детали и ассоциации - извольте мне простить отсутствие всякой связи
между ними. Некоторое время мне казалось, что Л.Ю. избегает людей, которые
ее воспринимают "в связи с Маяковским". Потом понял, что она лишь в близком
кругу могла заявить, например: "Если еще услышу вопрос о Володе от гостя,
выгоню! Как мне надоела трепотня о Маяковском". На самом деле ей было
комфортно только среди таких собеседников, с кем не надо было спорить о
поэте. Из уст таких людей, из уст друзей Маяковского мне повезло услышать
истории о поэте. С близким другом Маяковского и Бриков, Львом Гринкругом, мы
возвращались из Переделкина, где жила на даче Лили Юрьевна, электричкою в
Москву. Я пытал его расспросами о Маяковском. Он рассказал, например, об их
совместной поездке в Берлин: "Вот какое большое дитя был Маяковский - обожал
игру. Любую игру, хоть на "кто первый появится из-за угла - мужчина или
женщина". О бильярде и говорить нечего, как он забывался и пропадал за
зеленым сукном. Как-то мы с ним доехали до Берлина, поселились в отеле,
спустились из номера вниз перекусить... Мы знали: у нас есть два часа на
отдых, дальше нас заберут на литературную беседу, дальше - еще встречи с
людьми из газет, с издателем Маликом... А кончилось тем, с чего и началось:
спустились перекусить, увидели бильярдную, Маяковский разыгрался, за ним
являлись посыльные, он курил и играл, играл и курил... Словом, прямо из
бильярдной мы уехали в Москву. А Лилечке, которая в Москве встречала нас,
Володя объяснил со смущением: мол, как я мог иначе, партнеры попались такие
сильные!.."
...Кстати, Москва и Берлин многократно пересекались в жизни Л.Ю. и В.В.
Даже самый печальный документ из архива Лили - из Берлина. 14 апреля 1930
года шли по почте навстречу друг другу - письмо из Амстердама и телеграмма
из Москвы в Берлин.
...По дороге к дому пишет весело Маяковскому Л.Ю.: "Амстердам-Москва...
Волосик! До чего здорово тут цветы растут! Настоящие коврики - тюльпаны,
гиацинты и нарциссы... За что ни возьмешься, все голландское - ужасно
неприлично! Сейчас едем в Берлин. Купим Володе трость и коробку сигар".
А в Берлине, в Курфюрстенотеле, еще не распаковав чемоданы, Лили Юрьевна
и Осип Максимович Брики получают из рук швейцара телеграмму от Льва
Гринкруга: "Segodnia utrom Volodia pokontchil soboi"...
...На обсуждении таганковского спектакля "Послушайте!" Л.Ю. поразила
всех. Больше сотни пунктов предъявили Любимову: меняйте, вставляйте новые
номера, чтоб наш пролетарский поэт не остался вашим нытиком-интеллигентиком,
а одна дама из Министерства культуры (как вспоминал З.Паперный) так
разгневалась, что завизжала поросенком: "Вы нам испортили Маяковского... и
вообще, у вас выходит, что Маяковский... застрелился!"...
На публичном обсуждении полагалось для начальников и стукачей в зале
говорить особые "маскировочные" речи: неприятный для чиновников восторг
обряжать в сладкие советские фантики. В.Б.Шкловский обратился к Л.Ю. и
припомнил пацифизм поэта 1914 года. Михаил Анчаров, наговорив дивных
комплиментов, завершил речь всем понятной метафорой: "Если б я был
беспартийным, после такой постановки я бы записался в партию". А Лиля
Юрьевна вышла, встала перед гостями и актерами, покачала головой, всхлипнула
и махнула рукой: "Закроют! Закроют!" и села на место. Хотела помочь, но не
сумела скрыть натуральных чувств.
Помню, мы вышли после прогона спектакля, стоим на улице: Виктор Шкловский
и Александр Моисеевич Марьямов уверяют меня, что все кончится хорошо. Во
всяком случае, лучше, чем у Маяковского. Весело. Тут Шкловский говорит:
"Видите, я с палкой? Стараюсь не расставаться. Нет, не для боя с врагами, а
в память о Маяковском. Я был с Володей на последнем его вечере, со
студентами. Мы вышли на улицу, он - в отчаянном настроении. Гляжу на него -
совсем скверно: лицо побелело. "Витя, - говорит, - я свою палку забыл". Я
испугался и быстро принес его трость. Дело не в ней. Он никогда ничего не
забывал. Значит, понял, что это - дурная примета..."
Тогда, в 1967 году, на премьере "Послушайте!" нам сказали, что и
Кирсанов, и Шкловский впервые за три десятилетия так тесно, дружно и нежно
общались с Лилей... Что были причины для глубокой размолвки, что перед
гибелью поэта оба его друга неверно себя вели, не разгадали, не
предчувствовали, не помогли... Виктор Шкловский, плотный, коренастый, зоркий
и всегда при улыбке то ли сарказма, то ли язвительной иронии, - он был явно
рад такому спектаклю и такому духу Маяковского. В "Известиях" вышла его
хвалебная статья о премьере. Интересная подробность: ни он, ни другие
поклонники спектакля не знали имени того, кто придумал блестящую версию
"Юбилейного": разбить монолог ("Александр Сергеевич, разрешите представиться
- Маяковский...") на пятерых актеров, превратить стихи в мини-пьесу, где
сразу появились и юмор, и лирика, и патетика, и что хотите... Восторги в
зале, азарт на сцене и громкая хвала Виктора Шкловского в газете... Так вот:
придумал это и разбил монолог на "пятилог" Петр Фоменко, в те времена еще
работавший на "Таганке".
...Лиля услышала (в 1972 году), что самый сильный, влиятельный для меня
режиссер - не Эфрос и не Любимов, которых я обожал "во вторую очередь", - а
Петр Фоменко, и воскликнула: "Да он был у меня! Он такой умный, такой
талантливый - каждым своим словом, жестом! Знаете, что он натворил в
Ленинграде? Он придумал такую "Мистерию-буфф" в Театре Ленсовета, что в
скучнейший театр повалил зритель: моментально были счастливы все зрители, а
дураки испугались, спектакль запретили, а Фоменко получил совсем уж редкий
подарок... Тамошний партийный вождь Толстиков запретил ему въезд в город...
Еще бы шаг, и режиссера за настоящего Маяковского сослали бы, как бедного
Бродского..."
В 1971 году я снял свою фантазию о поэте Н.Некрасове на Центральном
телевидении. Раздался звонок в моем доме, назавтра после показа передачи:
говорила Лили Юрьевна, обращалась почтительно, объявила о своем удовольствии
увидеть в моей работе такое отношение и к стихам, и к личности Николая
Алексеевича... Очень понравились ей Леня Филатов в роли поэта и Наташа Сайко
в роли Панаевой... Л.Ю. сослалась на особую склонность В.В. к Некрасову...
Теперь мне кажется, что важное здесь заключалось еще и в сходстве "по шкале
сплетен": и о Панаевых-Некрасове болтали в свое время, как о
Бриках-Маяковском. Никогда уже нам не понять житейских, а не книжных правил
благородства и товарищества Панаевых-Некрасова, не понять и бессрочной,
всежизненной триады Бриков и Маяковского.
Из дневника 1973 года.
На любой вопрос охотно и звонко отвечает Лили Юрьевна, а о жизни втроем -
сперва улыбнется и кивнет, а потом скажет: "...да просто не могли, не хотели
жить врозь! У Осипа Максимовича была своя дама, у Володи - своя, наша
совместная жизнь прошла раньше, но мы решили не расставаться и не
расставались, и очень интересно шла жизнь... Володя приносил мне свои стихи,
чтобы я знаки препинания ему расставила (он их не уважал); Осип Максимович
был его первый и любимый редактор... В Гендриковом переулке сходились вниз
завтракать, каждый из своей комнаты... Володя - раньше всех... Он очень
любил слушать Осип-Максимыча, как тот говорит об искусстве, об истории...
Сидит внизу и так жалобно просит: "Ну Ося, ну идите ко мне, ну расскажите
еще о сороковатых годах!""
...Из памятных признаний Лили о "любовном треугольнике": "Знаете, дуракам
завидно, вот они и лезут в чужую жизнь, а я всегда любила одного! (Пауза.)
Одного... Осю, одного... Володю, одного... Примакова и одного... Ваську!.."
Смеются все - и она, и гости, и сам "Васька" - Василий Абгарович Катанян,
писатель, литературовед и интеллигентнейший хозяин дома...
Тогда, после звонка Л.Ю., я передал привет от нее молодому актеру
Филатову. Леня обрадовался и забросал меня кучей информации - о Лиле, об
Арагоне, о смерти Эльзы Триоле, об издевательствах властей. По его словам
выходило, что Лиля должна была остаться в Париже после похорон сестры. Я
немедленно переслал его поклон по адресу, заодно озадачил Л.Ю.: зачем, мол,
вы вернулись в Москву? Лиля ответила очень серьезно: "Правда, жить там легче
и спокойней, но... Знаете, что я вам скажу? Когда я представила, что теперь
до конца жизни не услышу под окнами утром безобразных криков грузчиков (во
двор выходили двери склада знаменитого магазина "Сантехника") и что зимой и
летом буду просыпаться под звуки французской вежливости - мне стало
страшно..." Это объяснение Л.Ю. снабдила хорошей дозой "московского сленга",
чем окончательно убедила окружающих, что жить и умереть необходимо на "земле
по имени Москва".
- Расскажите, пожалуйста, новый анекдот. Не знаете? Ах, вы стесняетесь.
Ну тогда, для разгона... (с улыбкой произносятся основные термины "низкой
речи", и ты с легкостью докладываешь пряный анекдот).
Из дневника 1973 года.
1 мая. После "Антимиров" - к Лили Юр. Брик. Очаровательно, просто и, как
говорится, содержательно. Желаю всем блистательным критикам Лили к трем
четвертям ее возраста иметь хотя бы половину ее заразительности, юмора и
озорства, бабьего таланта и мужской самоутвержденности. Выпили, не умолкая.
Затем Л.Ю. и В.А. наперебой упропагандировали французским поэтом, создателем
цветного фото, граммофона и т. д. - Шарлем Кро. В ейном переводе и в ёном
исполнении - очень потешно и небесперспективно. И Абгарыча рассказы удивили
хохмацкой разнузданностью.
5 июня. У Л.Ю. с Зархи и с Плучеками. Я один/пью джин./А затем, как
подонок,/доливаю к джину тоник./Там, Европою обучен,/расхвалился Валя
Плучек./Из эпохи керосина и аверченских подлюг,/за "Вечеркой" его
Зина,/лучше всех его подруг./И над ветхою бумажкой - где партсъездовский
архив/ - накренился старикашка,/зам. Толстого - А.Зархи.
Зина, кажется, мучительно ерзая от нашего присутствия, сбегла к соседке -
Т.В.Ивановой, а мы все пили-ели, а В.А. записал на новый кассетный "маг"
всехние голоса и хохота. Полумило, полупрохладно ушли, как были, на станцию
Москва. С Лилею и Васею было бы моложе...
28 сентября. Алма-Ата. После спектакля - смотрю телевизор. Малый театр,
кусок архаического "Пигмалиона". Милая Костуся Роек. Глупый, старомодный
Царев. Абсолютный Владиславский. И превосходная Турчанинова. Искал след,
хоть звук неправды... У всех пестро, а у нее - всюду жизнь! Артистка. Чего
там Станиславскому делать, если всё - правда, каждый миг. Между прочим,
великий ее московский говор, дивная речь, это - если закрыть глаза -
абсолютно законченная Лили Юрьевна Брик.
16 октября. Вот и жизнь пройдет, как прошли Азорские. Лиля Юрьевна 40
минут сказывала, как в 1912-м, бо 13-м годах с Осип-Максимычем ездили по
Узбекистану и - в восторгах от чадров и экзоса. "Жаль, что вы глухой, есть о
чем поговорить..." Любимая байка Лили о беседе мальчика с лошадью.
13 ноября. Прекрасный с Сашкой Найвельтом вылазок в Литмузей на "20 лет
работы Маяковского". Беседа с Лили Юрьевной. Она: "А я получила итальянскую
Антологию Маяковского. Предисловие - интервью со мной, где написано: поэму
"Человек" готовил артист с "Таганки" Вениамин Смехов, с которым мы дома
уточняли ударения и проч. Вы не обижаетесь на меня?" Я сказал, что, мол,
дескать, отнюдь наоборот.
14 декабря. Лили Юрьевна на "Бенефисе". Потом милый вечер у нее. Я пью
водку и пиво, едим всячину-сертификатчину. Л.Ю., как всегда: "Я жутко хочу
жрать". Спектакль понравился, все отлично. Славина - хороша, Глумов - хорош,
Бальзаминов - тоже. "И эти два еврея, которые Глумова облизывают, - хороши"
(Мамаев-Городулин).
1974 год.
1 февраля. Звонок: "Веня, это Лили Юрьевна. Здрасте. Как Аллочка, как
дети? У нас терпимо. Руки болят - но об этом нечего и говорить. Это уже до
конца. Веня, милый, нельзя ли внука приемной дочери Владим Владимыча на "Час
пик" или "Послушайте!" или что у вас в ближайшие..."
20 февраля. Бездарно записавши на радио стихи Недогонова, еду на трассу
Генсека Брежнева. То есть мы с женою были у Лили./Ели-пили. С Гринкругом
говорили./Себя обогатили./Потом читал Василий. Качал давленье Лили./Диэту
обсудили. Дитям моим кадили./Друг дружку посмешили. Нам книжку подарили/(про
"20 лет работы")./И вовсе без охоты/и даже вне зевоты/в 2 ночи уходили/от
этой славной Лили.
11 марта. У Лили - шестьдесят минут В.В.Катанян с женой Инной, шоколад
горячий со сливками, сбитыми с толку. Сосиски из "Березки" (спасибо
Арагону), беседы за жизнь...
18 марта. "Фредерик Моро" вышел, телелюбители поздравляют... Свободин,
Юрский, Паперный! Богуславский!! Сидур, Денисов, Л.Брик ("Даже встала в 9
утра! Кофе напилась, а Вася так и спал, болен был. Гюстав Флобер скучен, но
вы молодец, поставили очень интересно, Семенов хорош, Филатов не так, как в
вашем "Некрасове", - зубов много, мешает глядеть. Не люблю Флобера. Скучный,
как и Лев Николаич...").
31 марта. У Л.Ю.Брик и В.А.Катаняна плюс гости Богуславские: читаю
россказни. Чудесный настрой. "Зям-полит" Паперный псевдосмущенным вариантом
эрудиции, вооруженной великолепным юмором, - держит всех на уровне. Лили -
царица. Только я, нахалюга, поползновею ей перечить или перебивать - с
обяз
...Закладка в соц.сетях
