Жанр: Мемуары
Три Дюма
...них сделано его соавторами. Если так, то поневоле возникает вопрос, почему
пьесы Гайярде, написанные им самостоятельно, пользовались самым скромным
успехом, а то и вовсе проваливались?
Ворчливый Гюстав Планш писал: "Нам кажется, что господину Дюма, который
дебютировал не далее, как в 1829 году, угрожает быстрое забвение". Он
упрекал Дюма за желание подменить идеализм классиков низменным реализмом:
"Господин Дюма не привык думать, у него поступки с детской торопливостью
следуют за желаниями вот почему Дюма кинулся ниспровергать традиции, не
соразмерив ценности того памятника, на который посягает". Обвинение Дюма в
реализме кажется нам по меньшей мере странным. Трудно представить себе
что-нибудь менее реалистическое, чем его театр. Гораздо точнее будет
сказать, как тот же Планш: "Господин Дюма восстановил против себя всех
серьезных художников". В начале тридцатых годов "Молодая Франция" считала
Виктора Гюго и Александра Дюма создателями современной драмы. "Генрих III
и его двор" проложил дорогу "Эрнани", и публика охотно ставила обоих
драматургов рядом. После 1832 года люди с тонким вкусом не разделяли
больше этого мнения. Гюго вырвался далеко вперед. Сент-Бев, который не
отрицал таланта Дюма, говорил: "Да, он талантлив, но талант его скорее
физиологичен... В нем, - пояснял Сент-Бев, - больше от вдохновения, нежели
от искусства. Все дело в его кипучем темпераменте".
Но разве так уж плохо иметь кипучий темперамент?
Глава вторая
МИРНОЕ СОСУЩЕСТВОВАНИЕ
В 1832 и 1833 годах Дюма ухитрялся делить свою жизнь между Белль и
Идой. Первый гад он провел с Белль (Мелани Серре) и жил то в Париже на
Орлеанской площади, то в Трувиле, нормандском портовом городке, где он
обычно скрывался в гостинице, чтобы иметь возможность работать. Но в 1833
году Ида взяла верх и меблировала для Дюма квартиру на улице Бле (лимонное
дерево, звериные шкуры), где правила единовластно. Мирное сосуществование
весьма облегчал театр. Обе дамы были актрисами, и Дюма заботился о карьере
обеих. В "Анжеле", написанной в 1833 году, играли и мадемуазель Мелани и
мадемуазель Ида. "Я хочу, - заявлял Дюма директорам, - видеть на сцене тех
театров, которым я отдаю свои пьесы, дарования, которые мне приятны".
Пожелание, выраженное весьма тактично.
Ида Ферье, более честолюбивая, чем Белль Крельсамер, требовала от Дюма
роскоши, что ему очень импонировало. Дюма уже знал все серьезные
недостатки своей любовницы: Ида устраивала по нескольку сцен на день,
восстанавливала против него слуг, перехватывала его письма. "Но у нее, -
писала графиня Даш, - были искусно подрисованные брови, белоснежная
атласная кожа с легким румянцем, коралловые губки и волосы, завитые
мелкими локонами а-ля Манчини". Полнота ее к этому времени приняла
угрожающие размеры, произношение было отвратительным. Говорила она в нос,
будто страдала хроническим насморком. Но она умела принять гостей, и
вскоре Дюма стал больше ценить в ней хозяйку дома, нежели владычицу своего
сердца. И хотя Катрина и Белль родили ему детей, Иде все же удалось
захватить титул первой султанши и даже поселить у себя вдову Ферран, свою
мать.
Молодого Александра, сына Катрины, принесли в жертву. К этому времени
он перешел из заведения Вотье в пансион Губо. Директор пансиона Проспер
Губо был, как мы уже упоминали, другом его отца. На досуге он писал пьесы,
участвовал (под псевдонимом Дино) в создании знаменитой драмы "Тридцать
лет, или Жизнь игрока" и дал Дюма сюжет "Ричарда Дарлингтона". Умный и
образованный, Губо был хорошим воспитателем. Он основал пансион Сен-Виктор
на улице Бланш, на том месте, где сейчас находится Парижский театр. При
финансовой поддержке банкира Лаффита ему удалось создать процветающее
заведение, в котором воспитывались сыновья аристократов, крупных
финансистов и коммерсантов. Дюма остановил свой выбор на Губо, потому что
знал его по театру. Он, конечно, не мог предугадать, какой прием окажут
незаконному сыну белошвейки избалованные, испорченные, высокомерные
мальчишки.
Матери нескольких учеников были клиентками Катрины Лабе. От них стало
известно, что она не замужем и что ее сын - незаконнорожденный. Дальше
стало происходить нечто невероятное.
"Мальчишки, - писал позже Александр Дюма-сын, - оскорбляли меня с утра
до вечера, по-видимому, радуясь случаю унизить то имя, которое прославил
мой отец, унизить, пользуясь тем, что моя мать не имела счастья его
носить".
Когда маленький Александр попытался вступиться за честь матери,
товарищи подвергли его бойкоту.
"Один считал себя вправе попрекать меня бедностью, потому что был
богат, другой - тем, что моей матери приходится работать, потому что его
мать бездельничала, третий - тем, что я сын швеи, - потому что сам был
благородного происхождения четвертый - тем, что у меня нет отца,
возможно, потому что у него их было два..."
Ночью ему мешали спать, в столовой передавали пустые блюда. В классе
его мучители придумали новую игру - они спрашивали учителя:
- Сударь, скажите, пожалуйста, какое прозвище было у красавца Дюнуа?
- Орлеанский бастард.
- А что значит "бастард", сударь?
Ученик Дюма разыскал слово "бастард" в словаре. Словарь объяснял:
"рожденный вне брака". Его палачи зашли настолько далеко, что изрисовали
все его книги и тетради непристойными сценами, под которыми подписывали
имя его матери. Когда чаша терпения переполнялась, маленький Александр
плакал, забившись в уголок. Травля ожесточила характер мальчика и
подорвала его здоровье. Он стал мрачным, подозрительным и страстно мечтал
о мести.
Этот ад произвел на него неизгладимое впечатление. Всю жизнь ему не
будет давать покоя судьба соблазненных девушек и незаконнорожденных детей.
Он признавался позже, "что так никогда полностью и не оправился от этого
потрясения, что никогда, даже в самые счастливые дни своей жизни, не мог
ни простить, ни забыть этой обиды". Как-то на бульваре он встретил одного
из своих прежних мучителей тот кинулся пожимать ему руку "с великодушием
человека, не помнящего зла, которое сам причинил". Дюма сурово остановил
его. "Любезнейший, - сказал он, - сейчас я на голову выше тебя, и, если ты
еще раз вздумаешь заговорить со мной, я тебе все ребра переломаю".
Вот откуда у него наряду с чертами, унаследованными от отца, -
гигантским ростом, сочувствием к мстителям и желанием самому стать
мстителем, и притом грозным, - совершенно иные качества. Дюма-отец всегда
окружал себя людьми, около него постоянно вертелись своры прихлебателей и
любовниц сын будет любить уединение и созерцательную жизнь. Отец
выдумывал людей, сын будет их изучать. Он станет реформатором, восставшим
против царящего беспорядка, и, едва страсти юности утихнут, сделается
приверженцем самой строгой морали.
Генерал Дюма бунтовал против начальства, автор "Антони" - против
общества. Но все анафемы и проклятия Дюма-отца были лишь данью
литературной моде, тогда как протест Дюма-сына, порожденный страданиями,
перенесенными в детстве, был искренним и глубоким. Отец обладал отменным
здоровьем здоровье сына, как телесное, так и душевное, временами будет
находиться на грани кризиса даже его рассудок не раз окажется под
угрозой. Отец, несмотря на все свои злоключения, останется до конца дней
оптимистом сын, несмотря на ранний успех, всегда будет пессимистом.
"В своей жизненной философии я исхожу из предположения, что все мужчины
- подлецы, а женщины - потаскушки. И если я вижу, что ошибся в отношении
одного или одной из них, мое разочарование становится для меня источником
не горя, а радости".
Мы судим о рынке по тому, какие товары мы там находим. Дюма-сын на
пороге жизни столкнулся с вылощенными молодыми негодяями из пансиона Губо.
До конца жизни он не сможет их забыть.
В 1832 году театральная деятельность Дюма-отца была прервана на
несколько месяцев длительным путешествием по Швейцарии, которое он
вынужден был предпринять из соображений осторожности. Июльская монархия
оставалась непопулярной студенты и рабочие устраивали манифестации. В
июле похороны либерально настроенного генерала Ламарка послужили поводом к
серьезным волнениям. Дюма в форме артиллериста шел в толпе демонстрантов,
его узнали и объявили республиканцем. В одной легитимистской газете даже
сообщалось, что он захвачен с оружием в руках и расстрелян. Все это было,
конечно, смешно, но шум, поднятый вокруг его имени, становился опасным. У
него были друзья при дворе (и прежде всего молодой и обаятельный герцог
Орлеанский, наследник престола), они посоветовали ему в ожидании, пока все
забудется, провести несколько месяцев за границей.
Путешествие было живописным и полным драматических событий, как и все
путешествия Дюма. Он встречался с Шатобрианом, королевой Гортензией,
альпинистом Бальма. Два тома "Путевых впечатлений", написанных блестяще и
живо, появились сначала в "Ревю де Де Монд", затем вышли отдельным
изданием. Он согласился также написать для того же журнала несколько
рассказов на исторические темы, в которых очень дерзко обращался с
историей и к которым, однако, историки отнеслись довольно почтительно.
Сент-Бев, скрупулезный биограф, считал Дюма поверхностным автором
читатели были снисходительнее.
Отбыв свой срок в чистилище, Дюма вернулся в Париж. Там к нему сразу
примчался Арель с просьбой написать пьесу для Порт-Сен-Мартен. Вот тут-то
и начался разлад между Дюма и Гюго. Гюго всю свою молодость прожил как
примерный отец и супруг. Но в 1833 году безоблачному существованию
примерной четы пришел конец. Адель и Виктор по обоюдному согласию
сохраняли перед посторонними и своими четырьмя детьми видимость
респектабельной семьи. На самом же деле Адель разрешала Сент-Беву
ухаживать, да и не только ухаживать за собой Гюго взял в любовницы
Жюльетту Друэ, актрису блистательной красоты и посредственного таланта. До
сих пор Гюго и Дюма неплохо ладили друг с другом. Каждый из них был
слишком уверен в себе, чтобы завидовать другому, но между актрисами
существует соперничество куда более жестокое, чем между писателями. И с
тех пор как Гюго стал протежировать Жюльетте, точно так же как Дюма - Иде,
конфликты стали неизбежны, тем более что обе женщины жаждали играть одни и
те же роли и состояли в труппе одного и того же театра - Порт-Сен-Мартен.
Арель, директор, и мадемуазель Жорж, богиня-покровительница театра,
чаще поддерживали Иду, чем Жюльетту Друэ, во-первых, потому, что Ида была
все же лучшей актрисой, во-вторых, потому, что Жюльетта была гораздо
красивее, но прежде всего потому, что мадемуазель Жорж имела на Гюго зуб
за то, что он никогда не пытался за ней ухаживать. Она вовсе не хотела
иметь его своим любовником, но ей было неприятно, что такой красивый
мужчина стал любовником другой, да к тому же еще и более молодой женщины.
Арель же во всем поступал так, как хотела его величавая и властная
подруга. Он пытался пропустить вне очереди пьесу, которую Дюма написал для
Иды ("Екатерина Говард") и задержать представление "Марии Тюдор" Виктора
Гюго, что вызвало первые размолвки, рассеявшиеся лишь благодаря
великодушному и лояльному поведению Дюма. Он вмешался и помирил Ареля и
Гюго.
Но Гюго требовал, чтобы Жюльетте отдали вторую роль (Джейн Тальбот) в
его пьесе, главную роль в которой (королевы Марии) должна была играть
мадемуазель Жорж. Все в театре говорили, что Жюльетта провалит пьесу и что
следует отдать роль Иде. Бокаж и мадемуазель Жорж, державшие в страхе
божием весь театр, обращались с нежеланной партнершей настолько
оскорбительно, что она совершенно терялась и от страха не могла и слова
вымолвить. В результате первое представление "Марии Тюдор" прошло очень
плохо. Жюльетту освистали. Все герои битвы за "Эрнани" с Сент-Бевом во
главе говорили, что Ида, к счастью, знает роль и что ее необходимо ввести
со второго же представления. Жюльетта с горя заболела и слегла Гюго,
желая спасти пьесу, сдался.
Однако за несколько дней до этих событий в "Журналь де Деба" появилась
статья Гранье де Кассаньяка, который обвинял Дюма в подражании Шиллеру,
Гете, Расину и в том, что на "Христину" его вдохновил пятый акт "Эрнани".
Дюма мог бы просто посмеяться над этим. Разве Виньи, например, не обвинял
Гюго в том, что он обкрадывает всех и вся? Но Дюма знал, что в "Деба"
Кассаньяка устроил сам Гюго, поэтому он пришел в ярость и написал поэту:
"Я уверен, что вам была заранее известна эта статья". Гюго отрицал это,
заверял Дюма в своей дружбе, а Гранье де Кассаньяк в письме, напечатанном
в "Деба", подтвердил, что Гюго не имел никакого отношения к статье. Но
опровержениям редко верят, и они еще реже того заслуживают. Очевидно, и
это письмо постигла обычная участь, так как в переписке Сент-Бева мы
читаем: "Статья одного из приятелей Гюго, направленная против Дюма,
настроила его против Гюго они рассорились навеки и, что еще хуже, со
скандалом, а это всегда бросает тень на литературу..."
Добрейший Сент-Бев лицемерил он был слишком рад ссоре Дюма и Гюго,
чтобы думать о престиже литературы. Но он не учел природного добродушия
Дюма, не любившего долгих ссор. Некоторое время спустя, когда Дюма
понадобился секундант, он без колебаний обратился к своему старому другу
Гюго:
"Виктор, каковы бы ни были наши нынешние отношения, я надеюсь, что вы
все же не откажете мне в услуге, о которой я хочу вас просить. Какой-то
наглец позволил себе оскорбить меня в мерзком листке, четвероногой
скотине, именуемой "Медведь". Сегодня утром этот тип отказался встретиться
со мной под предлогом, что не знает имен моих секундантов. Одновременно с
письмом вам я отправляю письмо Виньи, чтобы иметь возможность сказать
своему противнику, что если он еще раз попытается отделаться подобной
отговоркой, я сочту это дурной шуткой. Я жду вас завтра, в семь часов, у
себя. Одно слово посыльному, чтобы я знал, могу ли я рассчитывать на вас.
И потом - разве это не даст нам повод снова пожать друг другу руки: я, по
правде говоря, этого очень хочу".
После таких лестных для Гюго авансов дружеские отношения
восстановились. В 1835 году Дюма уехал в длительное путешествие по Италии,
из которого он привез три драмы, стихотворный перевод "Божественной
комедии" и новые "Путевые впечатления". По пути в Италию и по возвращении
он останавливался в Лионе, где ухаживал за актрисой Гиацинтой Менье,
ловкой инженю, которая умела удержать около себя Дюма, почти ничего ему не
позволяя. "Гиацинта, дорогая, я никогда не думал, что можно сделать
мужчину столь счастливым, отказывая ему во всем..." Подле нее он мечтал "о
любви возвышенной, небывалой, любви сердца, а не страсти". Эта
полуплатоническая идиллия началась в 1833 году и длилась, правда с
перерывами, несколько лет. Юной Гиацинте он признавался, что разочарован в
Иде.
"Я надеялся, - писал он, - найти в этом союзе одновременно и физическую
красоту и духовную близость. Но вскоре я понял, что любовь ее по силе не
равна моей. Слишком гордый, чтобы давать больше, чем мне хотят возвращать,
я заключил в душе избыток бушующей во мне страсти".
Этот-то избыток он и предлагал Гиацинте, но рамки, в которых она
старалась его удержать, были для него слишком тесны.
"Прощай, мой ангел, я люблю тебя и целую твой лоб и твои колени. Ты
видишь, я не касаюсь того, что мне не принадлежит".
Однако платонизм был не в характере Дюма:
"Прощайте, Гиацинта, и на этот раз мои надежды оказались обманутыми.
Отныне моим уделом станет честолюбие, и вы будете в числе тех, кто
настолько иссушил мое сердце, что теперь лишь оно сможет там обитать".
Следующим летом по приглашению Адели он посетил семейство Гюго в Фурке,
одном из пригородов Парижа, где они обычно отдыхали, и очаровал детей
своими рассказами. Он слишком любил жизнь, чтобы пережевывать прошлые
обиды, ссоры ему быстро надоедали.
1836 год ознаменовался для Дюма новым триумфом: драмой "Кин, или Гений
и беспутство" - о великом английском актере, который недавно трагически
скончался в результате слишком бурно проведенной жизни. Как и почти всегда
у Дюма, в создании этой драмы случай играл ведущую роль. Фредерик Леметр
только что перешел в театр Варьете. Заглавие пьесы "Гений и беспутство"
как нельзя более точно характеризовало самого Фредерика. Дюма считал его
первым актером своего времени. Он создал для него "Наполеона" и находил,
что Леметр исполнял роль Буридана гораздо лучше, чем Бокаж. Но характер у
него был трудный. Он появлялся на сцене мертвецки пьяным, выходил через
суфлерскую будку и мог ко всеобщему удивлению играть Буридана в зеленых
очках. До безумия тщеславный, он всегда считал, что его имя напечатано на
афише недостаточно крупными буквами.
- Но, господин Фредерик, - спросил его однажды какой-то директор, - где
же прикажете тогда печатать имена остальных?
- С той стороны, где клей, - надменно ответил Фредерик.
У него было много общих черт с Кином, и ему очень хотелось сыграть эту
роль для своего дебюта в Варьете. Два драматурга, Теолон и Курси, авторы
столь же плодовитые, сколь и бездарные, предложили ему черновой набросок
пьесы. Фредерик был им не слишком доволен и обратился за помощью к Дюма,
который оживил интригу, переписал диалог и поставил под пьесой только свое
имя. Он вложил в нее много от Фредерика и от самого себя. Сцена, в которой
Кин оскорбляет пэра Англии, воспроизводила ссору Леметра и Ареля,
свидетелем которой оказался Дюма. Яростный монолог Кина об английской
критике во втором акте был инвективой самого Дюма в адрес французской
критики.
Дюма не изменил сценария Теолона: Кин, соперник принца Уэльского,
оспаривает у него любовь прекрасной жены датского посла и прерывает
спектакль "Ромео и Джульетта" для того, чтобы обратиться со сцены с
издевательской речью к наследному принцу. После этого трагику "предлагают"
проехаться в Америку. В ссылку его сопровождает преданная ему молодая
девушка, которая давно его любит.
Благодаря картинам театральной жизни и образу Кина, воплощенному
Леметром с "гением и беспутством", пьеса имела бешеный успех. Генрих
Гейне, критик не слишком снисходительный, писал:
"Потрясает правдивость всего спектакля... Между персонажем и актером
удивительное родство... Фредерик - возвышенный шут, его дикие клоунады
заставляют Талию бледнеть от ужаса, а Мельпомену смеяться от радости..."
Директор Варьете обещал Дюма тысячу франков премии, если двадцать пять
первых представлений "Кина" дадут ему шестьдесят тысяч франков. В вечер
двадцать пятого представления Дюма вошел к нему в кабинет и потребовал
премию.
- Вам не повезло, - сказал директор, который только что закончил
подсчеты. - У нас всего 59997 франков.
Дюма занял у него двадцать франков, кинулся в кассу и купил билет в
партер за пять франков.
- Теперь у вас 60002 франка, - сказал он.
И получил премию.
БРАКИ ВО ВРЕМЕНА ЛУИ-ФИЛИППА
В 1837 году герцог Орлеанский женился. Его отец пытался получить для
него эрцгерцогиню Австрийскую, но королевская семья дулась на
"узурпатора". И ему пришлось довольствоваться немецкой принцессой Еленой
Мекленбург-Шверинской, которая, впрочем, оказалась очень милой,
романтичной и образованной девушкой. Луи-Филипп объявил, что в честь этого
события в Версальском дворце будет дан парадный обед, за которым последует
бал для всех, кто составляет славу Франции.
Накануне празднества разгневанный Дюма прибежал к Гюго. Ожидалось
представление к ордену Почетного легиона. Дюма был в списках, но король
его вычеркнул. Сказалась обида на республиканца, артиллериста национальной
гвардии, и давняя антипатия к непокорному чиновнику Пале-Рояля.
Оскорбленный Дюма отослал обратно пригласительный билет на версальский
праздник. Виктор Гюго благородно объявил, что полностью солидарен со своим
другом и коллегой, и написал герцогу Орлеанскому письмо, в котором
отказывался от приглашения и объяснял причину отказа.
Наследный принц, большой поклонник обоих писателей, очень огорчился,
еще больше огорчилась юная герцогиня, с нетерпением ожидавшая встречи со
своими любимыми авторами. Они ходатайствовали перед королем, и все
уладилось. Дюма был восстановлен в списках. Друзья решили отправиться в
Версаль вместе, и так как мундир был обязателен, оба надели мундиры
национальной гвардии, чтобы еще сильнее подчеркнуть свое единство. Там они
встретили Бальзака в придворном костюме, взятом напрокат у костюмера, и
Эжена Делакруа. Король и принцы были очень любезны. Давали "Мизантропа" с
участием мадемуазель Марс. Аудитория, состоявшая из генералов и высшего
чиновничества, чувствовала себя обманутой в своих ожиданиях. "Так это и
есть "Мизантроп"? - переговаривались зрители. - А мыто думали, что это
смешно..." Когда празднество кончилось, пришлось долго разыскивать кареты.
Дюма и Гюго нашли свою лишь к часу ночи и возвратились в Париж на
рассвете.
Отныне обоим писателям была навсегда обеспечена дружба королевской
четы. Виктору Гюго она принесла розетку офицера Почетного легиона, Дюма -
ленточку кавалера. Дюма, который узнал эту новость от наследного принца,
сразу же оповестил Гюго:
"Мой дорогой Виктор, ваше и мое представление были подписаны сегодня
утром. Меня просили сообщить вам об этом полуофициально. Ее высочество
герцогиня Орлеанская очень гордится вашим подарком, она хочет ответить вам
сама. Об этом меня просили вам сообщить вполне официально. Обнимаю вас".
Гюго принял награду с обычным для него надменным достоинством. Дюма
радовался, как ребенок, гордо разгуливал по бульвару, украсив себя
огромным крестом, рядом с которым он приколол орден Изабеллы Католической,
какую-то бельгийскую медаль, шведский крест Густава Вазы и орден святого
Иоанна Иерусалимского. В любой стране, которую он посещал, Дюма выпрашивал
себе награды и скупал все ордена, какие только можно было приобрести. Его
фрак в торжественные дни превращался в настоящую выставку лент и медалей.
Невинное удовольствие!
Генеральша Дюма так и не дожила до того дня, когда ее сын получил
награду, в которой всегда отказывали ее мужу. Она умерла от второго
апоплексического удара 1 августа 1836 года. Дюма, не переставая ее любить,
последнее время был к ней менее внимателен. Она жила на улице
Фобур-дю-Руль, неподалеку от улицы Риволи, где ненасытная Ида незадолго до
этого заставила своего любовника снять роскошную квартиру. Дюма поспешил к
матери и у ее постели написал письмо своему верному другу герцогу
Орлеанскому:
"Здесь, у изголовья моей умирающей матери, я молю Бога хранить ваших
родителей..."
Через час в квартиру поднялся лакей и сообщил, что принц ожидает его в
карете. Дюма спустился, сел в карету и расплакался, уткнувшись в колени
самого человечного из всех принцев.
Дюма - художнику Амори Дювалю:
"Моя мать умирает, дорогой Амори. У меня нет ее портрета. Рассчитывая
на Вашу дружбу, я прошу Вас оказать мне эту последнюю услугу. Ожидаю Вас
на улице Фобур-дю-Руль, в доме _48, у мадам Лорсе. Искренне Ваш".
После смерти матери Ида Ферье окончательно прибрала Дюма к рукам. Этот
добряк, прекраснодушный и слабохарактерный, не умел устроить свою жизнь. И
он охотно позволял руководить собой умной женщине, которую не слишком
любил, но которая зато не стесняла его свободы, доказала свою бесплодность
и была неплохой актрисой. Он взял ее с собой в Ноан, к Жорж Санд, и обе
женщины очень сблизились. Хотя каждая из них на свой лад была связана с
романтизмом, и та и другая оставались трезвыми реалистками. Санд считала,
что Ида на сцене "временами достигала совершенства", и восхваляла ее ум.
Ида Ферье была достаточно мудра, чтобы не противиться увлечениям Дюма. Она
хотела быть и оставалась первой султаншей, к которой повелитель мог
вернуться всякий раз, когда разочаровывался в других. В награду за это он
жил с ней, содержал ее по-царски, брал с собой во все путешествия и писал
для нее роли:
И слышал, слышал я ваш голос дорогой:
"Мне драму написать должны вы..." Вот она.
Он подолгу жил с нею в Италии, и в особенности во Флоренции, где она
сумела завоевать сердца многих итальянских аристократов.
Теперь она была очень толста. "Она не всегда была такой, - писал
Теофиль Готье. - Мы помним ее стройной и даже тоненькой". Но добрый Тео
тут же добавляет, что зато Ида Ферье "в изобилии обладает тем, чего не
хватает половине парижских женщин вот почему женщины худые считают ее
слишком толстой и слишком грузной... Я должен признаться, рискуя прослыть
турком, что цветущее здоровье и роскошные формы являются, по-моему,
очаровательным недостатком в женщине". "В теле всякой женщины есть скелет,
- писал Виктор Гюго. - Но нам нравится, когда этот скелет облечен плотью и
незаметен..."
Пределом мечтаний для честолюбивой Иды был в то время ангажемент в
Комеди Франсез. В обмен на эту услугу Дюма обещал театру две пьесы, и 1
октября 1837 года Иду взяли в труппу на амплуа "молодой героини". Для
деб
...Закладка в соц.сетях
