Жанр: Мемуары
Мемуары
...ышать не хотел про такой простой способ ликвидации, неумолимо настаивая
на расстреле. Делать было нечего, пришлось идти на риск.
Весной 1943 года в средневековом замке в австрийских Альпах проходило
совещание атташе по делам полиции в иностранных государствах. Как обычно,
днем делегаты заседали, а вечером вволю расслаблялись, предаваясь
обильным пиво-вино-шнапсовым возлияниям. На третью ночь Мюллер так напился,
что мне пришлось тащить его на себе в его комнату.
Представился удобный случай: во всем замке не было ни одного трезвого
человека, включая официанток и горничных, которым ради смеха в тот вечер
сделали спиртовую клизьму, и никто не был в состоянии заметить что-либо
подозрительное до наступления утра. К тому же, толстые каменные стены в
апартаментах Мюллера наглухо изолировали всякий шум - хоть из пистолета
пали, хоть из ружья, хоть из мортиры.
Прислонив Мюллера к стене и придавив его дубовым столом, чтобы не
упал, я окатил его холодной водой из кувшина, и когда он пришел в
чувство, зачитал ему приговор коллегии НКВД. Мюллер смотрел на своего
палача с нескрываемым интересом, особенно когда я стал искать пистолет,
которого у меня с собой не было... Стыдно признаться, но я был тоже
сверх меры пьян и потерял свое оружие в саду, когда вместе с остальными
"атташе" палил по фазанам.
- Ну и как же вы будете меня убивать? - серьезно спросил Мюллер.
- Я тебя... да я тебя... я тебя голыми руками задушу, фашистская гадина!
Я набросился на Мюллера и принялся его душить, он в ответ стал душить
меня. Через пять минут изнурительной борьбы мы уже оба еле дышали.
- Ладно, - прохрипел посиневший Мюллер. - Твоя взяла. Да отпусти ты!
Набросился, как дурак какой-то! Ну зачем вам меня убивать? Лучше я на
вас работать буду. Мне же цены нет... Шеф гестапо - кремлевский агент,
не хило, а?!
- Хм... Действительно, не хило, - согласился я, ослабляя хватку. - А
не обманешь?
- Нет, слово... Э-э... Ну чем тебе поклясться, дурья твоя бошка? Ты
пойми, брат, мне эти нацистские чистоплюи, гиммлеры-шлиммлеры, уже поперек
горла стоят. Буржуи они, вот кто! А я из низов поднялся, сам всего
добился, без папиной помощи. Папа у меня нищим был, вот... А я в полиции
простым сыщиком с облав начинал. Не по мне нацизм этот сопливый, слишком
много детской мистики, патриотического сюсюканья и демократических компромиссов.
Я привык везде напролом идти, как вы, коммунисты. Хочу быть
несгибаемым ленинцем, понял?
- Ну ты, блин, даешь! - искренне восхитился я, от изумления переходя
на русский язык. - Завтра... Нет, уже сегодня доложу наверх о твоем историческом
решении и подам на апелляцию. Все будет зер гут, не турбуйся!
Берия нашел в себе мужество по достоинству оценить смелый шаг Мюллера
и добился для него замены смертной казни на пожизненное заключение с
отсрочкой приговора до окончания войны. Трудно переоценить все то, что
Мюллер сделал для России... Точнее, то, что он не сделал, поскольку основная
его заслуга заключалась в саботировании работы гестапо. Почти невероятно,
но факт: начиная с середины 1943 года гестапо не разоблачило
ни одного советского агента на территории Германии! Советы не остались в
долгу и избавили Генриха от суда. Он умер в начале 50-х годов на даче в
Переделкино от сердечного приступа, употребив слишком много ледяной водки
после бани. В последний путь его провожала жена Нона, студентка ВГИКа,
дородная красавица (Мюллер не признавал мелких женщин).
Когда к началу 1944 года фюрер почувствовал что-то неладное в работе
своей тайной полиции, он решил устроить Мюллеру взбучку и вызвал того на
ковер. Имея совершенно скудное образование и едва умея складно писать,
Мюллер был прекрасным психологом, поэтому когда Гитлер стал орать на него,
он не стал оправдываться, а сам в ответ обложил фюрера отборным матом,
после чего развернулся на сто восемьдесят градусов, щелкнул каблуками
и с криком "Гитлер капут!" удалился. Несчастный Адольф был так шокирован
выходкой "строптивого баварца", что на три дня потерял дар речи.
Но и когда к Гитлеру вернулся голос, он наказал Мюллера лишь тем, что
перестал приглашать его на званые вечера и приемы. Здесь нужно заметить,
что у Гитлера была одна существенная слабина в характере: он не мог, как
Сталин, сурово карать своих соратников. Видно, сказывался "синдром Рема".
30 июня 1934 года, в "ночь длинных ножей", фюрер жестоко расправился
со своим бывшим другом и единомышленником, командиром штурмовых отрядов.
Дальнейшее поведение Гитлера говорит о том, что его всю оставшуюся
жизнь преследовали угрызения совести за свою чрезмерную жестокость: с
той злополучной ночи вплоть до покушения на него 20 июля 1944 года фюрер
не покарал ни одного из своих сподвижников, хотя и было за что. Бесхребетность
Гитлера в отношении людей, с которыми он был знаком лично, до
крайности развратила верхушку третьего рейха. В буквальном смысле слова
каждый делал все что ему заблагорассудится и ни за что не нес ответственности.
К примеру, рейхсмаршал Геринг, который отвечал в третьем
рейхе за вывоз культурных ценностей с оккупированных территорий, открыто
грабил имперскую казну, за что и получил прозвище "короля спекулянтов".
Зная об этом, Гитлер не доверял Герингу серьезных дел - только и всего.
Опальный рейхсмаршал утешился тем, что приобрел в северных окрестностях
Берлина роскошную виллу, назвал ее в честь своей первой жены "Каринхалле"
и устроил в ней художественную галерею, мало чем уступающую по богатству
Прадо или Уффици.
В то время как любое слово Сталина ловилось на лету и немедленно
претворялось в жизнь, указания Гитлера на каждом шагу игнорировались.
Дело доходило до смешного: фюрер четыре месяца добивался запрещения
демонстрации в Берлине американского фильма "Серенада солнечной долины"
как пропагандирующего чуждые арийской расе ценности - в ответ он слышал
неизменное "яволь", никто не возражал и не пререкался, но фильм продолжал
идти с большим успехом у зрителей. Адольф был в ярости: он топал ногами,
плевался и матерился, подчиненные изображали на лицах безмерное
почтение и благоговейный ужас, лепетали "яволь" и поспешно удалялись,
чтобы... пригласить на "Серенаду" очередную фройляйн. Фюрер рыдал от
бессилия, да и что он мог поделать? Самолично ворваться в проекторную
будку и изорвать на куски ненавистную пленку?!
Кстати, о фильмах: когда Мосфильм задумал снять телесериал по моей
биографии, написанной Ю. Семеновым, в которой я раздвоился на Штирлица и
собственно Шелленберга, первоначально планировалось пригласить на главные
роли артистов театра Ленинского комсомола. Штирлица должен был играть
Янковский, Шелленберга - Караченцов, Мюллера - Леонов, а радистку
Кэт - Коренева. Однако культурный отдел ЦК КПСС встал на дыбы: как это
так, ленинский комсомол и имперская канцелярия! В итоге ведущие роли были
распределены между любимыми артистами Леонида Ильича.
Но вернусь к фюреру: в последние дни жизни он был так разочарован в
немецкой дисциплине и воле к победе, что сказал при мне буквально следующее:
"Немцы - дерьмовый народ. Проиграв войну, они докажут свою биологическую
неполноценность. Германская раса недостойна меня. Если бы я
располагал такой нацией, как Сталин, исход войны был бы другим".
Однако история - гордая женщина, она всегда отдается кому-то одному,
а остальные только наблюдают, как ее имеет "победитель". Двух победителей
быть не может. Гитлер то ли застрелился, то ли отравился (да и кому
интересно, как умер тиран-неудачник?), а Сталин повесил себе на грудь
"Орден Победы" и отдал высшее руководство Германии под трибунал.
Оказался под судом и я. Разумеется, Вышинский не собирался судить меня
всерьез, это был только спектакль для американцев, потому что по плану
Центра я должен был организовать для "янки" внешнюю разведку. Но об
этом
- в следующей главе.
Нюренберг-Владимир-Байконур: я сказал "поехали..." (глава десятая, в
которой меня судят за преступления против человечества и за
двоежонство, я становлюсь трижды отцом и первым космонавтом) В прошлой
главе я рассказал о том, как завербовал Мюллера. Представьте теперь
мое отчаяние, когда по окончании войны этого прожженого фашиста приняли,
хотя и тайно, но со всеми почестями в Москве, а меня, доблестного советского
разведчика, отдали под трибунал в Нюренберге.
Разумеется, дальновидное начальство готовило меня для дальнейшей работы
на Западе, поэтому было принято решение продолжать игру в Шелленберга,
но все же... Десять лет я работал в тяжелейших условиях, и только
передо мной забрезжила надежда возвращения на Родину - тяжелая тюремная
дверь закрыла все пути! Я был в полной депрессии.
Три года меня держали в заключении без суда, лишь время от времени
вызывая в зал заседаний в качестве свидетеля по делам Геринга, Риббентропа
и других преступных бонз фашистского режима. Нельзя сказать, чтобы
я скучал взаперти: американцы предложили мне, как крупному специалисту
по заграничной разведке, помочь им в организации своего шпионского ведомства,
прямым текстом обещав "замолвить обо мне словечко" перед Фемидой.
Мои каторжные умственные труды не пропали даром - и в Вашингтоне, и
в Москве "хозяева" были очень довольны результатами. Все получили то,
что хотели: американское правительство - новую игрушку под названием
ЦРУ, НКВД - полную и подробную структуру свежеиспеченной "конкурирующей
фирмы", а ваш покорный слуга - мягкий приговор.
Через четыре месяца после того, как 18 сентября 1947 года Актом о национальной
безопасности было учреждено Центральное разведывательное управление,
я предстал перед американским военным трибуналом по "Делу о
Вильгельмштрассе: Соединенные Штаты Америки против Эрнста фон Вайцзеккера
и других". Всего было 20 обвиняемых: государственные секретари, второстепенные
министры и начальники департаментов. Дело слушалось больше
года. Меня обвинили в двух преступлениях: я был членом СС и СД и возглавлял
управление, причастное к казни русских военнопленных, набранных
для проведения операции "Цеппелин". Суд принял во внимание как смягчающее
вину обстоятельство то, что я пытался спасти узников концлагерей от
смерти. В итоге мне дали самое легкое наказание по этому делу: шесть лет
тюрьмы, с зачетом трех лет, проведенных в заключении под следствием.
Казнь нацистских преступников через повешение: в крыше специльного
барака под казненным открывался люк В июне 1951 года я вышел на свободу
и по заданию из центра отправился в бессрочный отпуск. Приказ был лаконичен:
"Отдыхать". Это меня как опытного чекиста слегка настораживало,
ведь я и так шесть лет "отдыхал" на нарах, если не считать непыльной работенки
по организации ЦРУ. Не оговаривались в приказе и столь важные
вопросы, как отдыхать, где и на какие средства. Благо, американцы оказались
честными ребятами и выдали мне тайный гонорар за работу на "дядюшку
Сэма". Сумма была не ахти какая, но ее вполне хватило на то, чтобы поселиться
с женой и детьми на скромной вилле в Швейцарии и, не заботясь о
добывании куска хлеба, расслабленно предаться мемуарам. Однако вскоре
"швейки" попросили меня покинуть страну. Формальных претензий у жандармов
не было, но мне намекнули, что не потерпят у себя нацистского преступника,
хотя бы и отбывшего срок. Пришлось перебраться в маленький
итальянский городок Палланца на берегу озера Маджоре. Там я продолжил
свое писательство.
Гром грянул как всегда неожиданно, средь ясной погоды. На всю оставшуюся
жизнь я запомнил в подробностях тот роковой день. Было начало мая,
легкий утренний ветерок доносил с гор едва уловимые ароматы цветущей лаванды.
Над гладкой поверхностью озера, лазуревой эмалью застывшей в лучах
выглянувшего из-за скалы солнца, резвились белокрылые шумливые чайки.
Под окном слышался плеск воды и скрип мокрых простыней: служанка
стирала в жестяном корыте белье. Время от времени на открытую веранду
залетали радужные мыльные пузыри. Моя жена стучала по клавишам пишущей
машинки, а я диктовал, неспешно прохаживаясь взад-вперед по певуче прогибающимся
половицам: "Переодевшися и освежившись, я окольными путями
направился в немецкое посольство и попросил аудиенции у немецкого посла
фон Шторера..." Да, я четко запомнил эту дурацкую фразу, на которой
оборвалась моя жизнь "среди загнивающего капитализма" и началось возвращение
в "светлое будущее человечества"! Именно на этой фразе за воротами
протренькал глухой велосипедный звонок местного почтальона.
Дети открыли калитку и приняли от него телеграмму. Жена посмотрела на
меня с тревогой: самой хорошей для нас новостью было отсутствие новостей,
как выражаются англичане.
- Что-то серьезное? - спросила она, отрываясь от машинки.
- Нет, все в порядке. Тетя Брунгильда родила мальчика, - ответил я
как можно более беззаботно.
- Кто-кто? - удивилась она.
- Ну, я тебе когда-то говорил про нее. Моя тирольская тетушка. Кстати,
очень здорово солит огурцы.
- Огурцы?!
- Да, что в этом удивительного? Пойду куплю сигарет...
Подхватив пиджак, я спешно вышел, стараясь не смотреть на жену и детей.
Я видел их в последний раз. Жена не была посвящена в мои служебные
тайны, и я не мог сообщить ей истинного содержания кодированной телеграммы:
мне надлежало незамедлительно явиться по указанному на бланке обратному
адресу. К полуночи я добрался на поезде до альпийской деревушки,
где находилась дача советского посла в Австрии, и тотчас, без всяких
объяснений, меня запаковали в дипломатический вализ и отправили по почте
на площадь Дзержинского. Через два дня я уже был в следственном изоляторе.
Мне выдали бумагу и ручку и "попросили" восстановить по памяти все,
что я успел написать в своих мемуарах.
Да, страсть к бумагомаранию сгубила меня! Вскоре я понял, что произошло:
после того, как я не выполнил приказ о казни Мюллера, Центр перестал
доверять мне и опекал меня на каждом шагу. Даже в Нюренбергской тюрьме
НКВД подсаживало ко мне в камеру своих опытных агентов под видом подследственных
эсесовцев. Когда я освободился, Центр позаботился о том,
чтобы я ни на минуту не оставался без присмотра, проявив при этом определенное
коварство. И вот, такой матерый разведчик как я ровным счетом
ничего не заподозрил, когда на мое объявление о найме служанки откликнулась
некая молоденькая гречанка, смазливая в меру кокетливая хохотушка.
С виду она была глупа как пробка, и все ее мысли, казалось, выражались у
нее на лице: карие глаза с мечтательной поволокой под сенью длинных густых
ресниц, неизменно полураскрытые и влажные, будто намасленые, губы и
капризно вздернутый вверх угловатый подбородок, из-за чего ее шея казалась
неприлично обнаженной, и постоянно хотелось укусить ее, чтобы она
спряталась в кружевной воротничок ситцевого платьица.
С первого же дня эта озабоченная стервочка настрырно пыталась соблазнить
меня: пользуясь тем, что я поднимался раньше всех, чтобы сделать на
веранде зарядку, она выходила во двор, наливала из бочки в тазик дождевую
воду, сбрасывала ночную рубашку и, аккуратно повесив ее на бельевую
веревку, медленно и вдумчиво натирала свое молодое упругое тело мыльной
губкой. Когда я вызвал ее к себе в кабинет и отчитал за безудержный эксгибиционизм,
она покрылась пунцовыми пятнами, разревелась и рухнула на
ковер, умудрившись при этом упасть так, что подол ее легкого платья задрался
чуть ли не до лопаток. Я привел ее в чувство, плеснув ей на спину
холодной воды из графина. После моей взбучки утренние купания прекратились,
но она стала при первой же возможности отлавливать меня наедине -
где-нибудь в коридоре, на кухне или в чулане
- чтобы "попросить у меня прощения". При этом она неизменно так тяжело
вздыхала, так что пуговицы сами выскакивали на груди из петель. Наконец,
я не выдержал и надавал ей оплеух - и что бы вы думали? В ответ она
упала на колени и расцеловала мне руки. Стыдно сказать, но я поверил
этой плутовке, что она влюблена в меня, и не находил в себе сил прогнать
ее. Я по-прежнему был верен жене, но служанка почти добилась своего:
если у нас и не было любовной близости, то все же сложился определенный
интимный ритуал. Он заключался в том, что по вечерам она меня загоняла
в какой-нибудь темный угол и распаляла своими "извинениями" до бешенства,
продолжая словесно терзать меня до тех пор, пока я не начинал
хлестать ее ладонью по пухлым щекам, доводя если не до оргазма, то до
полного девичьего восторга.
Все это я так подробно описал для того, чтобы показать, до какой степени
работа чекиста может стать грязной. Только во Владимирской тюрьме я
узнал, что моя бестолковая похотливая "гречанка" - чистокровная татарка,
с отличием закончившая Казанскую Краснознаменную высшую школу НКВД имени
Менжинского. Мало того, что она радировала в Центр, будто я ее изнасиловал,
она присовокупила к этому "сочинение пасквильных воспоминаний, позорящих
советский строй и принищающих роль товарища Сталина в победе над
фашизмом". Неудивительно, почему "тетя Брунгильда" так стремительно разродилась,
даже не через девять месяцев, а через неполных четыре недели
после появления в моей жизни злосчастной комсомолки-нимфоманки.
И все же я не унывал: "Да, я сижу в тюрьме, но не в фашистской, не в
американской, а в своей, родной, советской!" Мой следователь - не садист-палач,
а настоящий новый интеллигент, начитанный Марксом, Энгельсом
и даже Гегелем как их предшественником-источником, он все поймет и восстановит
справедливость, освободит меня из-под стражи и поможет мне нелегально
вывезти жену с детьми из Италии в СССР. С виду это был приятный
вдумчивый старичок, седой, как лунь. Он внимательно выслушал мои показания
и обещал "наказать виновных" в моем позоре. Я тотчас воспрял духом.
О, как наивен я был!
Две недели меня не водили на допрос, а затем вызвали для очной ставки.
Этот старый развратник так возбудился моим описанием домогательств
"служанки", что тотчас отозвал лейтенанта Фаину Хабибулину из Палланца в
Москву "для дачи свидетельских показаний". В сущности, очная ставка была
чистой формальностью, ничего не значащим эпизодом в играх, затеянных
следователем с молодой любвеобильной красоткой, охотно ответившей ему
полной взаимностью. Они даже не скрывали от меня тех теплых влажных
взглядов, которыми ежесекундно обменивались на протяжении всей "ставки".
Не оставалось сомнения: влюбленная парочка только и дожидалась, когда
за мной закроется дверь, чтобы тут же броситься друг другу в объятия.
При всем при этом Фаина вела себя вызывающе-нагло. Она бросала на меня
высокомерные взгляды победительницы, явно наслаждаясь своим реваншем. В
своей скабрезной наглости она дошла до того, что когда старый козел следователь
опустил глаза в материалы дела, одним быстрым движением расстегнула
пуговицу на гимнастерке, расправила плечи, откинулась сведенными
лопатками на спинку стула и показала мне белеющую в сумраке образовавшейся
бреши нескромную выпуклость ничем не стесненной груди, отмеченную,
как орденом, лиловым засосом величиной со зрелую сливу. В тот самый миг
я отчетливо осознал, что нескоро выйду на свободу.
Следствие не шатко не валко тянулось полгода. Долгими темными вечерами
в одиночной камере я развлекал свой мозг гаданием, что мне можно по
большому счету инкриминировать. Изнасилование в зачет не шло, потому что
подпадало под статью о неуставных взаимоотношениях, по которой никого не
судили, дабы не марать чистого облика Чекиста. "Чернуха" тоже, говоря
тюремным языком, "не канала": версия о ней не подтверждалась моими мемуарами,
которые я старательно крапал под надзором. Теоретически с учетом
моей биографии меня можно было обвинить в чем угодно, начиная с покушения
на Ленина и заканчивая идейным вдохновлением ЦРУ, но даже в темные
времена культа личности следователю нужно было подшивать в дело какие-никакие
документы. В поиске компромата на меня неугомонный старикашка
следователь проявил немалую прыть: он выискал две ветхие бумажки,
каждая из которых сама по себе была совершенно невинной, но в совокупности
они составляли криминальный тандем. Первая из них была выдана песчанобродским
советом крестьянских депутатов на имя "таварiщ Алъксандр
Макаренко", а вторая - берлинской мэрией на имя "Неrr Walter
Schellenberg". Обе они свидетельствовали о моем вступлении в брак...
Да, представьте себе, моральный изувер следователь не нашел ничего
лучшего, как "шить" мне, легендарному советскому разведчику, мелкоуголовную
статью "многоженство"! При этом он еще и намекнул мне, что если я
буду отпираться, то в материалах дела будут отражены "отягчающие обстоятельства":
моей первой женой была дочь лютого врага советской власти
Нестора Махно, а разрешение на второй брак я получил от моего непосредственного
начальника Юстаса, который был разоблачен как иранский шпион,
в молодости служивший евнухом в шахском гареме (под руководством
этого "морального разложенца" я и встал на "зыбкий путь двоеженства").
Свершившийся суд был поистине "самым гуманным в мире": военный трибунал
не только признал заключенные мной в прошлом браки недействительными,
но и обязал меня жениться на гражданке Хабибулиной, якобы ожидавшей
от меня ребенка. То есть, ребенка она действительно ожидала, о чем и
свидетельствовало прилагаемое к делу заключение гинеколога, но в этом
заключении, разумеется, не было сказано, кто есть настоящий виновник щекотливого
положения пострадавшей. Да и сроки зачатия были искажены.
Короче, без меня меня женили! И не только женили, но еще и припаяли в
качестве свадебного подарка три года исправительных работ в лагере общего
режима. Но и это еще не все. Комбинация, разыгранная следователем,
была поистине многоходовой. После того, как меня отправили рыть тоннель
под Беринговым проливом (был такой грандиозный проект - проложить железную
дорогу из России в Америку), мою молодую жену арестовали как
"чэ-сэ-вэ-енку" - члена семьи врага народа. Стоит ли говорить о том, что
следователем по ее делу был все тот же прыткий старичок! А само
следствие длилось вплоть до моего возвращения с зоны.
На свободу я вышел отцом-героем: жена умудрилась родить за время моей
отсидки трех девочек. Причем записаны эти "три сестры" были на мое имя:
следователь задним числом оформлял моей жене свидания со мной именно
на "роковые дни". В результате все было шито-крыто, и когда я попытался
развестись, гражданский суд отказал мне в разводе.
Лишь XX съезд партии положил конец этому сексуально-уголовному беспределу.
Особым решением Специальной комиссии при Комитете партийного
контроля я был полностью реабилитирован и разведен. Следователь, допустивший
по моему делу грубое нарушение норм социалистической законности,
был отстранен от занимаемой должности. В виду преклонного возраста он
был освобожден от уголовной ответственности и с учетом прошлых заслуг
перед партией и правительством назначен директором комсомольско-молодежной
стройки Целинограда.
Омрачало мое положение лишь то, что по досадному недоразумению Спецкомиссия
КПК не освободила меня от выплаты алиментов за троих детей.
После отсидки я работал сторожем-смотрителем законсервированного районного
бомбоубежища на мизерной ставке, и мое финансовое положение с
учетом вычетов из зарплаты было весьма плачевным. Денег едва-едва хватало
на аренду комнаты в коммунальной квартире, и на пропитание практически
ничего не оставалось. Не в силах свести концы с концами, я отказался
от комнаты и переехал на ПМЖ в бомбоубежище, которое в шутку прозвал
"бомжеубежище". По сравнению с коммуналкой это был просто рай:
400 квадратных метров жилой площади, пять душевых и десять туалетов -
все на одного человека! К тому же, мое бомжеубежище находилось в глухом,
но живописном уголке Сокольнического парка, откуда было рукой подать до
тенистых лиственничных аллей, благоухающего розария, летнего театра,
эстрадной площадки, комнаты смеха, тира и прочих прелестей индустрии
развлечений. Все свободное время я проводил в прогулках по парку, и в
свою бетонированную берлогу возвращался, как правило, далеко за полночь:
слишком неуютно мне было одному на ее необъятных просторах, где от
кровати до туалета полста шагов.
Со временем у меня появились друзья из местных ветеранов - бывших
фронтовиков. Точнее, это теперь они ветераны, а тогда им, как и мне, было
по сорок с небольшим. Я с ними частенько пил пиво в кафе "Сирень".
Они вспоминали свои боевые подвиги, а мне приходилось отмалчиваться:
не рассказывать ведь этим простым заводским работягам, как я инспектировал
развед-резидентуру рейха в Мадриде или вел двойную радиоигру с Англией!
Однажды я, правда, до такой степени налакался пива, что не вытерпел и
выложил своим приятелям историю соблазнения подружки Гитлера - они ржали
надо мной, как ненормальные. После этого мне дали кличку Фон-барон, с
намеком на знаменитого сочинителя невероятных историй.
Так я беззаботно прожил почти год, пока не познакомился на катке с
молодой очаровательной девушкой. Наша встреча произошла при необычных
обстоятельствах: я в нее случайно врезался на коньках, когда она в сапожках
шла по льду с большим фибровым чемоданом. Упав, она ушибла бедро,
и я, как истинный джентльмен, отвел ее в свой дом-крепость, чтобы сделать
ей свинцовые примочки, потому что, по ее рассказам, у нее был не
муж, а "ревнивая скотина", придиравшийся к малейшей царапине на теле порабощенной
жены. Я так увлекся этой румяной барышней с тонкой прозрачной
кожей и пухлыми ножками, что даже не спросил, как она оказалась на катке
с чемоданом. Наутро Нина - так ее звали - поклялась мне в вечной любви и
заявила, что уходит о
...Закладка в соц.сетях
