Жанр: Мемуары
Мемуары
... возможности проверить наши.
Отделы армейской разведки "Иностранные армии - Восток" и
"Юго-Восток" проделали великолепную работу по объективной
оценке информации, да и мы достигли очень хорошего взаимодействия
в нашей собственной разведывательной службе. Но приведенные
выше разногласия между Канарисом и мной показывают,
насколько было сложно для военного руководства, ответственного
за маневрирование, провести верную оценку представленной на
его рассмотрение информации. Поэтому если материалы не вписывались
в их основополагающие концепции, их попросту игнорировали.
А поскольку это касалось и высшего руководства, дела
обстояли все хуже. Так, Гитлер до конца 1944 года отвергал нежелательную
информацию, даже если она была основана на фактах
и аргументах.
Отдел оценок (?) "Иностранных армий - Запад" так и не
достиг эффективности, сопоставимой с нашей, так как непрекращающаяся
смена персонала привела к значительной неопределенности,
которая отразилась на их результатах. Сотрудники отдела
оценок Люфтваффе страдали по той же самой причине; кроме того,
чувство неуверенности было результатом ареста гестапо ключевых
работников отдела, оказавшихся членами русской шпионской группы
"Красный оркестр". В итоге утраченное доверие так и не удалось
восстановить.
Несмотря на склонность Канариса к преуменьшению технических
успехов России, в последних разговорах с ним преобладали
опасения, что мы окажемся втянутыми в войну на два фронта
со всеми вытекающими отсюда опасностями. Мнение Генерального
штаба было таково, что наше превосходство в войсках, техническом
оснащении и военном руководстве столь велико, что интенсивная
кампания против России может быть завершена в течении
десяти недель. Собствнная теория Гейдриха, которую разделяли
Гитлер и Гейдрих, заключалось в том, что военное поражение
настолько ослабит советскую систему, что последующее проникновение
политических агентов полностью развалит ее. И я, и
Канарис сходились в том, что оптимизм нашего военного руководства
был попростунелепым. Кроме того, Канарис так же считал
в высшей степени сомнительными политические теории Гейдриха.
Действительно, оценка, которую Канарис давал политической мощи
русского руководства, была прямо противоположна той, что принадлежала
Гейдриху. Он признавался мне, однако, что был бессилен
убедить Кейтеля, своего начальника, принять его точку зрения.
Кейтель настаивал на том, что запланированные Гитлером
меры столь сокрушительны, что советская система независимо от
того, насколько она прочна, будет не в состоянии противостоять
им.
Вспоминая ложные оценки, данные западными союзниками мощи
Гитлера накануне войны, я все больше убеждаюсь в том, что наши
руководители совершают аналогичную ошибку. Я попытался указать
на это Гейдриху, сказавшему, что, возможно, было бы разумнее
исходить в нашем планировании из возможности того, что Сталин
сможет укрепить структуру своей партии и правительства, и что
для него война, навязанная России, станет скорее источником
силы, нежели слабости. Гейдрих сразу же прервал это обсуждение,
холодно промолвив: "Если Гитлер отдаст приказ о начале
этой кампании, у нас возникнут другие прблемы." В другой раз
он сказал мне: "Это любопытно - несколько дней назад Канарис
высказал мне те же самые мысли. Порой мне кажется, что вы двое
развиваете замечательные отрицательные взгляды на ваших совместных
верховых прогулках утром."
В мае я предпринял еще одну попытку обсудить эту проблему,
сказав Гейдриху, что даже если предположить его стопроцентную
правоту, было бы лучшее просто из предосторожности
изучить другие возможности и подготовиться к разного рода случайностям.
И вновь я был резко поставлен на свое место. "Прекратите
ваши лицемерные и недалекие и пораженческие возражения,
- сказал он. - Вы не имеете права говорить так."
С тех пор я часто размышлял, являлась ли причина априорного
неприятия таких возможностей фанатичная вера нацистских
руководителей в конечный успех гитлеровских планов, или же
многие из них испытывали в душе определенные сомнения, в тоже
время отрицая их в открытом разговоре, опасаясь таким образом
поставить под угрозу свое положение. Тот факт, что многие из
них никак не позаботились о своей личной безопасности на случай
катастрофы доказывает, что верным оказалось перовое предположение,
и что у них действительно была слепая вера в руководство
Гитлера. Однако и сейчас, и тогда я был убежден, что
интеллект Гейдриха бесстрастно просчитал для своего обладателя
все возможные варианты. Никто не знал, о чем он в действительности
думает. Так, в один из летних дней 1941 г., когда мы были
вместе в его охотничьем домике, он произнес следующую фразу
относительно того направления, которое принимала война: "Судя
по тому, как мы ведем дело, все это плохо кончится. Было полнейшим
безумием создать этот еврейский вопрос". Значение этого
упоминания о еврейской проблеме стало ясным для меня лишь тогда,
когда Канарис - уже после смерти Гейдриха - сообщил мне,
что он располагает доказательствами еврейского происхождения
Гейжриха. Нервозность, которую испытывал Канарис в это время
по поводу войны на два фронта, казалось проявлением его глубокого
пессимизма. Во время наших разговоров он беспорядочно перескакивал
с одной темы на другую - например, во время обсуждения
выпуска американских бомбардировщиков, он мог неожиданно
начать говорить о политических проблемах на Балканах. Иногда
его фразы были так трудны для понимания, так неясно и туманно
сформулированы, что лишь хорошо знавшие его могли понять, к
чему он клонит. Особенно это касалось его телефонных разговоров.
Однажды я шутливо заметил ему по телефону, что считаю себя
обязанным проинформировать Гейдриха и Мюллера о его "пессимистических"
разговорах. "Дорогой мой, - ответил Канарис, - я
и забыл, что мы говорили по телефону."
Ближе к концу апреля 1941 г. мне как-то позвонил Гейдрих.
Он сделал несколько туманных намеков на приближающуюся кампанию
против России, но, заметив, что я не понимаю, о чем он говорит,
сказал: "Давайте пообедаем вместе, тогда мы сможем спокойно
поговорить об этом."
Мы встретились в час тридцать в столовой Гиммлера. Только
я туда вошел, как появился Гиммлер, окруженный толпой своих
сотрудников. Он благосклонно поздоровался со мной, затем отвел
меня в сторону. "У вас будет очень много работы в течении
несколько следующих недель", - сказал он. Я весьма сухо ответил:
"Это не будет для меня чем-то новым, господин рейхсфюрер."
Гиммлер засмеялся: "Что ж, Гейдрих наметил для вас много
дел."
За обедом Гейдрих обсуждал многие проблемы, связанные с
Балканами, среди них вопрос о связи с различными немецкими
частями. И предложил обсудить это с представителями вермахта.
Затем он заговорил о русской кампании. Насколько я помню, он
сказал что-то вроде этого:
"Вы были правы - фюреру не удалось добиться удовлетворительного
решения военной и политической проблемы Британии. Теперь
он считает - после того, как наше воздушное наступление
закончилось более или менее полным провалом - что Британия может
ускорить свое перевооружение с британской помощью. Поэтому
он торопит со строительством нашего подводного флота. Его цель
- настолько усилить нашу подводную мощь, чтобы отбить у американцев
всякую охоту когда-либо активно вступать войну, так как
он понимает всю опасность тесного сотрудничества США и Великобритании.
Однако он считает, что хотя Франко и отказался активно
поддерживать нас, мы полностью господствуем на континенте и
можем управлять им по меньшей мере полтора года, прежде чем
западные союзники предпримут решительные военные действия в
виде вторжения. Поэтому очень важно, чтобы мы максимально
использовали этот период, и фюрер считает, что сейчас мы можем
атаковать Россию, не подвергая себя опасности оказаться вовлеченными
в войну на два фронта. Но если мы не используем это
время должным образом, тогда нам придется считаться с неизбежностью
вторжения с запада, а Россия тем временем настолько
усилится, что мы будемне в состоянии защищаться, если она нападет
на нас. Россия проводит такие гигантские приготовления,
что в любой момент Сталин может воспользоваться любыми
действиями наших войск в Африке или на западе; а это значит,
что он сможет предупредить все будущие действия, которые мы
можем запланировать против него. Поэтому сейчас самое время
для решительных действий.
Фюрер убежден, что суммарная мощь вермахта столь огромна,
что битва с Россией может быть выиграна, а Россия - завоевана
в течении того времени, которым мы располагаем. Но Германии
придется полагаться исключительно на ее собственные ресурсы,
так как фюрер убежден, что англичане с их душами мелких лавочников
не обладают достаточной дальновидностью, чтобы осознать
русскую опасность. Претензии России к Финляндии, Болгарии и
Румынии, а также их последние политические интриги в Югославии
демонстрируют, что Сталин будет готов вступить с нами в битву.
Для любого, кто надеется сохранить новую Европу, ясно,
что конфликт с Советским Союзом неизбежен, он начнется раньше
или позже. Поэтому лучше отвести опасность сейчас, пока мы можем
расчитывать на свою мощь. Генеральный штаб полностью уверен
в успехе. Они считают, что мы должны ударить по противнику,
пока он еще не готов к действию. Элемент внезапности будет
настолько велик, что кампания может быть успешно завершена самое
позднее к Рождеству 1941 г.
Фюрер хорошо осознает все значение и весомость этого решения,
и поэтому он не хочет, чтобы даже самые небольшие подразделения
наших вооруженных сил оставались незадействованными.
Он не только разрешил, но и настоял на том, чтобы были
использованы все подразделения полиции безопасности и гражданской
(криминальной) полиции. Эти подразделения будут подчиняться
командующими армией. Они будут использоваться главным
образом в тылу, но так же и на фронте. Фюрер хочет этого, потому
что он хочет, чтобы полиция безопасности и служба безопасности
защищали нас от соботажа и шпионажа, а также охраняли
важных лиц и архивы, то есть занимались общими проблемами безопасности
в тылу. Особенно большое значение он придает так
назывемым "Роллбанам". (Это были специально построенные автомагистрали
для тяжелого транспорта дальнего следования, по которым
части снабжения продвигались по огромным малонаселенным
русским равнинам.) "Ожидается, что операции будут развиваться
достаточно быстро благодаря большому числу моторизированных
частей, в связи с чем части полиции безопасности также должны
быть моторизировнаы, чтобы они могли активно действовать как в
тылу, так и на фронте. Все это было тщательно обсуждено с фюрером,
и он лично распорядился, чтобы эти планы были выполнены.
Это необычная операция, поэтому все технические аспекты
должны быть детально обсуждены с начальником квартирмейстерской
службы. Фюрер высказал еще одну мысль, с которой я
целиком согласен: впервые эти специальные части будут задействованы
на фронте, каждый их член получит возможность проявить
себя и заслужить награду. Это окончательно рассеет ложное
убеждение, будто бы сотрудники исполнительных (административных?
карательных?) управлений - трусы, окопавшиеся на безопасных
должностях вдали от линии фронта. Это крайне важно, потому
что это усилит наши позиции относительно вермахта и будет
иметь благоприятный эффект в кадровом и финансовом отношении.
Обсуждение этого вопроса с армией идет с марта, переговоры
с ОКВ (Верховным командованием вооруженных сил) вел Мюллер.
У него уже состоялись беседы с начальником квартирмейстерской
службы и его штабом. Но Мюллер ужасно неуклюж в делах такого
рода. Он не способен найти нужное слово, и в своей типично баварской
бестолковой манере он становится очень упрямым, когда
дело касается второстепенных деталей. Наконец, он попросту обращаетяс
со своим собеседником как с прусской свиньей. Это,
конечно же, возмутительно. Вагнер был совершенно прав, когда
пожаловался мне на Мюллера. Поэтому я уже сообщил Мюллеру, что
он должен быть отозван с переговоров. Он пришлет вам все относящиеся
к делу документы сегодня днем. Я уже говорил о вас с
Вагнером и сказал ему, что, хотя вы и очень молоды, я абмолютно
уверен, что он найдет вашу манеру вести переговоры более
способствующей достижению положительного результата. Завтра он
лично примет вас и начнет прорабатывать с вами весь этот вопрос."
Здесь я впервые прервал Гейдриха, чтобы спросить его, какие
главные интересы я должен обеспечить.
В своем ответе он обрисовал стоящую предо мной проблему,
которая в упрошенном виде сводилась к старой истории ревности
и антогонизма между армией и СС. Моя работа заключалась в выработке
компромисса с генералом Вагнером в отношении каналов
связей и взаимоотношений командования гражданских и военных
начальников, проблем транспорта, снабжения горючим и других
необходимых деталей. Необходимо было в кратчайшие сроки принять
рабочее решение, которое удовлетворяло бы обе стороны.
В должный срок результат был достигнут, и Гейдрих, казалось,
был весьма доволен.
С этого момента развитие событий стало стремительным.Подготовка
такой кампании, мобилизация такого огромного числа людей
и таких количеств материалов требовало невероятной энергии
о всех тех, кто имел отношение к работе по организации и планированию.
Тот, кому не удалось пережить дни, подобные этим,
не может даже представить себе, как много требовалось от каждого
из нас. Особенно это было справедливо в отношении моей
работы в качестве главы управления контрразведки. Для нас война
с Россией уже началась, и на фронте секретной службы уже
шли бои. Одним из принципов нашей работы было как можно больше
сохранить неослабное наблюдение за раскрытыми нами шпионскими
организациями, чтобы мы смогли проникнуть в них еще до того,
как начнутся настоящие сражения. Для нас было жизненно важно
скрыть от иностранной разведки нашу лихорадочную мобилизациооную
активность. Я приказал своим сотрудникам провести превентивную
акцию - массовые аресты подозреваемых. Эти меры были
осуществлены в сотрудничестве а абвером Канариса и другими ведомствами
вермахта, при этом особое внимание было уделено
высоко "чувствительным" участкам, таким как железнодорожные
сортировочные участки и пограничные посты.
Если раньше я откладывал аресты особо важных русских шпионских
групп, то дальше тянуть с этим было нельзя. Теперь было
жизненно необходимо перекрыть все каналы информации. Однако
одну или две из этих групп мы по прежнему использовали для
снабжения русских дезинформацией, подготовленной вермахтом.
Нам удалось передать им фальшивые материалы о возобновлении
подготовки к опреации "Московский лев" - вторжение в Британию.
Было очень важно, чтобы Кремль давал ошибочную оценку политической
ситуации, и принимаемые меры безусловно внесли свой
вклад в то, что их застали врасплох. Например, русские пехотные
батальоны в крепости Брест-Литовск все еще маршировали со
своими оркестрами даже днем 21 июня.
Канарис нервничал все больше. И он, и Гейдрих испытывали
постоянное давление Гитлера, требовавшего все новых материалов
о состоянии русской обороны и советских вооруженных сил. Гитлер
изучал их отчеты во всех деталях. Несколько раз он жаловался
Гиммлеру на Канариса. "Абвер всегда посылает мне пачку
частных, совершенно бессистемных донесений. Конечно, они
представляют материалы огромной важности и исходят из самых
надежных источников, но мне приходится самому разбираться с
ними. Это неправильно, и я хочу, чтобы вы проинструктировали
своих сотрудников, что они должны выполнять свою работу совершенно
по-иному."
Это я слышал много раз, вплоть до конца 1944 г., когда,
наконец, Гиммлер сообщил мне, что Гитлер вполне удовлетворен
нашей системой работы.
Несмотря на все происходящее, Канарис и я по-прежнему
продолжали совершать наши совместные утренние прогулки верхом
хотя два или три раза в неделю. И хотя мы договорились не говорить
о делах, мы не могли избежать перехода к темам, связанным
с нашей работой. Канариса ужасно тревожила приближающаяся
кампания. Он в самых крепких выражениях критиковал руководство
вермахта, которое несмотря на свои специальные знания, было
достаточно безответственным и глупым, чтобы поддерживать
взгляды человека вроде Гитлера, считавшего, что мы будем в
состоянии закончить русскую кампанию в течении трех месяцев.
Он говорил, что не будет участвовать в этом и не понимает, как
генерал фон Браухич, Гальдер, Кейтель и Йодль могут быть
настолько самовлюбленными, настолько нереалистичными и
настолько антимистичными. Но любые возражения были бесполезными;
он и так уже стал непопулярным из-за своих бесконечных
предубеждений. Всего несколькими днями раньше Кейтель сказал
ему: "Мой дорогой Канарис, Может, вы что-то и понимаете в абвере,
но вы принадлежите к флоту; вам не стоит пытаться учить
нас стратегическому и политическому планированию." Когда Канарис
повторял такие высказывания, он обычно осаживал свою лошадь,
смотрел на меня широко раскрытыми глазами и произносил
очень серьезно: "Не кажется ли вам, что это было бы весьма комично,
если бы не было настолько серьезно?"
Темой, к которой мы постоянно возвращались в наших разговорах,
были Соединенные Штаты и их индустриальная мощь, особенно
выпуск ими самолетов и кораблестроение. Похоже, что этот
вопрос был решающим, поскольку он определял продолжительность
времени, отведенного нам до того, как возникла бы реальная угроза
войны на два фронта. Канарис и я сходились в том, что
если бы вся производительная мощь Америки встала на сторону
Великобритании, это, без сомнения привело бы к вторжению на
континент. Наземным операциям, безусловно, предшествовали бы
массированные воздушные налеты, которые, в случае ухучшения на
восточном фронте, нанесли бы тяжелый ущерб нашей мощи. Поэтому
отсутствие ясности в планировании у руководителей люфтваффе
внушало огромную тревогу. Геринг и его сотрудники не разделяли
нашего взгляда на эту проблему, поэтому существовала большая
неразбериха в графиках выпуска бомбардировщиков и истребителей.
В качестве примера тех трудностей, с которыми мы сталкивались,
когда нам было необходимо, чтобы начальство беспристрасстно
выслушало нашу реалистичную информацию, стоит привести
следующий случай: в начале 1942 г. под моим руководством был
подготовлен всеобъемлющий доклад на основе нашей секретной информации
об американской военной промышленности, в особенности,
об общем выпуске стали и строительстве военоно-воздушных
сил Соединенных Штатов. Подготовка этого доклада заняла
почти два месяца, все детали в нем были проработаны ведущими
экономистами. Информация была очень полной и объективной.
Поступила она из очень надежных источников. Гейдриха она
просто поразила, и я никогда не забуду его удивления, когда,
просматривая его, он наткнулся на такие цифры, как "общий выпуск
стали - от 85 до 90 миллионов тонн." Он показал доклад
Герингу и Гитлеру, которые изучили его самым тщательным образом
и затем обсудили. Самым неприятным во всей этой истории
был разговор, состоявшийся у меня с Герингом. Рейхсмаршал не
кричал- он говорил короткими, вескими фразами. Презрительно
посмотрев на меня, он вложил доклад мне в руку и сказал: "Все,
что вы написали - полная чепуха. Вам следует обратиться к психиатру,
чтобы он проверил ваше душевное состояние."
На этом его разговор со мной был закончен. Гейдрих задержался
у Геринга чуть больше, и когда он, наконец, вышел, то
был весьма зол. Но он никогда не использовал этот случай против
меня. Через несколько месяцев я услышал от Гиммлера, что
под влиянием Геринга, Гитлер сильно разозлился после прочтения
доклада. Он раскритиковал его как заумный и написанный с
единственной целью - продемонстрировать самомнение автора и
добавил, что не верит ни единому слову из него.
Позднее, во время Нюрнбергского процесса, я занимал камеру
через коридор от Геринга. Я видел его каждый день и мог перекинуться
с ним несколькими словами. До этого я не слышал от
него ни слова похвалы. Обращаясь из своей камеры ко мне, он
громко сказал: "Что ж, оказывается, то, что вы говорили -
вовсе не чепуха." Я сразу же понял, что он имеет в виду. В
один из дней мне позвонил Гейдрих и попросил подготовиться к
отчету у Гиммлера по вопросу контрразведывательной работы против
России. Когда мы приехали, Гиммлер начал с того, что
рассказал о длинном разговоре, который у него в этот день
состоялся с фюрером и в котором была затронута целая серия
проблем, связанных с предстоящей кампанией. "С вами, Гейдрих,
я хотел бы обсудить несколько вопросов наедине. Для вас, Шелленберг,
у меня две особых проблемы. Во-первых, фюрер предполагает
объявить о начале наступления в обращении к германскому
народу. К этому обращению должны прилагаться доклад ОКВ, а
также, возможно, министерства иностранных дел, и, кроме того,
подобно тому, как в начале кампании против запада сюда же был
включен доклад министра внутренних дел, фюрер теперь желает
подобного доклада от меня, как главы германской полиции. В
предыдущем случае доклад оказался очень впечатляющим, и он хочет
иметь доклад того же типа о подрывной деятельности Коминтерна.
К сожалению, в нашем распоряжении всего лишь двадцать
четыре часа. Я понимаю, Шелленберг, что вы не волшебник, но
постарайтесь сделать все, что в ваших силах. Гейдрих проследит
за тем, чтобы вас немедленно обеспечивали всем, что вам потребуется.
Так что не теряйте времени."
Это было первое задание.
Второе: в своем обращении фюрер хочет упомянуть о деле
Хория Сима в Румынии. "$F Прим. издателя: Хория сима возглавлял
в Германии изветсную фашистскую организацию "Железная гваридия."
В 1940 году Гейдрих помог ему организовать заговор
против маршала Антонеску, румынского диктатора. Заговор провалился,
а Сима был арестован, но в качества акта милосердия со
стороны Антонеску, он был передан германским властям и интернирвоан
в Германии. Эта сомнительная ситуация повергла Гитлера
в замешательство, так как планировавшееся вторжение в Советский
Союз требовало укрепления связей между Германией и Румынией
Антонеску. Эти чувства замешательства и негодования,
возникшие у Гитлера в отношении Гиммлера и Гейдриха, которыми
он считал ответсвенными за случившееся, ожили и усились, когда
в конце 1942 года Симе удалось бежать в Италию, и гестапо в
течении некоторого времени не могло напасть на его след. Положение
усугубилось тем, что гестапо, надеясь вскоре схватить
Симу, доложило о его побеге Гитлеру лишь через две недели. Это
укрепило Гитлера в его подозрениях и, с точки зрения Шелленберга,
оказало решающее влияние на его собственный план свергнуть
Риббентропа с помощью Гиммлера и, таким образом, подготовить
почву для его плана "умиротворения"." Вы знаете, - он повернулся
к Гейдриху, что это весьма щекотливая тема для нас.
Стоит мне пытаться отговорить фюрера или нет?
Гейдрих сказал, что он считает упоминание о Хория Сима
совершенно излишним. "Какой в этом смысл? - спросил он, - каким
образом фюрер собирается использовать это против России?"
Они молча посмотрели друг на друга, затем повернулись ко
мне, желая узнать мое мнение. "В данный момент, - сказал я, -
когда наши румынские союзники готовы перейти к активным
действиям на нашем южном фланге, фюрер, по видимому, хочет заверить
маршала Антонеску, что подобные попытки, направленные
на свержение его правительства, больше не повторятся. Возможно,
он хочет вырвать эту темную страницу из истории наших отношений,
и нет сомнений, что все это происшествие будет отнесено
на счет советских происков. Это дело должно стать хорошо
известным румынской публике. Я не помню, действительно ил в
нем принимали участие коммунистические силы или нет, но указание
фюрера будет эффективно лишь в том случае, если мы сумеем
доказать факт их участия."
Гиммлер отпустил меня, так и не придя к какому-то определенному
решению. Когда я вышел, я начал прикидывать, как мне
лучше выполнить это задание. МОе управление располагало большинством
данных, которые могли мне понадобиться, но я решил
обратиться за помощью к Мюллеру, который сразу же приказал
своим начальникам отделов предоставить в мое распоряжение все
необходимые документы.
День уже клонился к концу, когда я вернулся в свой кабинет.
Я отдал необходимые распоряжения, и в течении полутора
часов на мой стол сыпались досье и документы. Я сидел перед
огромной кучей бумаги, и мне потребовалось какое-то время,
прежде чем я смог собраться с мужеством и приступить к работе.
Но уже к позднему вечеру я отобрал наиболее важные материалы,
которые затем взял с собой домой, чтобы там поработать над ними
в тишине и спокойствии.
И Гиммлер и Гейдрих по нескольку раз звонили мне в течении
этой ночи. (Оба они знали совершенно точно, когда я ушел
из своего кабинета, и где меня можно найти в любой момент времени.)
Гиммлер заставлял меня нервничать. Как только Гитлер
задавал ему какой-нибудь вопрос или просто что-то говорил ему,
он тут же бежал к телефону и обрушивал на меня град вопросов и
советов: "Шелленберг, фюрер хочет, чтобы это было сделано
так... и не вдавайтесь в детали слишком глубоко, просто опишите
методы работы русской секретной службы..." и т.д. (Я упоминаю
об этом лишь для того, чтобы показать, к каким крайностям
может привести централизация тоталитарной системы.)
К счастью, я был хорошо знаком с большинством материалов.
Поэтому мне удалось
...Закладка в соц.сетях
