Жанр: Мемуары
Мемуары
... кровопролитном бою
на реке Улла).
- Мне очень жаль, что так получилось, товарищ Гайдар, - сказал мне
Аркадий со слезами на глазах. - Мной получен приказ из штаба отконвоировать
тебя в дивизионную тюрьму для расследования случая самозванства и
подделки документов. Верю, что ты не шпион и сделал это из лучших побуждений.
Надеюсь, что там разберутся. Прощай... Нет, не будем прощаться -
лучше возвращайся!
- У меня под подушкой - рукопись, - сказал я. - Мой новогодний подарок
тебе.
Я видел, что Аркадий хочет обнять меня на прощание, но сдерживается.
Чтобы замять неловкость, я отвернулся, намекая караулу, что меня пора
выводить. Так мы и расстались.
Дивизионная тюрьма оказалась скверным местом - это был обычный сырой
подвал с малюсеньким окошком под потолком, до которого невозможно было
дотянуться. Вместо нар в углу была набросана солома. Однако присутствовал
и элемент роскоши: возле параши лежала пожелтевшая стопка газет. Это
оказались дореволюционные анархистские издания, очевидно изъятые у какого-то
глашатая "матери порядка, свободы и демократии".
Были там и серьезные статьи, и пахабные частушки, подписанные несуразным
именем "Лев Задов". Таким образом, развлечением я был обеспечен.
На первом же допросе следователь уведомил меня о том, что за одну
только подделку документов мне светит "вышка". Но он обещал смягчить
приговор, если я сознаюсь в шпионаже в пользу Антанты. Даже своими неокрепшими
мозгами я сразу сообразил, что меня заманивают в ловушку, и отказался
отвечать на какие бы то ни было вопросы. После этого меня пару
раз "мудохали" (пардон, другого слова не подберешь) до полусмерти оглоблей,
но я поклялся себе не раскрывать рта. Больше всего я боялся, что
если я начну что-то говорить, они выудят из меня историю про мое знакомство
с Крупской и Лениным, а мне совсем не хотелось, чтобы в таком
месте звучали имена этих светлых людей, для которых я был почти что сыном.
Упомянуть их имена в грязной дивизионной тюрьме значило для меня запятнать
память о них. Я упорно, стиснув зубы, молчал, и мне наконец вынесли
без суда расстрельный приговор с приведением в действие в 24 часа.
Мысль о своей смерти я воспринял без эмоций. В те бурные дни я, как и
все остальные, жил с устойчивой мыслью о том, что в следующую минуту мое
существование может неожиданно оборваться. Да, смерть всегда приходит
неожиданно, и к ней нельзя подготовиться, но с ее приходом можно загодя
смириться. К тому же, в свои тринадцать с небольшим лет я успел порядком
устать от жизни. Физической усталости, несмотря на изнурительные бои и
бессонные ночи, почти не ощущалось, но в голове засела ватным шаром тупая
пресыщенность калейдоскопической сменой событий, сумасшедшими эскападами
и кровавыми побоищами. Да и то сказать: лишь только начав сознательную
жизнь, я окунулся в такой бешеный водоворот революции, что сначала
опьянел от головокружения, а потом меня стало мутить. В итоге мне
хотелось лишь одного: найти укромный теплый угол и пролежать в нем несколько
лет в полном покое, без всяких событий и перепетий, предаваясь
самосозерцанию. Я бы даже согласился на угол камеры дивизионной тюрьмы,
если бы меня каждый день не лупили на допросах по ребрам. Таким образом,
только смерть сулила мне покой. В преддверии ее я чувствовал себя вполне
просветленным и умиротворенным.
Но судьба в очередной раз сыграла со мной злую шутку. На рассвете того
дня, в который меня должны были казнить, до меня с улицы стали доноситься
сперва редкие выстрелы, а потом и густые пулеметные очереди.
Я понял, что на штаб дивизии совершен вражеский налет, и меня, возможно,
освободят. В моем мозгу стали происходить странные метаморфозы:
сперва я опечалился, что моя близкая кончина, сулившая мне гарантированный
покой, перестала быть столь вероятной, затем кровь ударила мне в голову,
в паху сладко защемило, и мой молодой организм горячо обрадовался
продолжению жизни, а еще через мгновение по спине прошел мерзкий холод и
меня обуял панический страх того, что налет не удастся и меня не освободят.
Но, главное, ко мне вдруг вернулось желание бороться за свою жизнь
всеми силами и средствами, и когда в замочной скважине двери, наконец,
заклацали ключи, я был готов к выживанию в любом варианте. Для себя я
решил, что если это будут белые, я их непременно уверю в том, что я шпион
Антанты (благо, испанский язык был у меня родным), а если красные
- вцеплюсь им в глотку, перегрызу сонную артерию, отберу винтовку,
приколю штыком к стене пытавшего меня тюремщика, вгоню пулю в лоб следователю,
выбегу во двор, вскочу на коня - и ищи ветра в поле!
Когда дверь камеры, наконец, отворилась, я несколько опешил - это были
не белые и не красные. Передо мной нарисовался пышноусый хохол с картины
Репина про запорожцев: атласные шаровары, подпоясанные красным кушаком,
черная папаха с вылезающим на лоб белым чубом и длинная вязаная
фуфайка.
- Ты хто? - спросил он, с удивлением меня рассматривая.
Удивился он, очевидно, от того, что я был одет в холщовый мешок с
дырками для головы и рук (кожанку у меня сразу же отобрали тюремщики). Я
тут же сообразил, что передо мной бандит.
- Я Лева Задов, - с достоинством ответил я и на всякий случай прибавил,
- со мной шутить не надо. Отведи меня к батько.
- Пишлы, - сразу же согласился он (очевидно, ему самому хотелось лишний
раз пообщаться с атаманом, а возможно, и отличиться).
Я ожидал, что меня приведут к мелкому самостийному разбойнику, и
очень удивился, когда оказался перед самим Нестором Ивановичем Махно.
Удивился я оттого, что Махно был союзником красных, о чем и свидетельствовал
орден Красного Знамени на его кителе, который он получил за
бросок через белогвардейские тылы к ставке Деникина - Таганрогу. Но, сидя
в тюрьме, я не мог знать о том, что незадолго до описываемых событий
он отказался подчиниться приказу Реввоенсовета 14-й армии о выдвижении
против польских воск, потому что не хотел уходить из своей Махновии на
чужую территорию. В ответ на это дерзкое непослушание красные объявили
Махно дезертиром и предателем и бросили на борьбу с ним Буденого, чья
Первая конная армия довольно быстро окружила махновские войска. Махновцы,
которым теперь было присвоено звание "бандитов", предприняли отчаянный
прорыв из кольца окружения. Очевидцем этого прорыва я и стал.
Нестор Иванович произвел на меня странное впечатление: он выглядел
физически немощным человеком. Небольшой рост, землисто-желтое лицо с
впалыми щеками, редкие черные волосы до плеч. Суконная черная пиджачная
пара, барашковая шапка и высокие сапоги. Таким был командир "черной
гвардии". Но поразительнее всего в нем были глаза: маленькие, колкие и
чрезвычайно подвижные, они, казалось, буравят собеседника насквозь. Про
батько (именно с окончанием на "о", это вам не москальский "батька") еще
при жизни слагались легенды. По одной из них, он был "характерником" -
казаком, заговоренным от пули и сабли, который мог улизнуть от любого
противника, превратившись в волка. Махновцы действительно были оборотнями:
для неожиданного нападения на врага они могли запросто переодеться в
красных или белых, а однажды с песнями въехали на тачанках в занятое буденовцами
село, изображая пьяную деревенскую свадьбу. Причем невесту
изображал сам батько, а жениха - его подручный, отчаянный рубака Щусь.
Итак, меня привели в опрятную и чистую деревенскую избу. За столом
поедали борщ с жареными сальными шкурками Махно и еще человека три, ближайшие
соратники. Батько без удивления и без улыбки осмотрел мой холщовый
наряд и серьезно спросил:
- Ты что, мешочник?
Все, кто был, грохнулись от смеха. Ободренный их благодушным настроем,
я нагло заявил:
- Я анархистский агитатор Лева Задов. Был арестован красными и приговорен
к расстрелу.
- Пытали? - участливо спросил Махно (он сам просидел в тюрьме десять
лет).
- Проверяли на прочность "фанеру", - пожаловался я.
- По грудянке били? - спросил Батько, ощупывая меня пытливыми глазами.
- Раздевайся.
Я сбросил мешок и предъявил присутствующим широкие кровоподтеки на
ребрах. Батька, которому в свое время жандармы напрочь отбили легкое,
так, что его пришлось ампутировать, сразу проникся ко мне и назначил
своим комиссаром на место расстрелянного красного назначенца.
Зиму, весну и лето 20-го года мы гуляли по тылам Красной Армии. Банда
в это время была совсем небольшой: меньше сотни человек. Свою многочисленную
армию - 28 тысяч бойцов - Махно распустил по домам с крепким наказом
приберечь оружие и всегда быть наготове. Это был очень мудрый ход.
Приведу типичную историю: красные без боя входили в какое-нибудь "мирное"
украинское село. Никто им не оказывал сопротивления... до той поры,
пока на околице не появлялся Батько. Его появление было сигналом, по которому
до той поры безобидные крестьяне хватались за обрезы и в упор
расстреливали квартировавшихся у них "москалей". Кроме того, охотившаяся
за Махно Первая конная армия, воспетая "речистыми былинниками", была
слишком громоздка и неповоротлива, и мы просачивались через нее, как вода
сквозь пальцы. С лета, правда, стало сложнее: после перегруппировки
белых войск во главе их стал Врангель, который по каким-то причинам особо
ненавидел Махно, и пришлось воевать на два фронта. "Бей белых, пока
не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!" - махновский лозунг тех
времен.
К осени батько устал от суетливой партизанской жизни, ему захотелось
остепениться, и 2 октября он заключил с Советской властью соглашение о
совместных военных действиях. По этому соглашению Нестор Махно должен
был стать командиром красной дивизии, но Мойша Фрунзе обманул его и сделал
командиром бригады, что было рангом ниже. Здесь надо отметить, что
силы Фрунзе и Врангеля были примерно равны, и Махно оказался именно той
ключевой фигурой, которая была призвана склонить чашу весов в ту или
иную сторону. Присоединись Нестор Иваныч к белым - и "Остров Крым" не
был бы фантазией советского писателя, да и самих "советских писателей",
может быть, и не стало бы. Но, как я уже говорил, Врангель питал к Махно
самые негативные чувства, считая его низким разбойником, и брезговал союзом
с ним.
Как бы то ни было, случилось то, что случилось: Махно меньше чем за
месяц собрал многотысячную армию, осуществил молниеносный бросок в тыл
Врангеля, форсировал Сиваш и с тыла взял крепость Перекоп, которую красные
командиры считали неприступной. Кстати сказать, то же самое он мог
бы сделать и без союза с красными, и союз ему понадобился только для того,
чтобы они ему не мешали осуществить свой план. Таким образом, путь к
наступлению на Крым, последний оплот Белой гвардии, был открыт, и судьба
гражданской войны решена.
Фрунзе был в бешенстве от удач союзников-махновцев. Его не радовала
перспектива того, что лавры победы в войне достанутся не ему, "прославленному
красному командиру", а "гуляй-польскому атаману".
Понятно, что и председатель РВС Троцкий был не в восторге от такого
поворота дел. Поэтому когда Фрунзе уже через десять дней после полного
разгрома Белой гвардии телеграфировал в Москву о необходимости "превентивного
уничтожения махновских банд", его предложение тут же было одобрено.
Тем более, все условия для этого были налицо: запереть выход с полуострова,
окружить "банды" и перебить, как кроликов в мешке.
До той поры проницательный, батько теперь сам себя загнал в ловушку.
Впрочем, он предвидел такой исход и постоянно говорил про союз с
красными как про временный, но не ожидал, что все произойдет так быстро
и неожиданно. Внезапно напав на махновские части, недавние союзники устроили
настоящую резню почище варфоломеевской ночи. В лучших традициях
Фрунзе, пленных не брали, а если брали, то сразу расстреливали.
Одновременно в Харькове были арестованы идеологи Махновии - анархисты-набатовцы.
Отступление махновцев морем осложнялось еще и тем, что после бегства
армии Врангеля в крымских портах практически не осталось пароходов. С
большим трудом мне удалось разыскать рыбацкий баркас для Нестора Ивановича,
его боевой подруги Галины Кузменко и штаба. Когда мы отчалили в
Румынию, Махно приказал мне поднять на мачте черный флаг и поклялся
отомстить кровавому предателю Фрунзе.
Зиму мы провели в горной румынской деревушке, где нас приютила одна
добрая вдова. Отсыпались, отъедались, залечивали раны. У батько к тому
времени было тринадцать сабельных и огнестрельных ранений. Галина уговаривала
Нестора Иваныча остаться в тихой Румынии, но он и слышать об этом
не хотел: спал и видел, как отомстит ненавистному Фрунзе.
Только сошел снег и немного подсохло, в апреле 21 года мы совершили
тачаночный рейд на Украину. Подлинным триумфом стало появление Махно в
его родном Гуляй-Поле. Большевики уверяли земляков Махно, что батько
давно нет в живых, поэтому его появление на родной земле можно сравнить
по эффекту разве что только со вторым пришествием. Нестор Иваныч произнес
речь, в которой объявил о восстановлении Южноукраинской трудовой федерации
- Махновии. Крестьяне тут же отрыли на огородах промасленные обрезы,
и наше войско за несколько дней выросло до нескольких тысяч человек.
Все лето мы охотились за Фрунзе, но к тому времени, как нам удалось
выследить его мобильный штаб, он поставил на свою охрану целый отборный
полк. Кроме того, ему удалось запугать местное население карательными
операциями: те деревни, которые нас явно поддерживали, подвергались варварским
артиллерийским обстрелам. В довершение ко всему, красным уже не
приходилось воевать на два фронта и когда Фрунзе запросил у Москвы подкрепление,
его армия выросла до миллиона человек. Миллион против неполных
десяти тысяч!
Силы были явно неравными - красные буквально давили нас массой своей
кавалерии. Нам приходилось сражаться один против ста. И мы побеждали!
Был случай, когда трое махновцев во главе с легендарным Щусем
расстреляли из пулеметов целую роту красноармейцев. Но и наши потери были
ощутимы. К тому же, советская власть пошла на хитрость: она обещала
крестьянам землю, и наивные хлеборобы стали сотнями покидать батькино
войско. Впервые за все время войны на батько напала депрессия: он осознал
бессмысленность борьбы. Заныли старые раны, и Нестор Иваныч совсем
захворал, стал нервным и злым, чего с ним раньше не случалось.
Три года войско держалось исключительно на энтузиазме батько, и вот
теперь, когда он больше не зажигал соратников своей энергией, оно стало
потихоньку разваливаться.
В августе, когда батько был уже фактически невменяем - с трудом передвигался,
но бредил при этом идеями всемирной анархии - боевые друзья
уговорили вернуться его в Румынию, чтобы залечить там раны.
Дорога была непростой: красные шли по пятам, а нам предстояло переправиться
через Днепр и Днестр, не считая мелких рек. Каждую переправу
Нестора Иваныча прикрывала группа пулеметчиков-смертников, которые ценой
своей жизни давали ему возможность уйти от погони. 16 августа в районе
Кременчуга мы с боем форсировали Днепр. Наш жалкий плот красные обстреливали
из пушек - вода вокруг бурлила от раскаленной шрапнели. Махно едва
не постигла участь Чапаева: на Днепре он был ранен шесть раз! Лишь
только благодаря своим товарищам, буквально закрывавшим его своими телами,
батько остался жив.
Десять дней спустя мы подошли к Днестру. К тому времени от всего
войска остался лишь сам батько и горстка его верных боевых друзей: жена
Галина, старый друг и соратник анархист Волин, личный охранник-пулеметчик,
да и "черный комиссар" Лева Задов, то есть я. Пулеметчик был ранен,
и было ясно, что одному ему не справиться с прикрытием. Тогда я вызвался
ему в помощь. Мы залегли на высотке с двумя пулеметами, и пока батько
переправлялся на тот берег, кинжальным огнем прижимали роту красных к
земле. Патронов у нас было с лихвой, но воду в пулеметы заливать был некому,
и скоро мой "Максим" заклинило от перегрева. Я сбегал с флягой к
реке за водой, а когда вернулся и залил ее в пулемет своего напарника,
тот махнул мне рукой, чтобы я "давал деру". Эх, и то правда, не умирать
же накануне своего пятнадцатилетия - я сиганул в Днестр.
Сельский учитель (глава шестая, действие которой разворачивается на
фоне украинской пасторали в духе Куинджи. Внезапный арест героя
нарушает идиллию) В "Большом Энциклопедическом словаре" 1997 года издания
статья про Махно заканчивается лаконичными словами "В 1921 году
эмигрировал за границу".
Неискушенный читатель может представить себе, как Нестор Иванович
стоял в очереди за визой в румынское посольство, получал разрешение на
выезд в ОВИРЕ, заполнял анкету на выписку загранпаспорта (с графой "судимости"
были бы проблемы), проходил таможенный досмотр, пограничный
контроль и т.д. и т.п.
Все это разумеется, чушь: никакой "эмиграции" не было - как я уже
сказал, был бой за переход границы. Но пограничники все же были: когда я
доплыл до середины Днестра, то смог разглядеть, что батько и его подручные
арестованы на румынском берегу целым отрядом конной жандармерии.
Очевидно, внимание румын было привлечено пальбой со стороны соседнего
государства. Мне пришлось повернуть обратно на "родной берег".
Когда я выбрался из воды подальше от злополучного места, передо мной
встал вопрос, куда податься. И тут я вспомнил о старом пулеметчике, подарившем
мне жизнь и погибшем за батько, его жену и комиссара. В том,
что он погиб, я не сомневался: красные махновцев в плен не брали - знали,
что все равно сбегут. Звали этого пулеметчика Василь Макаренко, а
родом он был из села Песчаный Брод. Я об этом знал потому, что он приходился
односельчанином жене Махно Галине, и мы часто заглядывали в эту
уютную деревушку, чтобы проведать ее "батькiв". В один из таких визитов
я подружился там с дочерью Василя чернобровой красавицой Ганной и теперь
дал себе слово во что бы то ни стало увидеться с ней и рассказать о героической
смерти ее отца.
В ближайшем бессарабском городке (в Дубоссарах?) я выменял комиссарскую
кожанку на буханку хлеба, лохмотья, нищенскую суму и посох и, заделавшись
попрошайкой-беспризорником, отправился на родину Макаренко.
Впервые за последние годы я почувствовал себя не грозным и всесильным
подручным командира или атамана, а бесправным подростком. Все кто ни попадя
могли дать мне пинка под зад, не говоря уже о словесных издевательствах,
типа "бог подаст", и оскорблениях. В драной холщовой суме у
меня был припрятан верный маузер с ручкой, до блеска отполированной не
по-детски твердой ладонью, но ведь не "пускать в расход" каждого обидчика!
Вот так я и вкусил сполна все прелести мирной жизни.
Как бы то ни было, еще до первого снега я притопал в Песчаный Брод -
живописное село, раскинувшееся белыми мазанками по холмистым берегам извилистой
речушки Черный Ташлык. Известие о смерти отца Ганна восприняла
почти спокойно: она давно уже не мечтала увидеть его в живых, зная, на
какое дело и против кого он отправился. Само собой получилось так, что я
остался у нее на зиму, а по весне, на Красную Горку, мы поженились (не
хочется употреблять это современное казенное "официально зарегистрировали
брак"). Так я стал Александром Макаренко. Я женился на Ганне в твердой
уверенности, что проживу с ней до конца жизни и что у нас будет десять
детей и тридцать внуков, из которых образуется отдельное село, а
когда придет "курносая", мы умрем в один день, взявшись за руки. Наверное,
так бы оно и случилось, кабы мы жили где-нибудь на спокойном острове,
например, в Австралии. Но Россия, а заодно и Малороссия, никогда не
бывает безучастна к судьбе своих сыновей. Эх, мать... Но не буду забегать
вперед.
Мирная передышка обволакивала сладкой дремой. Она представлялась вечной,
словно капельмейстер эпохи сменил музыкальную программу: после бешеного
фокстрота революции и войны, в котором дни наступали на ноги неделям,
дымный воздух наполнился тягучими бесконечными романсами, плавно
переходившими из одного месяца в другой и третий...
Середина двадцатых годов прошла без событий. Время остановилось. Если
бы я не работал школьным учителем, то не смог бы отличить воскресенье от
остальных дней недели, как не отличали этого мои односельчане. Лишь ученики
точно знали, когда наступит заветный седьмой день, в который не
нужно идти на урок... Календарь - вот источник исторических пертурбаций!
Наше село долгое время существовало как бы на Марсе. Радио тогда не
было, газеты до нас не доходили. Уполномоченные по хлебозаготовкам обходили
нашу благословенную землю стороной по той простой причине, что хлеба
у нас не было. Вот ведь все как просто: кто везет, на том и едут.
Мы не везли - нам везло. Но главное, нам повезло с партийцем, которого
городская ячейка отправила к нам организовывать комунну. Звали его
Серафим Мокролапов. До прихода к нам он работал на криворожском (от Кривого
Рога, а не от "кривой рожи") механическом заводе. В земледелии он,
понятно, был не в зуб шестеренкой, и хитрые крестьяне убедили его в том,
что наиболее прогрессивная революционная культура - это конопля. Из нее,
мол, можно печь лепешки, варить щи и пускать корни на соления.
Кроме того, в сушеном виде она заменяет табак и благодаря особому
воздействию на мозги позволяет решить проблему самогоноварения.
Подозреваю, что Мокролапов купился именно на последний пункт, поскольку
у него было задание от партии "искоренить пьянство".
Конопля действительно оказалась панацеей от напастей советской власти:
хотя ее питательные свойства были более чем сомнительные, наше село
очень удачно выпало из плана хлебозаготовок, за невыполнение которого
могли последовать суровые репрессии, и получило в райцентре Добровеличковка
почетный статус образцово-безалкогольного. При этом удивительным
образом закрывались глаза на то, что вся комунна во главе с председателем
ходила под "вечным кайфом". Хотя, если задуматься, то ничего необъяснимого
в этом не было, если учесть, что своим "рекордным урожаем"
мы неизменно делились с тем же начальственным райцентром.
С переходом на сеяние и сбор конопли остановившееся время и вовсе замерло.
Когда я пытаюсь что-то вспомнить из той поры, в ушах тихонько
постукивает маятник ходиков, а перед глазами нарисовываются белые стены
хаты. Причем маятник отбивает удары не монотонно: они то усиливаются, то
затухают, будто не отмеривают время, а очерчивают хронологические круги,
- а стены не просто беленые, они неприступно-белые, но в то же время
бестелесно-бесцветные, и их умозрительная осязаемость угадывается лишь
по слабым теням от неровностей побелки.
Именно в эти бесконечные светлые вечера, проведенные на набитом соломой
матрасе с Ганной, ко мне пришло название моего будущего романа -
"Сто лет одиночества". Одиночества не "среди", а "от". От маятника часов
и белых стен, от теплых бедер жены, от конопляной делянки и Мокролапова
с его "Радянщиной", от зернистого звездного неба над головой и, главное,
от самого себя. И я бы обязательно написал этот роман еще в 1925-м году,
если бы не чувствовал одинокой отстраненности от него.
А еще вспоминается сон, который снился мне каждую ночь на протяжении
нескольких лет. Ровная залитая солнцем степь с проложенными через нее
рельсами - идеальная плоскость, расчерченная надвое двумя параллельными
прямыми, сходящимися у горизонта. Полная тишина. На рельсах стоит бронепоезд.
Я лежу на крыше бронепоезда и смотрю в небесно-синюю даль над собой.
Небо не загнуто куполом, а распрямлено в бездонный океан, уходящий
отражением моего взгляда в сакральные космические глубины. В этих почти
запредельных глубинах, если очень пристально приглядеться, можно различить
белесые небрежные мазки смутных петроглифов, в которых с волнующей
заданностью угадывается таинственный и простой, жуткий и радостный
смысл. Из ночи в ночь я читал эти надписи, такие понятные в моем сне и
теряющие смысл при пробуждении. Да, они оказывались бессмысленны в обыденной
жизни: в них было столько же практической пользы для земного существования,
как в математических таблицах - для скручивания цигарки.
Как бы бесконечно ни длилась вечность, наступает момент... Иногда
этот момент бывает роковым, иногда - историческим, но никогда от него не
приходится ждать пощады. И вот, наступил момент коллективизации. Текущий
момент, так сказать. В начале лета 1929 года на место Мокролапова был
назначен "десятитысячник" - спец по колхозам. В земледелии он был такой
же дока, как и его предшественник, но зато четко знал линию партии и
объявил коноплю "опиумом". В смысле "опиумом для народа". Мокролапов был
заклеймен кулацким пособником и сослан... в Пржевальск (если кто не понял,
почему я поставил многозначительное троеточие, то поясню: этот город
на берегу Иссык-Куля как раз славится выращиванием опиумного мака).
Про коллективизацию говорить неохота. Да и неинтересно. Скажу только,
что, будучи ее очевидцем, я не утерпел и с натуры описал все, как было,
со всеми перекосами, перегибами и головокружениями от успехов. Книга писалась...
нет, скорее, отливалась в опоку действительности легко и непринужденно.
И название подобралось красивое и звучное: "Поднятая целина".
Когда я перечитал свой труд, то возомнил себя великим писателем и
во мне загорелось идиотское желание тут же показать свое творение Сталину.
Но, конечно, не для того, чтобы получить Сталинскую премию, а с
целью дать понять вождю, что не все идет так гладко, а по большому счету,
и вовсе не идет. Наивный я тогда был, слов нет: думал, вождь прочтет,
прослезится, тут же поймет, что совершил ошибку, даст указание вернуть
все на круги своя и поклянет
...Закладка в соц.сетях
