Жанр: Мемуары

Секретный узник

сторінка №7

 — это окна для души, без них она
может захлебнуться в темноте.
Он получил письма от Розы и отца. И сам написал им. Ему стали
приносить кое-какие газеты, Тонкие шелковинки, скудные ручейки, бегущие с
воли. Но если вдруг оборвутся его связи с волей, он, как маленький,
гонимый ветром паучок, вновь примется плести паутину. Даже твердо зная о
неизбежности смерти, настоящие люди живут с ощущением вечности. Бессмертие
дела — вот источник этого ощущения.
Он постарался выжать все, что возможно, прежде всего из газет. Жаль,
что не хватает некоторых номеров — затерялись при пересылке. Тут он
подумал, что пересылка стоит Розе слишком дорого. Надо посоветовать ей
отправлять открытыми бандеролями, это дешевле. Хорошо, что ему удалось
наконец настоять, чтобы ей перевели хотя бы 30 марок из конфискованных у
него денег; еще 20 марок советник прокуратуры Миттельбах обещал положить
на его счет в тюремную кассу. Этого вполне хватит на почтовые расходы. Без
табака можно и обойтись. Письма и газеты — вот что важно, как сама жизнь.
Из газет он составил себе хотя и отрывочную, но довольно ясную
картину тех насильственных изменений, которые произошли в Германии за эти
несколько недель. Фашизация страны шла полным ходом. Отмена гражданских
свобод, запрет оппозиционных газет и политических партий, аресты,
ограничения, заметный крен в сторону войны. Он достаточно ясно видел
завтрашний день. Люди, которые сегодня восторженно приветствуют победный
топот нацистских колонн, еще не раз задумаются над тем, как их одурачили.
Тяжек будет миг просветления...
Роза пишет, что была у отца и нашла его не совсем здоровым. Значит,
партия все еще теряет своих сынов. Скольких еще не досчитаемся мы, пока
пройдем сквозь эти темные годы!
Тельман придвинулся к забранному двойной, решеткой оконцу и попытался
в косом луче света прочесть зачеркнутые цензурой слова. Но не смог, черная
тушь залила все намертво.
О чем же Роза хотела рассказать ему? Скорее всего, о связи: иначе она
написала бы не дочь, а Ирма. Роза знает, что теперь для него самое
главное — связь. Очевидно, эзопов язык оказался слишком прозрачным для
цензуры. Пусть попробует написать еще раз, надо обратить ее внимание.
Он садится за стол и обдумывает фразу, чтобы без нажима, медленно,
экономя карандаш и бумагу, написать: На второй странице твоего письма
зачеркнули некоторые места, которые я уже не могу прочесть. Особенно
приятно, что Ирма перешла в последний класс. Из ее строк видно, что она
начинает становиться все более самостоятельной и спокойно, трезво
оценивает создавшееся положение...

Да, она явно писала о связи. О прямой, постоянно действующей связи
между ним и партией. Связь эта налаживается. Ее еще нет, но она уже
налаживается. Обидно, что вычеркнули как раз те места, где говорилось о
конкретном. Что это могло быть? Сроки? Средства? Люди?
Он вспомнил своих связных. Спокойного, невозмутимого, невероятно
изобретательного Герберта. Рихарда Зорге — быстрого как ртуть, способного
на самые отчаянные поступки. Пылкий, рисковый парень, с исключительно
ясным аналитическим умом.
Как ему нужен сейчас такой связной! Он должен, он обязан все знать.
Удалось ли переправить за границу нужных людей, выходит ли Роте фане,
кто арестован, кто продолжает борьбу. И о себе, о своем положении он
должен рассказать. Только тогда помощь с воли будет действенной.
Газеты разносят о нем по всему миру самые невероятные слухи.
Несколько корреспондентов, среди них даже один иностранный, сумели
пробраться в Алекс и переговорить с ним лично. Посмотрим, как это
отразится на потоке ежедневной лжи, которая стекает с газетных полос, на
водопаде фальсификаций и слухов. Впрочем, это не ново. Враги всегда
старались исказить истину, правдоподобной подделкой отравить общественное
мнение. Сам он лишен возможности сказать свое слово. Чисто физическое
отвращение, которое он всегда испытывал, сталкиваясь с клеветой,
вспыхивает в нем с особенной силой. Это мешает ему бороться с
одиночеством, отвлекает, лишает столь необходимого спокойствия. Он не
имеет права поддаваться эмоциям. Они не для заключенных. В последних
газетах говорится и о его самоубийстве, и о том, будто его сместило с
поста председателя партии московское руководство. Что ж, сам он не может
выступить в свою защиту. Неужели никто из корреспондентов не напишет о нем
правды?
Но пока нет надежной связи, об этом лучше не думать. Сомнение и
надежда — злейшие враги заключенного. С разных сторон, попеременно, они
подтачивают его душу ржавчина разъедает его единственный якорь — веру.
Вера должна быть непоколебимой. Здоровый дух, уверенность в будущем — вот
в чем его сила, вот источник мужества и оружие в борьбе.
Привычные заботы на миг вырывают его из тюремных стен. Он думает о
подпольной типографии на Ландкирхенштрассе, о тайных переходах на
голландской и польской границах — о них ему рассказывал Макс, — о тех, кто
успел уйти в подполье еще до той роковой ночи. Он вспоминает отца и
почему-то случай с рыбой. Они поймали тогда с Рудольфом здоровенную щуку,
а она прикинулась мертвой и, улучив момент, выпрыгнула из лодки... Ушла.

В памяти всплывают лица товарищей, тысячи лиц. Бремен, Нюрнберг,
Вупперталь, Гессен, Франкфурт, Дортмунд, Эссен и, конечно же, Гамбург,
конечно, Берлин. Вот она, трудовая Германия металлистов, портовиков,
железнодорожников, типографских рабочих. Эти люди не поверят, что Тельман
повесился в камере! Они знают его!
Уже здесь, в Алексе, он получил телеграмму от руководителя двадцать
третьего избирательного округа Дюссельдорфа. Телеграмма, адресованная в
Берлин, полицай-президиум, I отдел, извещала транспортного рабочего Эрнста
Тельмана, что он вновь избран депутатом рейхстага! Вот ответ немецкого
рабочего класса. 4 800 000 голосов за находящихся в тюрьмах и лагерях, за
ушедших в подполье коммунистов. И это в условиях фашистской диктатуры,
политической травли, полицейских репрессий и убийств. Такие люди не
поверят нацистской пропаганде, гнусной клевете, состряпанной по
геббельсовским рецептам.
Тельман еще и еще раз перечитывал открытки и письма, пришедшие к нему
из Гамбурга. Писем из других городов ему не вручили. Сотни людей, наверно,
поздравляли его с избранием, с днем рождения. Ведь из одного только
Гамбурга пришло больше шестидесяти открыток. У него были все основания для
веры, для непоколебимой веры. Пусть Германия кричит сегодня: Хайль
Гитлер!
Это еще не вся Германия! Поэтому так жизненно необходимо
установить связь с партией, которая возглавила сопротивление миллионов
честных людей. Как намекнуть Розе на Герберта, не называя его по имени, не
называя партийной клички? Что, если так: Может быть, наш друг, с которым
мы однажды на троицу совершили четырехдневное путешествие, сможет прислать
сюда небольшую сумму денег?

Это должны пропустить. Они привыкли, что он постоянно пишет о
деньгах. И не удивительно, потому что обещанные доктором Миттельбахом 20
марок все еще не пришли. С деньгами вообще плохо. Роза, дочь-школьница,
два старика (отец Розы совсем плох)... Розе, наверное, снова придется
пойти работать, а со здоровьем у нее не все ладно. Будет тяжело. Всем им
будет очень тяжело...
Он знает, что родные постоянно думают о нем. Понимает, что никакие
заверения не избавят их от изнурительного беспокойства за него и ожидания
беды. И все же он ищет такие слова, спокойные, но не успокоительные, а
главное — правдивые. Да, правдивые, хотя и не внушающие подозрения
тюремному цензору.
Не считая коротких бесед с адвокатами, разговаривать здесь не с кем.
Тем сильнее в нем чувство написанного слова. Особое, обостренное тюрьмой
чувство, когда фальшь и неискренность сразу бросаются в глаза, царапают
сердце. Долой успокоительную ложь! Но умолчать, о многом умолчать он
может. Пусть все же думают, что ему здесь лучше, чем на самом деле. Да и
нельзя писать на волю о жизни в полицейской тюрьме.
Свое предварительное заключение, — он находит, кажется, нужную
формулировку, — переношу с величайшим хладнокровием и наряду с само собой
разумеющимися обязанностями, которые у меня здесь имеются, занимаюсь
чтением книг
.
Пусть пришлют ему несколько хороших романов и пьес. Это дозволяется,
если, конечно, книги не имеют особой политической окраски. Так он сначала
мысленно, а потом уже на бумаге оттачивает фразу за фразой. Каждое слово
должно быть точным, единственно необходимым. Нельзя дать цензуре повод для
придирок, по необходимо и сказать все, что нужно сказать. К тому же, он не
может позволить себе перечеркивать написанное. Каждый клочок бумаги —
драгоценность, а каждое письмо может стать последним.
Итак, чувствую себя хорошо, поскольку всегда был очень крепким. Это
чистая правда, и дома все поймут как надо. Но чтобы они не толковали это
его поскольку чересчур расширительно, не придавали этому слову смысл
несмотря на все мучения, придется приписать в конце: Но подчеркиваю,
что для какого-либо беспокойства с твоей стороны пока нет никаких
оснований
.
Итак, подготовительная работа закончена! Можно приниматься за письмо.
Это приятная минута. Он пишет и мысленно переносится домой. У Розы — он
тихо улыбается — 27 марта был день рождения. Ей уже 43 года. 11 апреля —
день рождения отца... Уж так случилось, что они родились приблизительно в
одно время.
Сначала он пишет письмо жене, потом отцу. Он уже знает, что Роза в
Берлине добивается свидания. Сначала весть об этом обожгла его радостью,
взволновала мучительным нетерпением ожидания. Это чуть не выбило его из
колеи. И он понял, что еще не готов к встрече с родными. Трудная школа
подготовки к долгому одиночеству еще не была пройдена. Он заставил себя
временно подавить чувство и, насколько мог, трезво взвесил все за и
против. Потом принял тяжелое решение отговорить Розу от встречи. Но
писать Розе об этом не стоит. С отцом он уже вел такую переписку.

Моя дорогая Роза!
Твое письмо и посылку ко дню рождения получил с большой радостью. Из
Гамбурга мне прислали более 60 поздравительных открыток. Ни одной открытки
из других городов мне почему-то не передали.

Газета для меня здесь — единственный источник информации. Поэтому
неприятно, что снова два номера где-то застряли.
Своему письму от 13.IV я придаю очень большое значение, потому что
набрался решимости и изложил в нем без обиняков все, что думаю о своем
положении.
Человек, исполненный чувства собственного достоинства, не
отказывается от своих действий. Добро и истину, если они однажды пустили
корни, можно, конечно, преследовать, но нельзя подавить надолго. Пусть
утешает тебя мысль о том, что много-много женщин вынуждены переживать
нынешнее время вдали от своих мужей, кормильцев и любимых.

Э р н с т.

Дорогой отец!
Я полностью разделяю твое мнение о поездке Розы в Берлин. Неописуемая
радость встречи омрачится прощанием, которое будет и для меня нелегким.
Неизбежное расставание для нас обоих будет очень тяжелым. Для меня
особенно, поскольку я сижу здесь один и буду бесконечно вспоминать о том
счастливом мгновении. Пока мое здоровье вне опасности, острой
необходимости в свидании нет. Попытайся утешить и успокоить Розу,
используй и те веские аргументы, которые ты привел в своем последнем
письме. Поживем — увидим. Человек без надежды — все равно что корабль без
якоря...

С самым горячим сердечным приветом
твой любящий сын  Э р н с т.

Глава 14


ШТУРМБАНФЮРЕР ЗИБЕРТ

Фюрер сказал, что словесные битвы лишь внешне бескровны.
Национал-социалист должен быть беспощаден всегда и везде. Поэтому
словесная битва не кончается ни разгромом неприятеля, ни его полной
капитуляцией. Она требует отречения. Побежденный солдат вражеской армии
может либо сдаться, либо умереть. Идеологический противник обязан
покаяться и громогласно признать правоту победителя. Иначе победы не
будет. Иначе победителем останется не гордый триумфатор, а пленный
кандальник на эшафоте.
Профессор Института кайзера Вильгельма Хорст не удивился, когда
обнаружил в почтовом ящике официальный конверт со штампом Главного
управления имперской безопасности.
Конверт без марки, письмо не облагалось почтовым сбором. Внутри
лежала повестка. Его вызывали на Принц-Альбрехтштрассе к штурмбанфюреру СС
доктору Зигиоргу Зиберту. Доктор! Даже имя свое он отождествлял с черным
орденом
: он подписывался двумя руническими С. Наверно, очень гордился
этим.
Хорст еще не знал тогда, что штурмбанфюрер известен среди друзей под
прозвищем Геникшус — выстрел в затылок. Он вообще не знал этого человека,
даже имени его не слышал.
В приемной уже сидела женщина с усталым, прорезанным глубокими
морщинами лицом.
— Вы сюда? — зачем-то осведомился Хорст словно на приеме у дантиста.
Она молча кивнула.
— Фрау Тель... — секретарша в коричневой блузе Союза немецких
девушек
осеклась, но Хорст не обратил на это внимания. — Фрау придется
еще немного подождать, пока придет ответ на запрос о дочери, — после
некоторой заминки договорила она. — А вас, господин Хорст, просят пройти.
...Доктор Зиберт вежливо поднялся и, не выходя из-за стола, указал
Хорсту на кресло. Молча сопел, низко склонившись над столом, долго рылся в
бумагах. Потом вдруг вскинул голову и уставился на Хорста долгим,
чуть-чуть отсутствующим взглядом. Но, как и было рассчитано, глаза в
глаза. Хорст не отводил взгляда, чувствуя, что глаза штурмбанфюрера
уплывают от него все дальше... Сто, двести, миллионы световых лет.
— Рад познакомиться с вами, профессор. Много наслышан о вас. Вы могли
бы стать гордостью немецкой науки. Почему вы подали в отставку?
— Мне дали отставку, господин штурмбанфюрер.
— Вот как? Ничего об этом не слышал. Странно... Но я пригласил вас,
собственно, по другому делу. Фюрер поручил созвать конференцию,
посвященную оккультным наукам. Торжественная церемония, возможно,
состоится в начале ноября. Вы, конечно, понимаете, что священная миссия
немецкого человека, суровое величие нордической мифологии и то
предназначение, которое тайно живет в лучших из лучших представителях
нашего народа, превыше любого так называемого объективного знания. Поймите
простую вещь, господин профессор, и многое для вас упростится и
облегчится. Наука живет сама по себе, а великая яростная вера возносит нас
на высшую ступень озарения.

Хорст перестал понимать, что ему говорят. Отключился. Думал о своем.
— ...ждем от вас, что вы не только будете присутствовать на
церемонии, но и выступите с небольшим приветствием.
Из дальнего далека влетели в его уши эти слова. Оккультное знание? Ах
да, конечно... Под большим секретом ему рассказали, что у Гитлера есть
личный ясновидец. Вернее, был. Тот самый знаменитый Ганнусен. Среди
высокопоставленных наци он известен под именем фюрера. А это кое-что
значит. У фюрера несколько расплывчатая; но вполне официальная
должность: полномочный физики, астрономии и математики. Что-то в последнее
время о нем ничего не слышно.
— ...и пора, господин профессор, давно пора прекратить эту фронду. Мы
надеемся, что в своей речи вы скажете несколько слов по поводу арийской
космогонии.
— Вы имеете в виду доктрину вечного льда господина Гербигера?
— Совершенно справедливо. — Зиберт преувеличенно благожелательно
улыбнулся и откинулся в кресле.
— Я высказал свое мнение об этой... системе мира на межзональном
астрономическом конгрессе.
Улыбались щеки, губы, сверкали улыбкой стальные зубы. Только не
глаза. Глаза леденели.
— Это было досадное недоразумение, господин профессор. — Зиберт
продолжал улыбаться. — Столь же досадное, как и ваша отставка. Так не пора
ли нам все уладить?
Хорст испугался, что эсэсовец может выйти из-за стола и раскрыть ему
свои мертвящие объятия, улыбаясь все той же застывшей улыбкой, давно
похороненной в провалах глаз.
— Боюсь, господин штурмбанфюрер, мы плохо понимаем друг друга. У меня
не может быть иной точки зрения.
— Про себя вы можете думать что угодно, — кадык Зиберта дернулся
вверх и вернулся на место. Эсэсовец смотрел сумрачно и равнодушно, как
будто проглотил и уже успел переварить в желудке свою улыбку. — Но когда
вы начинаете публично проповедовать свою точку зрения, — он
пренебрежительно выпятил губы, — тотем самым вмешиваетесь в политику. А
этого мы никому не позволим! Поэтому вам и предлагают загладить ошибку.
Великому ученому, профессору Гербигеру не нужно ваше признание! Учтите,
лишь благодаря нашей исключительной гуманности с вами вообще
разговаривают. Вам дается последний шанс, не проморгайте его...
— А если я этого не сделаю? Вы меня арестуете?
— Право, вы озадачиваете нас, профессор. — Зиберт улыбнулся и развел
руками. — Зачем вы так упорно домогаетесь мученического венца? Зачем? Вас
ожидает спокойная академическая работа. Не создавайте ненужных затруднений
себе и нам. Выполните нашу просьбу, и все будет в порядке.
— Я не могу, господин штурмбанфюрер. Это идет вразрез с моими
убеждениями.
— О каких убеждениях вы говорите? В то время как фюрер и
национал-социалистская партия в творческом порыве закладывают фундамент
великого рейха, вы позволяете себе иметь какие-то иные убеждения. Вы
плохой немец, господин профессор. — Эсэсовец снял пенсне и откинулся в
кресле. Он смотрел на Хорста, как на неприятное насекомое.
Хорст еле сдерживался. Он готов был плюнуть в физиономию этого
черного ландскнехта с дубовыми листьями к железному кресту. Закричать во
все горло. Ударить кулаком по столу. Но заставлял себя сидеть спокойно,
молчать и ничего не бояться. И все же боялся. Всего боялся: ландскнехта,
серого, угрюмого здания, длинных коридоров с рядами одинаковых дверей,
красного флага со свастикой в белом круге, окаменевших часовых. Страх
ненависть, раздражение и какое-то детское недоумение — все это сковывало,
мешало находить нужные слова.
— Не будем к этому возвращаться. Я не выступлю в защиту теории
Гербигера и не смогу принять участие в конференции по... черной магии.
— Оккультных наук! — Зиберт хлопнул кончиками пальцев по столу и
брезгливо скривил губы. — Вы, наверное, масон? Аристократ и масон!
Убежденный враг империи!
— Я ученый и служу только науке, чистой науке. С чистой совестью
служу науке. — Ему стало неприятно, когда эти чуть выспренние слова сами
сорвались с его губ.
— Ваша наука ложная! Вредная она, ваша наука. Бескрылый материализм.
Она не нужна нашему народу! Понимаете? Мы народ-созидатель, народ-солдат!
Ни вы, ни ваша вонючая наука нам не нужны. Наука — служанка, шлюха! Вопрос
лишь в том, кому она служит.
Зиберт механически изливал на старомодного профессора и его глупую
науку поток хулы. Но, право, этот упрямый интеллигентик не был ему
особенно неприятен. Он был всецело в его, Зиберта, власти, несмотря на
большую, как говорили, международную известность. Но у Зиберта не выходило
из головы, что предстоит разговор с этой Тельман, которая опять требует
свидания с мужем для себя и своей дочери. Брать решение на себя явно не
хотелось. Знать бы, что может еще выкинуть эта назойливая посетительница.

Беспокойство и раздражение штурмбанфюрера волей-неволей изливались на
Хорста. Он даже подумал, что старого дурака следовало бы ненадолго
отправить в лагерь. Для некоторого перевоспитания.
— У нас есть средства сделать вас более лояльным к
национал-социализму! — Зиберт встал. — Советую хорошенько подумать...
Посидите немного в приемной. Сейчас отпечатают протокол. Вам нужно его
подписать.
— Какой протокол, позвольте вас спросить?
— Протокол допроса!
— Это был допрос? А по какому праву... — Хорст тоже поднялся.
— Допрос! — оборвал его эсэсовец. — На самом законном основании. И
выкиньте из головы такой хлам, как право. Право — понятие, выработанное
плутократами! Есть закон германской империи о превентивном заключении.
Только от нас зависит применить его к вам. Запомните это! Прошу пройти в
приемную.
Он открыл дверь и вежливо пропустил Хорста вперед.
— Фройляйн Гудрун, перепечатайте. Господин профессор, поставьте свою
подпись в трех местах. Здесь, здесь и здесь... — обернулся Зиберт к
сидящему на диване Хорсту. — Хорошенько прочтите, прежде чем подписать.
Вот ваш пропуск. Можете быть свободным... Пока свободным. Мы еще вызовем
вас. До свидания, господин профессор. — Эсэсовец чуть наклонил голову и
вернулся в кабинет. — Пройдите, — бросил он ожидавшей женщине. Она с
достоинством встала.
Светловолосая секретарша в коричневой блузе метнула хмурый взгляд
вслед посетительнице. Быть может, она вспомнила, как однажды в Гамбурге
натравливала овчарку на ее дочь? Жаль, что собака тогда не перегрызла
девчонке горло. Она, видите ли, тоже намеревается приехать в Берлин! На
свидание с матерым врагом фюрера и рейха. Какая наглость! Подумать только,
из-за этой дряни у шефа целый день плохое настроение. И чего только
начальство церемонится с этими Тельманами?
В несколько коротких очередей олимпия обстреляла разделенные
копиркой бланки. Темные трупы букв легли на заснеженное бумажное поле.
— Прошу вас, господин профессор.
Профессор встал с жесткого кожаного дивана и подошел к секретарскому
столу. Навстречу улыбающемуся фюреру. Художник-академист тщательно выписал
каждый волосок. Офицерская фуражка, железный крест под карманом, орел со
свастикой на галстуке, золотой партийный значок на лацкане... Ну прямо
как живой!
 — казалось, это паточное дежурное восклицание сочится из
каждой поры тщательно загрунтованного и отлакированного холста.
Хорст полез во внутренний карман за вечным пером. Надел очки в
черепаховой оправе. Пробежал глазами по строчкам. Остановился на
отпечатанных типографским способом словах обязуюсь не разглашать

Глава 15


РОЗА И ГЕСТАПО

Вот уже несколько недель почти каждый день Роза Тельман ходила в
страшное здание государственной тайной полиции на Принц-Альбрехтштрассе, 8
и требовала немедленного свидания с мужем. В первый раз с ней даже не
хотели разговаривать. С большим трудом удалось узнать, в какой хоть тюрьме
содержится Тельман. И это было все. Просьбы и письменные заявления о
свидании с ним встречали отказ. Сначала о них еще докладывали Карлу
Гирингу, который вел дело Тельмана, потом перестали. В конце концов она
была обыкновенной просительницей, каких много, и Гиринг сказал, чтобы с
ней особенно не церемонились. В последний раз какой-то младший эсэсовский
чин пригрозил ей арестом и принудительной высылкой из Берлина.
Тогда она, через посредство друзей, встретилась с несколькими
иностранными журналистами.
— Боюсь, — заявила она им, — что Эрнст Тельман подвергается в тюрьме
тяжелейшим лишениям, может быть даже пыткам. Иначе трудно объяснить,
почему они бояться показать его мне.
Минуя гитлеровскую цензуру, это сообщение в тот же день было
переправлено за границу. На другое утро оно появилось на страницах
влиятельных европейских газет. Очевидно, этим и объяснялось согласие
гестаповского руководства принять госпожу Розу Тельман.
Мрачный обрюзгший эсэсовец с плетеными квадратиками штурмбанфюрера на
левой петлице кивком пригласил ее в кабинет и небрежным жестом предложил
сесть.
— Ваше заявление с просьбой о свидании с заключенным Тельманом нами
рассмотрено, — без предисловий начал он. — И принято решение на время
воздержаться.
— На какое время? — Роза изо всех сил старалась казаться спокойной.
Чтобы унять внезапную дрожь в руках, она поправила волосы, словно
непроизвольным жестом проверила завивку. — На какое время?
По усмотрению государственной тайной полиции. — Штурмбанфюрер хмуро
глянул на нее и закрыл лежавшую перед ним папку.

Старый полицейский служака, он находил вполне извинительной
настойчивость, с какой она добивается свидания с мужем. Это естественно в
ее положении. Немецкая женщина должна любить своего мужа и заботиться о
нем, что бы с ним ни случилось. Но муж этой женщины — не обычный
заключенный. Им постоянно интересуется высокое начальство. Самое высокое.
Некоторые имена, как, например, группенфюрера Гейдриха, не положено
называть даже

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.