Жанр: Мемуары
Три Дюма
...ам, в которых
один человек обезоруживал сотню врагов, как было, например, на Бриксенском
мосту ведь только он, сын солдата, творившего историю Франции, мог так
хорошо "чувствовать" эту историю.
"Настоящий французский дух - вот в чем заключается секрет обаяния
четырех героев Дюма: д'Артаньяна, Атоса, Портоса и Арамиса. Кипучая
энергия, аристократическая меланхолия, сила, не лишенная тщеславия,
галантная и изысканная элегантность делают их символами той прекрасной
Франции, храброй и легкомысленной, какой мы и поныне любим ее
представлять. Конечно, за пределами этого суетного мирка, занятого
любовными и политическими интригами, существовали Декарты и Паскали,
которые, впрочем, тоже были не чужды обычаев света и армии... Зато сколько
великодушия, изящества, решительности, мужества и ума проявляют эти
молодые люди, которых шпага объединяет раньше, чем мушкетерский плащ. В
романе все, вплоть до мадам Бонасье, предпочитают храбрость добродетели.
Д'Артаньян, хитрый гасконец, лихо подкручивающий свой ус тщеславный
силач Портос, знатный вельможа Атос, настроенный романтически Арамис,
таинственный Арамис, который скрывает свою религиозность и свои любовные
похождения, ревностный ученик святых отцов ( o i utile e t de iderium i
o latio e [некоторое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву
Господу (лат.)]) - эти четверо друзей, а не четверо братьев, как их
изображал Куртиль, представляют собой четыре основных варианта нашего
национального характера. А с каким невероятным упорством, с каким
мужеством они добиваются своих целей, вы и сами знаете. Они совершают свои
подвиги с удивительной легкостью. Они мчатся во весь опор, они
преодолевают препятствия так весело, что вселяют мужество даже в нас.
Путешествие в Кале, о котором в "Мемуарах" упоминалось лишь вскользь, по
своей стремительности может сравниться лишь с итальянской кампанией. А
когда Атос выступает в роли обвинителя своей чудовищной супруги, мы
поневоле вспоминаем и военные трибуналы и трибуналы времен революции. Если
Дантон и Наполеон были воплощением французской энергии, то Дюма в "Трех
мушкетерах" был ее национальным поэтом..."
Одно поколение может ошибиться в оценке произведения. Четыре или пять
поколений никогда не ошибаются. Прочная популярность "Трех мушкетеров" во
всем мире свидетельствует о том, что Дюма, наивно выражая через посредство
своих героев собственный характер, отвечал той потребности в энергии, силе
и великодушии, которая присуща всем временам и всем странам. Его
творческая манера так подходила к избранному им жанру, что она и поныне
остается образцом для всех, подвизающихся в нем. Дюма или Дюма-Маке [так
предлагал называть их Альбер Тибоде, который хотел, чтобы это двойное имя
стало столь же употребительным, как Эркман-Шатриан] отталкивались от
известных источников, иногда поддельных, как "Мемуары д'Артаньяна", иногда
подлинных, как "Мемуары мадам де Лафайет", из которых вышел "Виконт де
Бражелон". Сравним "Мемуары" и роман.
Мадам де Лафайет повествует о первых увлечениях Людовика XIV, о его
разрыве с Марией Манчини, о встрече с Луизой де Лавальер, о смерти
Мазарини и опале Фуке. Стиль ее краток, сдержан и изыскан, конфликты
остаются нераскрытыми, госпожа де Лафайет никогда не описывает сцен, при
которых она не присутствовала.
Дюма заимствовал у нее героев и общий костяк сюжета. Но каждый раз,
когда в "Мемуарах" сцена только намечена, он пишет ее так, как написал бы
драматург, прибегая к всевозможным эффектам, неожиданным поворотам сюжета,
умело чередуя драматические и комические элементы. Тонкий штриховой
рисунок мадам де Лафайет у Дюма превращается в музей, где выставлены
раскрашенные, разодетые скульптуры, которые при всей своей карикатурности
все же создают иллюзию подлинной жизни. Исторические персонажи
изображаются автором с явно предвзятых позиций. Дюма любит одних героев и
ненавидит других. Его Мазарини столь же отвратителен, как у кардинала де
Ретца. Дюма всецело встает на сторону Фуке, против Кольбера. Верность
истории требовала бы передачи нюансов читатель романов-фельетонов любил,
чтобы героев изображали только двумя красками: черной и белой.
Но самое главное - и в этом и заключался секрет успеха Дюма - он ввел в
повествование второстепенных персонажей, вызванных к жизни им самим, и
объяснял поступками этих неизвестных все великие исторические события.
Иногда эти герои действительно существовали. Некий виконт де Бражелон,
например, бледной тенью проходит в "Мемуарах" мадам де Лафайет. Иногда
Дюма придумывал их целиком. Но чудо заключается в том, что эти вымышленные
герои ухитряются присутствовать в решающие моменты подлинной истории. Атос
прячется под эшафотом во время казни Карла I Стюарта и слышит его
последние слова именно ему адресует Карл знаменитое "Remem er!"
["Запомни!" (англ.)]. Атос и д'Артаньян вдвоем восстанавливают Карла II на
английском троне. Арамис пытается подменить Людовика XIV его
братом-близнецом, который впоследствии станет Железной Маской. История
низводится до уровня любимых и знакомых персонажей и тем самым до уровня
читателя.
Метод этот безупречен при условии, если у писателя темперамент
Дюма-отца. Правдоподобных героев можно создать, только вкладывая в них
многое от самого себя. Точно так же как Мольер нашел в себе Альцеста и
Филинта, Мюссе - Оттавио и Челио, Дюма раздвоился, чтобы произвести на
свет Портоса и Арамиса. В Портосе воплощены те черты, которые Дюма
унаследовал от своего отца в Арамисе - элегантность, доставшаяся обоим
Дюма от Дави де ля Пайетри. "Тонкая кость и могучая мускулатура" - таков
Дюма.
Не следует забывать и о том, что по своей морали и философии Дюма был
близок не мыслящей верхушке Франции, а массе своих читателей. Вальтеру
Скотту, добродетельному шотландцу, его моральное и художественное кредо
диктовало нравственные эпилоги. Мораль Дюма - это сочетание любви к славе
и "здравого смысла", не лишенного цинизма. Таким образом, Дюма объединяет
Францию героических поэм и Францию фаблио - сочетание, представляющее если
не всю Францию, то, во всяком случае, значительную ее часть. Как и Рабле,
Дюма любил пирушки, попойки, любовные похождения. Если бы д'Артаньян не
был героем, он казался бы нам чрезвычайно безнравственным. Мушкетеры, и в
этом они похожи на своего творца, не видят ничего дурного ни в том, чтобы
менять любовниц, ни в том, чтобы иметь по нескольку любовниц зараз, ни в
том, чтобы брать у них деньги. Все это так, и тем не менее романы Дюма не
были ни непристойными, ни воинствующе аморальными. Его творчество
разительно отличалось от творчества его друзей романтиков, напоминавшего
лавку похоронных принадлежностей. Дюма доставлял удовольствие. "Да, это
нечто невероятное, - писал Жюль Жанен, - этот роман, интрига которого
тесно связана с самыми крупными событиями в истории Европы". Жанен был
прав. В 1845 году по прихоти Дюма Париж действительно гораздо больше
интересовался Анной Австрийской, чем Луи-Филиппом, и похождениями герцога
Букингемского, чем угрозами Англии.
Глава вторая
"ТОРГОВЫЙ ДОМ АЛЕКСАНДР ДЮМА И Кo"
За всю историю французской литературы ни один писатель не был столь
плодовит, как Дюма в период с 1845 по 1855 год. Без передышки обрушивает
он на газеты и журналы романы, в восемь - десять томов каждый. Перед нами
проходит вся история Франции. За "Тремя мушкетерами" следуют "Двадцать лет
спустя", за которыми потянется "Виконт де Бражелон". Другая трилогия
("Королева Марго", "Графиня де Монсоро", "Сорок пять") выводит на сцену
Валуа. В "Королеве Марго" повествуется о борьбе между Генрихом Наваррским
и Екатериной Медичи в "Графине де Монсоро" увлекательно рассказывается о
царствовании Генриха III. В "Сорока пяти" Диана де Монсоро мстит герцогу
Анжуйскому за смерть своего любовника Бюсси д'Амбуаза.
Одновременно в другой серии романов ("Ожерелье королевы", "Шевалье де
Мэзон-Руж", "Жозеф Бальзамо", "Анж Питу", "Графиня де Шарни") Дюма
описывает закат и падение французской монархии. Можно с полным основанием
говорить об "историческом империализме" Дюма. Он еще смолоду замыслил
объединить в своей писательской державе всю историю. "Мечты мои не имеют
границ, - говорил сам Дюма, - я всегда желаю невозможного. Как я
осуществляю свои стремления? Работая, как никто никогда не работал,
отказывая себе во всем, часто даже во сне..." Вот откуда эта цифра - пять
или шесть сотен томов, потрясающая читателя.
Среди этой гигантской продукции мало неудач. К его романам обращается в
часы досуга весь мир. Никто не читал всех произведений Дюма (прочесть их
так же невозможно, как написать), но весь земной шар читал Дюма... Если
еще существует, говорили в 1850 году, на каком-нибудь необитаемом острове
Робинзон Крузо, он наверняка сейчас читает "Трех мушкетеров". Следует
добавить, что и весь мир и сама Франция знакомились с французской историей
по романам Дюма. История эта не во всем верна, зато она далеко не во всем
неверна и всегда полна самого захватывающего драматизма. "Заставляет ли
Дюма думать? - Редко. - Мечтать? - Никогда. - Лихорадочно переворачивать
страницы? - Всегда".
Успех рождает множество врагов. Дюма продолжал раздражать своим
краснобайством, бахвальством, орденами и неуважением к законам республики
изящной словесности. Казалось оскорбительным, что один-единственный
писатель захватил все подвалы во всех газетах. Казалось непорядочным, что
он содержит целый отряд анонимных соавторов - Фелисьена Мальфиля (обычно
сотрудничавшего с Жорж Санд), Поля Мериса, Огюста Вакери (обычно
сотрудничавшего с Гюго), Жерара де Нерваля, Анри Эскироса и, конечно же,
Огюста Маке. Человек, заставляющий работать на себя "негров", никогда не
вызывает ни уважения, ни симпатии - такое сотрудничество следует хотя бы
облечь в какую-то приличную форму. Сент-Бев, например, никогда не смог бы
завершить свой гигантский труд без помощи секретарей. Но в отличие от Дюма
Сент-Бев сам уважал свой сан и заставлял других его уважать: его помощники
казались не рабами или эксплуатируемыми, а служками, помогающими
священнику при отправлении обряда.
А о Дюма все думали (и совершенно напрасно), что он покупает на 250
франков рукописей, с тем чтобы перепродать их за десять тысяч. Говорили,
что Дюма, создав в начале своей карьеры фабрику пьес, присоединил к ней
предприятие по производству романов. Во времена "Нельской башни" история с
Гайярде вызвала много толков. Затем появилась статья Гранье де Кассаньяка,
пробудившая подозрения публики. А в 1843 году некий молодой эрудит Луи де
Ломени, которому его почтенные труды не принесли славы, опубликовал
"Галерею знаменитых современников, написанную никчемным человеком". Он
жаловался на этот "чудовищный колокол, который заглушает звон его
маленького бубенчика" он извергал громы и молнии против "этой
литературной фабрики". Сент-Бев заклеймил "коммерческую литературу",
Ломени писал: "Пораженный постыдной заразой индустриализма, этой язвой
нашего века, господин Дюма, это можно и даже должно сказать, видно, телом
и душой отдался культу золотого тельца. На афише какого только театра,
пусть самого жалкого, в какой только лавчонке, торгующей литературной
бакалеей, не красуется его имя? Физически невозможно, чтобы господин Дюма
написал или продиктовал все, что появляется под его именем".
В 1845 году памфлетист Эжен де Мирекур (настоящее имя которого было
Жан-Батист Жако) опубликовал брошюру "Фабрика романов "Торговый дом
Александр Дюма и Кo", наделавшую много шума. Небезынтересно отметить, что,
прежде чем напасть на Дюма, Мирекур готов был работать на него и предлагал
ему сюжет романа, из которого могло бы выйти "замечательное произведение".
Так что этот праведник был сам не без греха и, если б только мог, охотно
принял бы участие в "предприятии". Потерпев неудачу, он сразу же обратился
в "Общество литераторов" с протестом против такого положения дел, при
котором писатели, как он говорил, не имеют возможности заработать себе на
жизнь. Когда ему и там отказали, он написал письмо Эмилю Жирардену,
издателю "Ля Пресс", в котором требовал закрыть двери перед
"беззастенчивым торгашом Александром Дюма" и открыть их перед
"талантливыми молодыми писателями" (читай: Эженом де Мирекуром). Жирарден
ответил, что его подписчики хотят читать Дюма, и он будет печатать Дюма.
Тогда Мирекур решил написать и опубликовать "Торговый дом Александр Дюма и
Кo".
По всей видимости, он был неплохо информирован. Некоторые соавторы
Дюма, которым казалось, что их услуги недостаточно ценят, а их таланты не
получают законного признания, делились с Мирекуром своими обидами. Он
разобрал все произведения Дюма, драму за драмой, роман за романом, и
обнародовал имена тех, кого называл "подлинными авторами": Адольфа де
Левена, Анисе-Буржуа, Гайярде, Жерара де Нерваля, Теофиля Готье, Поля
Мериса и прежде всего - Огюста Маке. Нападки эти, возможно, и достигли бы
своей цели, если б Мирекур обладал чувством меры. Но он обнаружил свою
недобросовестность, осыпая Дюма самыми гнусными оскорблениями.
"Поскребите труды господина Дюма, - писал разбушевавшийся Мирекур, - и
вы обнаружите дикаря... На завтрак он вытаскивает из тлеющих углей горячую
картошку - и пожирает ее прямо с кожурой. Он домогается почестей... Он
вербует перебежчиков из рядов интеллигенции, продажных литераторов,
которые унижают себя, работая, как негры под свист плетки
надсмотрщика-мулата".
Мирекур нападал даже на частную жизнь Дюма. Он издевался над Идой
Ферье, маркизой де ля Пайетри. Короче говоря, памфлет был настолько груб,
что вызвал отвращение даже у врагов Дюма. Бальзак, который был бы только
счастлив, если б соперника, постоянно оттеснявшего его на второй план,
задели за живое, сурово осудил Мирекура: "Мне показали, - писал он, -
памфлет "Торговый дом Александр Дюма и Кo". Это до омерзения глупо, хотя,
к сожалению, верно... Но так как во Франции больше верят остроумной
клевете, чем скучной правде, памфлет этот не слишком повредит Дюма".
И в самом деле, памфлет не только не повредил Дюма во мнении читателей,
но Дюма одержал победу и в суде. Затеяв против Мирекура процесс, он
добился, чтобы клеветника приговорили к двухнедельному тюремному
заключению и обязали опубликовать официальное извещение об этом приговоре
в газетах. В литературном мире перестали верить Мирекуру. Забавно, что
несколько позже обвинителя, в свою очередь, обвинили, и вполне
справедливо, в том, что он нанимал соавторов, имена которых скрывал. В
1857 году некто Рошфор в памфлете, озаглавленном "Торговый дом Эжен де
Мирекур и Кo", история, изложенная бывшим компаньоном", рассказал о том,
как Мирекур, когда ему нужно было за короткий срок написать исторический
роман, передал эту работу эрудиту Уильяму Дакетту тот, будучи занят, в
свою очередь, перепоручил ее Рошфору, получившему за свои труды сто
франков. Дюма был щедрее.
Чтобы окончательно разгромить Мирекура, Дюма обратился за помощью к
Огюсту Маке. Тот написал письмо, целью которого было, как говорил он,
оградить Дюма от притязаний своих наследников, буде таковые появятся, -
письмо, в котором он заявлял, что не имеет никаких претензий к Дюма и что
все расчеты производились честно и справедливо. Позже, когда оно было
опубликовано. Маке, к этому времени поссорившийся с Дюма, уверял, будто
письмо вырвали у него насильно. В чем заключалось насилие? Тон письма
кажется искренним и недвусмысленным.
4 марта 1845 года: "Дорогой друг, в нашей совместной работе мы всегда
обходились без контрактов и формальностей. Доброй дружбы и честного слова
нам было всегда достаточно так что мы, написав почти полмиллиона строк о
делах других людей, ни разу не подумали о том, чтобы написать хоть одну
строчку о наших делах. Но однажды вы нарушили молчание. Вы поступили так,
чтобы оградить нас от низкой и нелепой клеветы вы поступили так, чтобы
оказать мне самую высокую честь, на какую я мог когда-либо надеяться вы
поступили так, чтобы публично объявить, что я написал в сотрудничестве с
вами ряд произведении. Вы были даже слишком великодушны, дорогой друг, вы
могли трижды отречься от меня, но вы этого не сделали - и прославили меня.
Разве вы уже не расплатились со мной сполна за все те книги, что мы
написали вместе?
У меня не было с вами контракта, а вы никогда не получали от меня
расписок но представьте себе, что я умру - и жадный наследник явится к
вам, размахивая этим заявлением, и потребует от вас того, что я уже давно
получил. На документ надо отвечать документом, - вы заставляете меня
взяться за перо.
Итак, с сегодняшнего дня я отказываюсь от своих прав на переиздание
следующих книг, которые мы написали вместе, а именно: "Шевалье
д'Арманталь", "Сильванир", "Три мушкетера". "Двадцать лет спустя", "Граф
Монте-Кристо", "Женская война", "Королева Марго", "Шевалье де Мэзон-Руж",
и утверждаю, что вы сполна рассчитались со мной за все в соответствии с
нашей устной договоренностью.
Сохраните это письмо, дорогой друг, чтобы показать его жадному
наследнику, и скажите ему, что при жизни я был счастлив и польщен честью
быть сотрудником и другом самого блестящего из французских писателей.
Пусть он поступит, как я.
Маке".
Чтобы разобраться во всем этом, следует вспомнить, что во времена Дюма
коллективная работа над литературными произведениями не считалась
зазорной. И, конечно, напрасно, потому что великим может называться лишь
тот художник, на всем творчестве которого лежит отпечаток его гения. И все
же прославленным художникам - Рафаэлю, Веронезе, Давиду, Энгру - в работе
над большими композициями помогали ученики. В театре спектакль неизменно
является плодом сотрудничества автора, режиссера, актеров, декоратора, а
иногда и композитора. Дюма, чтобы его воображение работало, нужен был
"стимулятор идей". В этом он был не одинок. Бальзак написал не один
большой роман по сюжетам, которые ему давали целиком или набрасывали в
общих чертах (сюжет "Беатрисы" дала ему Санд, "Лилии долины" - Сент-Бев,
"Департаментской музы" - Каролина Марбути). Стендаль обязан "Люсьеном
Левеном" рукописи одной незнакомки. Так в чем же тут преступление?
Дюма вовсе не был "ленивым королем", передавшим власть ловким
"майордомам". Он вовсе не эксплуатировал своих сотрудников, скорее
наоборот - он придавал их трудам слишком большое значение. Легкость, с
которой он превращал любого мертворожденного литературного уродца в
жизнеспособное произведение, заставляла его предполагать талант в самых
бездарных писателях.
- Никак не могу понять, - сказал он однажды, - чего не хватает
Мальфилю, чтобы быть талантливым писателем.
- Я вам скажу, - ответил собеседник, - по всей вероятности, ему не
хватает таланта.
- И правда, - сказал Дюма, - а мне это никогда не приходило в голову.
Когда вышли "Жирондисты", он написал: "Ламартин поднял историю до
уровня романа". Нельзя сказать, что Дюма поднял роман до уровня истории -
этого не хотел бы ни он сам, ни его читатели, - но он вывел на сцену
историю и роман, воплотил их в незабываемых образах, сделал достоянием
самой широкой публики, - а только она и является настоящей публикой, - и
под лучами его прожекторов история и роман зажили новой жизнью, к великой
радости всех времен и народов!
МАРИ ДЮПЛЕССИ
Под роскошными камелиями я увидел
скромный голубой цветок.
Эмиль Анрио
После отъезда Иды во Флоренцию отношения между отцом и сыном
наладились. Дюма-отец сказал однажды Дюма-сыну: "Когда у тебя родится сын,
люби его, как я люблю тебя, но не воспитывай его так, как я тебя
воспитал". В конце концов Дюма-сын стал принимать Дюма-отца таким, каким
его создала природа: талантливым писателем, отличным товарищем и
безответственным отцом. Молодой Александр твердо решил добиться успеха
самостоятельно. Он, конечно, будет писать, но совсем не так, как
Дюма-отец. Нельзя сказать, чтобы он не восхищался своим отцом, но он любил
его скорее отцовской, нежели сыновней любовью.
"Мой отец, - говорил он, - это большое дитя, которым я Обзавелся, когда
был еще совсем маленьким". Таким вставал перед ним отец из рассказов его
матери, мудрой Катрины Лабе, которая, чтобы зарабатывать на жизнь,
содержала теперь небольшой читальный зал на улице Мишодьер. Она не затаила
обиды на своего ветреного любовника, но и не питала на его счет никаких
иллюзий.
У сыновей часто вырабатывается обратная реакция на недостатки отцов.
Дюма-сын ценит ум и талант Дюма-отца, но его оскорбляют некоторые смешные
черты отца. Он страдает, слушая его наивно-хвастливые рассказы. Образ
жизни в отцовском доме, где вечно мечутся в поисках ста франков, внушает
ему неосознанное стремление к материальной обеспеченности. Да и потом
стариковское донжуанство всегда раздражает молодежь. "Я выступаю в роли
привратника твоей славы, - сказал однажды Александр Дюма-сын Александру
Дюма-отцу, - обязанности которого заключаются в том, чтобы проводить к
тебе посетителей. Стоит мне взять даму под руку - и первое, что она
делает, подбирает подол, чтобы не замарать его, второе - просит
познакомить с тобой".
К этому времени, чтобы избежать путаницы, их уже начали называть
Александр Дюма-отец и Александр Дюма-сын, что очень возмущало старшего.
"Вместо того, чтобы подписываться Алекс(андр) Дюма, как я, - что в один
прекрасный день может стать причиной большого неудобства для нас обоих,
так как мы подписываемся одинаково, - тебе следует подписываться
Дюма-Дави. Мое имя, как ты понимаешь, слишком хорошо известно - и на этот
счет двух мнений быть не может, а прибавлять к своей фамилии "отец" я не
могу: для этого я еще слишком молод..."
В двадцать лет Дюма-сын был красивый молодой человек, с гордой осанкой,
полный сил и пышущий здоровьем. В высоком, широкоплечем, с правильными
чертами лица юноше ничто, кроме мечтательного взгляда и слегка курчавой
светло-каштановой шевелюры, не выдавало правнука черной рабыни из
Сан-Доминго. Он одевался, как денди или как "лев", по тогдашнему
выражению: суконный сюртук с большими отворотами, белый галстук, жилет из
английского пике, трость с золотым набалдашником. Счета портного
оставались неоплаченными, но молодой человек держался высокомерно и сыпал
остротами направо и налево. Однако под маской пресыщенности угадывался
серьезный и чувствительный характер, унаследованный им от Катрины Лабе
Дюма-сын скрывал эту сторону своей натуры.
В сентябре 1844 года отец и сын поселились на вилле "Медичи" в
Сен-Жермен-ан-Лэ. Там оба работали и оказывали самое радушное
гостеприимство своим друзьям. Дюма-сын приглашал их любезными посланиями в
стихах:
Коль ветер северный не очень вас пугает,
То знайте, вас прием горячий ожидает
Здесь, в Сен-Жермен-ан-Лэ, где, право же, давно
Хотели б видеть вас отец и сын его.
И если озарил нас луч, зажженный Фебом,
И если ясный день нам был ниспослан небом,
И если публика в краю, где мы живем,
Подобна дикарям, но солнце светит днем,
Так приезжайте к нам мы здесь вдвоем, быть может,
Поможем вам забыть все то, что вас тревожит,
Взамен синеющих небес и красок дня
Вам предложив табак и место у огня.
Мы ждем еще гостей, друзей мы ждем, вернее
Художники придут и свод оранжереи
Нам разрисуют весь, обычай их таков
Теперь там нет цветов, но слышен стук шаров.
Приедет Мюллер к нам, пастель его чудесна,
Приедет и Доза, который повсеместно
Слывет за гения. И будет с ним Диас,
Ни с кем он не сравним и позабавит вас.
И, наконец, мой друг, когда настанет вечер,
Вы дам увидите, изысканны их речи
И этот аргумент столь весок, что к нему
Прибег я под конец с ним спорить ни к чему.
Чтоб не пришлось вам зря излишний делать крюк,
Я точный адрес дам. Запомните, мой друг:
Идите улицею Медичи, потом,
Пройдя ее насквозь, ищите крайний дом,
В нем дверь зеленая. Но если вам случится
Приют наш не найти или с дороги сбиться,
Зайдите в первый же знакомый особняк,
И там вам объяснят, куда пройти и как.
Прощайте, от души я вас обнять хотел бы...
Однажды по дороге в Сен-Жермен Дюма-сын встретил Эжена Дежазе, сына
знаменитой актрисы. Молодые люди взяли напрокат лошадей и совершили
прогулку по лесу, затем вернулись в Париж и отправились в театр Варьете.
Стояла ранняя осень. Париж был пуст. В Комеди Франсез "молодые, еще никому
не известные дебютанты играли перед актерами в отставке старые, давно
забытые пьесы", - писала Дельфина де Жирарден. В залах Пале-Рояля и
Варьете можно было встретить красивых и доступных женщин.
Эжен Дежазе питал так же мало уважения к общепринятой морали, как и
Дюма-сын. Баловень матери, он был гораздо менее стеснен в средствах, чем
его друг. Молодые люди в поисках приключений лорнировали прелестных девиц,
занимавших авансцену и ложи Варьете. Красавицы
...Закладка в соц.сетях
