Жанр: Мемуары
Жизнь александра флеминга
... с головой ушедшего в мир бактерий и мало интересовавшегося спортом и
всякими развлечениями". Это верно. Райт был аскетом и эстетом, суровым
философом, истязавшим самого себя; он презирал всякую роскошь и находил
удовольствие лишь в беседах с людьми равной с ним культуры, в музыке, в науке и
в поэзии.
Кольбрук в статье, посвященной его памяти, напомнил, что для своих учеников Райт
был не только ученый, но и друг и выдающийся человек.
"Мы все помним, как он спокойно входил в лабораторию, чтобы приняться за свою
повседневную работу, и обычное его приветствие: "Ну как, мой друг, чему вы
сегодня научились у нашей матери-науки?" Мы помним его строгий и простой образ
жизни, его огромную доброту и щедрость, которые он проявлял по отношению ко
многим, хотя мало кто об этом знает, мы помним, как он в свободные часы обходил
свой сад с мотыгой в руке; его характерное подмигивание, когда он приводил новые
доказательства несовершенства женского ума или придумывал какое-нибудь новое
слово. Помним мы его чудесный дар рассказчика, его любовь к сокровищам поэзии,
которая обогащала этот ум всю его долгую жизнь".
Для Флеминга со смертью Райта кончилась целая эпоха. Учитель порой заставлял его
страдать. Но Флеминг помнил только, что бесконечно многим обязан ему. Флеминг
любил показывать новичкам некоторые аппараты и рассказывал, что они были
придуманы Райтом и навсегда связаны с его памятью. Наверное, оказавшись один во
главе Института, Флеминг испытал такое же ощущение, как сын, который потерял
отца и вдруг стал опорой семьи и главой нового поколения.
Когда потребовалось продлить срок стипендии Вурека, Британский Совет прислал
Флемингу длинную анкету, которая его очень позабавила. Ему доставляло
удовольствие подсмеиваться над молодой женщиной, то и дело входить в лабораторию
и спрашивать: "Как я должен ответить на этот вопрос? Достигли ли вы чего-нибудь
в этой области? Сомневаюсь..." По своему обыкновению он говорил все это с самым
серьезным видом. Невозможно было понять, шутит он или нет. Но он написал весьма
похвальный отзыв, и стипендия была возобновлена.
Примерно в то же время Флеминг получил письмо от американца эльзасского
происхождения, который очень щедро поддерживал научно-исследовательскую работу
как в Америке, так и в Англии и во Франции. Звали этого замечательного человека
Бен Мэй. Он начал свою карьеру с заработка в три доллара в неделю, затем основал
в Алабаме предприятие по сбыту леса и разбогател. Большую часть своих доходов он
тратил на помощь исследователям в области медицины в Америке и в Европе. В
ноябре 1947 года он написал Флемингу:
"Вы меня не знаете, но я один из тех, кто чувствует себя обязанным вам. Мне
хотелось бы проявить свою благодарность чем-то более существенным, чем простые
слова... Если у вас найдется свободное время, сообщите мне, много ли, по-вашему,
в Англии хорошихисследователей, которые испытывают затруднения в работе из-за
отсутствия средств... Каково положение во Франции?.. Мне лично, например,
кажется, что даже Пастеровский институт в Париже не имеет всего необходимого...
Ответьте мне, пожалуйста, есть ли у вас стереоскопический микроскоп?.. Не
стесняйтесь, сообщите, что вам нужно. Сделав это, вы мне окажете услугу. Я не
изобрел никакого способа унести с собой деньги в загробный мир и не имею
гарантии, что они будут в ходу по ту сторону Стикса. Поэтому мне доставляет
больше удовольствия тратить их, помогая стоящему делу..." Бен Мэй предлагал
выделить стипендию для какого-нибудь исследователя, предоставив выбор
кандидатуры Флемингу.
Флеминг ответил, что стереоскопический микроскоп сослужит ему большую службу, и
предложил кандидатом на стипендию Амалию Вурека, не спросив ее согласия и даже
не предупредив ее. Когда все было улажено, он поставил ее перед свершившимся
фактом, посоветовал отказаться от стипендии Британского Совета и продолжать свою
работу, пользуясь субсидией Бена Мэя, которая давалась на более длительный срок.
Амалия стала частой гостьей в доме Флемингов в Челси. Ей нравились и этот район,
с которым было связано столько литературных имен, и этот милый уютный дом. Она
любовалась красивой мебелью, старинным стеклом и редким фарфором, стоявшими на
застекленных полках, собранными с большим вкусом антикварными вещами. Но больше
всего ей доставляли удовольствие всякие выдумки Флеминга, который и в своей
квартире использовал все, что было под рукой, подобно тому как он собирал
лабораторную аппаратуру. Ему захотелось, чтобы у него на столе была
электрическая лампа: он взял длинный шнур, не задумываясь, присоединил его к
люстре спальни, опустил его на пол, просунул под дверь и протянул к столу. Люди
запутывались в шнуре, декоратор нашел бы это уродливым, недопустимым,
возмутительным, но Флеминг гордился своим приспособлением, а Амалию оно
восхищало потому, что ни один человек в мире, кроме него, не способен был
придумать такое примитивное разрешение вопроса и им удовлетвориться.
Иногда Амалия служила переводчицей между Флемингами и их многочисленными
иностранными гостями. Она бегло говорила на трех языках, и Флемингу это казалось
необычайным подвигом. В какой-то из вечеров она переводила слова одного грека,
приехавшего из Испании; тот попросил, чтобы Флеминг подарил ему свою фотографию
с автографом, Амалия воспользовалась этим и попросила и себе карточку. Флеминг
сделал вид, что не слышит. Вмешалась его жена. "Алек, дайте ей вашу фотографию".
Он ничего не ответил. Сарин наклонилась к Амалии и очень доброжелательно
сказала, что муж часто говорит о ней. Флеминг явно смутился. Сарин настаивала:
"Повторите ей то, что вы мне говорили". Он что-то пробурчал, достал карточку,
подписал ее и протянул Амалии. Она поставила его портрет у своего изголовья.
Друзья подшучивали над ней: "Знаете, это настоящий викинг, великан с белокурыми
кудрями..." Но насмешки ее не трогали, она относилась к своему учителю с большой
любовью и восхищалась им.
Флеминг продолжал получать приглашения из разных стран. В 1948 году он снова
поехал в Париж, где его избрали членом Северной академии, президентом которой
был Жорж Гюисман.
Дневник Флеминга.
Пятница, 23 апреля 1948 года. В Бурже не было осложнений, ни таможенных, ни
других. Принят его преосвященством Детрезом, женой президента Северной академии
мадам Гюисман. До "Лютеции" в машине. Прогулка вдоль Сены. В лавочках много
красивых вещей, особенно старинных, но цены очень высокие. Такси до ресторана
"Людовика XIV" на площади Виктуар. Шофер не мог найти ресторана, который
оказался очень маленьким. На втором этаже пятнадцать членов Академии.
Священнослужители, литераторы, ни одного медика. Великолепный ужин... Вынужден
был произнести небольшую речь. Ухитрился поставить на место драматурга, который,
прочтя одну из моих речей, утверждал, что он меня открыл. Сказал ему, что он
себе льстит, так как моя жена за тридцать лет не смогла еще этого сделать.
Суббота, 24 апреля. Час гулял в Люксембургском саду. Очень весело. Настурции,
алиссумы и анютины глазки. Вовсю цветут каштаны. Повезли к кармелитам на улице
Шеффер. Академики и кармелиты. Поль Клодель - старый и глухой. Адмирал
д'Аржанлье, бывший командующий французским флотом в Англии, теперь стал монахом.
Сидел между президентом Гюисманом (государственный советник, улица Мюэт, 1, XVI
округ) и адмиралом, который говорит по-английски. Грандиозный завтрак, начался в
1 ч. 15 м. и кончился в 5 ч. Изобилие речей. Много приятных слов по моему
адресу, но я ничего не понял.
Во время своего пребывания в Париже Флеминг позировал скульптору Барону, который
должен был вычеканить медаль с портретом Флеминга для монетного двора. Через
несколько дней он получил письмо от Барона и фотографии медали.
Показал их 1) Хьюгу. Сказал: суровоелицо. 2) Мак-Лину. Сказал: боксер.3) Мадам
Вурека. Сказала: дикарь.4) Макмиллану и Дженнингсу. Сказали: очень
хорошо.Приложено письмо Директора французского монетного двора с просьбой
разрешить чеканить медаль.
Ответил: "Да".
В конце мая 1948 года Флеминг и его жена выехали в Мадрид, куда их усиленно
приглашали. Крупные испанские ученые - Бустинса (из Мадрида) и Триас (из
Барселоны) - организовали эту поездку, которая превратилась в триумфальное
шествие. Куда бы Флеминг ни приезжал, на него обрушивался поток почестей,
ставших теперь привычной частицей его жизни. В университетах Барселоны и Мадрида
ему присвоили почетное докторское звание, избрали в академики, устраивали
приемы, награждали орденами. Никогда еще не встречал он такого народного
энтузиазма, такой горячей благодарности больных, которых он спас пенициллином.
Они вставали перед ним на колени, целовали ему руки, преподносили подарки. У
Флемингов сохранились бы самые чудесные воспоминания об этой поездке, если бы в
Мадриде Сарин не заболела, и так тяжело, что у ее постели дежурила сиделка. По
дневнику Флеминга видно, что он по своему обыкновению интересовался всем и был
всем очень доволен.
Барселона, 27 мая 1948 года. Мы прошли метров триста по цветочному рынку.
Узнали. Много аплодировали. Цветочницы нам дарят розы и гвоздики... В ратуше,
чтобы посмотреть на процессию в честь таинства святого причастия. Мэр и
советники во фраках, белых галстуках. Для нас выделена ложа. Овация и
приветственные крики. Очень неудобно. После процессии приветствия в течение
всего пути до самой гостиницы. Такое впечатление, что я Уинстон или принцесса
Елизавета. Это мне внове. В нашем номере огромные букеты цветов... Генеральный
консул говорит, что он очень рад моему приезду; это будет во многом
содействовать улучшению отношений. Мне кажется, что я скорее играю роль
посланника, чем лектора-медика... Виконт Гуэль, меценат (похож на Эдуарда VII).
29 мая. Интервьюировали для крупной газеты. Пришлось отвечать на такие вопросы:
"Эффективна ли сыворотка Богомольца?..", "Будет ли новая война?..", "Почему
испанская наука отстает?.." Если бы я был болтливее, мне бы не избежать
неприятностей. В 11 ч. отъезд в Монсеррат... Обед в полном молчании подавали
монахи, и только один из них пел что-то на латыни. Настоятель представил мне
старого монаха, вылеченного пенициллином (от септицемии)... Шерри, кофе,
бенедиктин. Этот бенедиктин, приготовленный в монастыре, слегка отличается от
обычного. В кармане у меня была культура пенициллина в медальоне. Я ее подарил
настоятелю. Он пришел в восторг и отнес ее в сокровищницу монастыря... Ужин в
ресторане. Хозяин отказался от денег. Здесь, в Испании, впечатление, что я
герой.
30 мая. Бой быков. Снимался с тремя тореадорами. Когда садился на свое место,
зрители с трибун устроили мне овацию. Массовая истерия. Лег в три часа ночи.
Подарки лились рекой. Сапожник, которого спас пенициллин, подарил две пары
обуви, одну из крокодиловой кожи - Флемингу, вторую - черную с золотом - леди
Флеминг; портной - два костюма; исцеленная испанка преподнесла соболий палантин;
благодарный оптик - очки в золотой оправе. С точки зрения коллекционера
"случайных вещей" это было изумительное путешествие. Но пришлось дать тысячи
автографов, произнести множество речей, которые переводчица переводила на
испанский язык; прочитать лекции в больницах о применении пенициллина; ужинать
на открытом воздухе в Розалиде, где пожелала встретиться с Флемингом итальянская
королева Мари-Жозефина.
Севилья. Прием у мэра. Группа красивых девушек исполняет андалузские танцы;
очень грациозно. Любопытное хриплое пение, похожее на восточное. Избран почетным
президентом медицинского общества Севильи. В 11 ч. 30 м. утра надел фрак для
церемонии в Академии. Толпанароду - "God save the King"[42 - Английский
национальный гимн.]. Речь президента. Золотая медаль. Затем прочитали поиспански
мою лекцию об истории пенициллина. Это длилось три четверти часа, и я
чуть не заснул.
В Севилье среди прочего Флемингу подарили сомбреро, которое оказалось ему мало,
пришлось разыскивать другое.
Толедо. Греко. Гойя... В машине до дома Мараньона. Вид на Толедо. Великолепный
дом и очаровательная семья. Завтрак на открытом воздухе. Очень приятно.
Очередные подарки: нож для разрезания книг (лезвие сделано в Толедо); кукла;
огромная сигара; книги и среди них стихи Скотта...
Наконец после пребывания в Кордове и Хересе Флеминг приехал в Мадрид. Столица,
естественно, пожелала своим приемом превзойти Барселону. Много цветов.
Королевские апартаменты в отеле "Риц". Ужин в гольф-клубе с герцогом Альба,
"который был очарователен и утверждал, будто ужинал со мной в Оксфорде, но он
ошибается".
Флеминг был награжден большим крестом Альфонса X Мудрого и получил звание
доктора Мадридского университета, ему пришлось облачиться в голубые тогу, плащ и
причудливый головной убор. Ему надели на палец кольцо, преподнесли белые
перчатки, он поднялся на кафедру за человеком, который нес булаву, и произнес
речь, а его друг Бустинса перевел ее на испанский язык. Когда Флеминг вернулся в
Лондон и доктор Хьюг спросил его, какое из докторских званий доставило ему
больше всего удовольствия, он ответил не колеблясь: "Мадридское... Мне там
подарили тогу и плащ".
В общем это было путешествие из "Тысячи и одной ночи", но очень утомительное,
так как они не имели ни минуты передышки. Его жена уезжала из Лондона
нездоровой, а в Мадриде совсем слегла. В Лондон они вернулись самолетом 14 июня.
В последующие месяцы состояние Сарин все ухудшалось. Она уже не могла
сопровождать мужа в его путешествиях. А он вынужден был выполнять данные
обещания.
Его избрали почетным гражданином Челси, и это доставило ему удовольствие. В
своей речи он говорил об Уистлере[43 - Уистлер (1834-1903) - американский
художник.], о Тернере[44 - Тернер (1775-1851) - английский художник.], о своем
любимом клубе художников. "Челси нельзя себе представить без художников...
Искусство, в самом широком смысле этого слова, принадлежит к немногим
действительно важным вещам. Премьер-министрам и министрам финансов отводится
большое место в газетах, но, как только они уходят от власти, их забывают. Лишь
человек искусства бессмертен".
В 1949 году Флеминг был избран членом папской Академии наук. Он поехал в Рим и
был принят папой. Вернувшись в Лондон, он вскоре отплыл на "Куин Элизабет" в
Соединенные Штаты, где обещал присутствовать при учреждении Оклахомского фонда
для научно-исследовательской работы. Он попытался отказаться от этой поездки,
ссылаясь на то, что уже немолод, а Оклахома слишком далеко, но потом согласился,
решив, что это его долг. Он не пожалел, что поехал - там он встретился со своими
"старыми друзьями по пенициллину", был произведен в kiowa индийским вождем в
национальном костюме и произнес на открытии фонда одну из своих лучших речей.
"Исследователю знакомы разочарования; долгие месяцы работы в неправильном
направлении, неудачи. Но и неудачи бывают полезны; если их хорошенько
проанализировать, они могут помочь добиться успеха. А для исследователя нет
большей радости, чем сделать открытие, каким бы маленьким оно ни было. Оно дает
ему мужество продолжать свои искания..."
Затем он заговорил о слишком благоустроенных зданиях научных учреждений. Он уже
не раз осуждал ненужные украшения и мраморные дворцы.
"Переведите исследователя, привыкшего к обычной лаборатории, в мраморный дворец,
и произойдет одно из двух: либо он победит мраморный дворец, либо дворец победит
его. Если верх одержит исследователь, дворец превратится в мастерскую и станет
похож на обыкновенную лабораторию; но если верх одержит дворец - исследователь
погиб.
Вспомним, какую великолепную работу проделал юный Пастер на одном из парижских
чердаков, где летом в середине дня становилось невыносимо жарко. Я сам наблюдал,
как в начале века работал Алмрот Райт со своей группой в двух маленьких комнатах
больницы Сент-Мэри, а ведь их работа привлекала в крошечную лабораторию
бактериологов Нью-Йорка, Колорадо, Калифорнии, Орегона и Канады. О моей
собственной лаборатории одна американская газета писала, что она напоминает
"заднюю комнату в старой аптеке", но я не променяю ее на самое большое и
роскошное помещение... Я видел, как прекрасная и сложнейшая аппаратура делала
исследователей совершенно беспомощными, так как они тратили все свое время на
манипулирование множеством хитроумных приборов. Машина покорила человека, а не
человек машину".
Другими словами, исследователю требуется полезное, эффективное оборудование, а
отнюдь не роскошное.
"Но я был бы огорчен, - добавил Флеминг, - если бы вы подумали, будто я против
хорошего оборудования. Лабораторные приборы для исследователя - это орудия его
труда, а хороший рабочий должен иметь хорошие орудия".
Флеминг сделал большие успехи в ораторском искусстве, и теперь его простые,
убедительные выступления производили впечатление. Он вводил в них свой,
флеминговский юмор. "Иногда находишь то, чего и не искал, - говорил он. -
Например, один инженер пытался синхронизировать движение лопастей винта со
стрельбой из пулемета, а нашел чудесный способ воспроизводить мычание коровы".
Или: "В течение сорока восьми лет, проведенных мною в больнице Сент-Мэри, я
создал себе весьма полезную репутацию самого отвратительного оратора на свете,
считалось, что мне нельзя давать слово на торжественном ужине, и поэтому меня
никогда не просили выступать. Год назад газета "Обсервер" написала, что я
слишком люблю правду, чтобы быть хорошим оратором. Прошу задуматься над этими
словами всех блестящих ораторов, которых мы только что слышали".
В Оклахоме ходил слух, что одна пожилая дама, пожертвовавшая большую сумму в
Фонд, удостоилась чести познакомиться с сэром Александром и спросила его, чем он
объясняет свой успех. Он будто бы ответил: "Полагаю, что богу угодно было
получить пенициллин, поэтому он и создал Александра Флеминга". Когда ему
пересказали этот анекдот, он ничего не сказал, но и не внес эту историю в папку
"Мифы о Флеминге"; видимо, история была правдива. На обратном пути из Оклахомы
он побывал во многих лабораториях. Его познакомили с ауреомицином и
хлоромицетином. Семья антибиотиков все разрасталась.
Вернувшись в Лондон, он застал жену в тяжелом состоянии. Своим друзьям по
больнице он горестно говорил: "Она не встанет". Миссис Макмиллан пришла
проведать Сарин. Флеминг сам открыл дверь. "Я никогда не забуду, - пишет
Макмиллан, - с каким выражением лица он сказал: "Самое ужасное, что пенициллин
не может ей помочь... Его еще не умели производить, когда умер Джон, а теперь
его производят, но Сарин он бесполезен". Флеминг ухаживал за женой с бесконечной
нежностью. Она умерла в ноябре 1949 года. Ее смерть была для Флеминга тяжелым
ударом. Он сказал своему старому и любимому другу, доктору Юнгу: "Моя жизнь
разбита". В течение тридцати четырех лет Сарин была его подругой, придавала ему
бодрости в трудное время, вместе с ним работала в их саду и помогала ему стойко
выдержать успех, когда, наконец, пришла слава.
Похоронив ее, Флеминг в тот же день пришел в лабораторию и, как всегда во время
чаепития в библиотеке, занял свое место во главе стола. Он не говорил о своем
горе, но постарел на двадцать лет. Глаза у него были красные. В течение
нескольких недель он выглядел трогательным старичком с дрожащими руками. Он стал
еще позже засиживаться на работе и закрывал дверь в свою лабораторию, чего
раньше никогда не делал.
Каждый вечер он по-прежнему бывал в клубе художников и оставался там дольше, чем
раньше. В опустевшем доме ему было одиноко и тоскливо. Придя из клуба, он, чтобы
скоротать вечер, с грустью перевешивал картины. Этажом выше жила сестра Сарин -
Элизабет, вдова Джона Флеминга. Сестры-близнецы были очень похожи внешне, но
совершенно разные по характеру. Насколько Сарин до болезни была веселой, шумной
и жизнерадостной, настолько Элизабет была меланхоличной, особенно после того,
как потеряла мужа. После смерти Сарин она часто впадала в состояние депрессии.
Флеминг, по своей доброте и преданности родным, предложил ей обедать вместе.
Некоторое время с ним жили еще его сын Роберт и племянник - оба студенты СентМэри.
Но затем Роберт стал проходить практику в больнице, а позже, в 1951 году,
уехал в колонии отбывать военную службу. Сэр Александр оказался в полном
одиночестве. На субботу и воскресенье он уезжал в Редлетт, к своему брату, но
всю неделю этот еще не старый человек с молодой душой все вечера проводил с
пожилой и больной женщиной. К счастью, умная и преданная Алиса Маршалл - она
вела хозяйство с тех пор, как слегла Сарин, - прилагала все усилия, чтобы
сделать для него жизнь, насколько это было возможно, спокойной и терпимой.
Одно придавало ему мужество и было ему опорой - его работа. Он вместе с доктором
Вурека, доктором Хьюгом и доктором Кремером взялся изучать действие пенициллина
на proteus vulgaris. Протей, выращенный в присутствии небольшого количества
пенициллина, перерождался самым необычным образом, приобретал разные
фантастические формы, Он был снабжен ресничками, которые давали ему возможность
передвигаться. Эти реснички у нормального протея невидимы, но у "уродливых"
разновидностей протея и под стереоскопическим микроскопом они были очень хорошо
различимы. Флеминг изучал их движения с большим интересом, потому что Пижпер,
очень известный бактериолог, утверждал, будто эти реснички - нити слизи, которая
выделяется микробом, когдаон быстро двигается, и отнюдь не служат ему средством
передвижения.
Однажды Флеминг показал доктору Вурека под микроскопом замечательную
разновидность протея, наделенного большими "распростертыми крыльями", которыми
микроб "яростно размахивал", чтобы уйти с того места, где он находился. Через
несколько секунд движение крыльев прекратилось. Флеминг огорчился и попытался
уговорить микроб снова зашевелиться. "Ну, двигайся!" Но, естественно, ничего не
добился. В это время его вызвали в соседнюю лабораторию. Уходя, он сказал:
"Заставьте его шевелиться".
Вурека пришло в голову переместить зеркало, которое отражало свет на изучаемый
предмет. Какова же была ее радость, когда под воздействием света микроб
задвигался. Она загораживала ладонью зеркало от источника света, потом быстро
открывала его и этими движениями заставляла микроб то бить крыльями, то
замирать.
Когда Флеминг вернулся, он очень обрадовался этому небольшому открытию. В
течение многих недель он "развлекался" этим явлением, отмечая, сколько времени
микроб бьет крыльями и сколько, утомившись, отдыхает. Ему подарили магнитофон,
который заменял ему ассистента. Флеминг вслух отсчитывал секунды, рассказывал о
происходящем, и аппарат записывал все его замечания. Как известно, удрученный
смертью Сарин, он первые месяцы часто вопреки своим обычным привычкам запирался
у себя в лаборатории. Проходившие через вестибюль слышали, как он считал своим
хриплым и утомленным голосом. На тех, кто его знал и любил, это производило
удручающее впечатление.
Но вскоре в нем снова проснулась потребность делиться своими наблюдениями с
коллегами. Однажды доктор Стюарт, недавно поступивший в Институт, вдруг увидел,
что его патрон приоткрыл дверь и, высунувшись, спросил:
- Вы не делаете ничего такого, чего нельзя прервать?
- Нет, сэр, конечно, нет.
- Вы что-нибудь знаете о протее?
- Очень мало.
- Well, зайдите ко мне в лабораторию.
В лаборатории Флеминга Стюарт увидел три микроскопа. Между ними и разными
источниками света были расставлены фильтры. Флеминг торопливо переходил от
одного микроскопа к другому, перемещая фильтры, следил за происходившими
изменениями и диктовал свои наблюдения на магнитофон. Он предложил Стюарту
помочь ему, и это превратилось "в цирковой номер", как рассказывает Стюарт: они
оба бегали от микроскопа к микроскопу, наталкиваясь друг на друга. "Бациллы то
поднимались, то опускались... Мы командовали: "Вверх! Вниз! Туда! Сюда! Стой!
Марш!" Мы были так поглощены нашей работой, что не заметили, как в лабораторию
зашел какой-то довольно важный посетитель. Когда он открыл дверь и увидел, как
Флеминг со своим ассистентом мечутся и кричат, он решил, что мы оба слегка
тронулись".
Флеминг - Тодду.
За последние шесть месяцев единственная небольшая работа, на которую я был
способен, состояла из наблюдений под стереоскопическим микроскопом за протеем,
выращенным на стеклянной пластинке на агаре с пенициллином. Он кружится, как
часовая пружина, вращается в поле зрения микроскопа целый день, как огненное
кольцо фейерверка. Мы имеем возможность хронометрировать его движения, вызывать
их, останавливать и наблюдать за импульсивными движениями ресничек микроба. Он
превосходно реагирует на раздражитель; и мне начинает казаться, что даже микроб
обладает какой-то примитивной нервной системой.
В сентябре 1949 года щедрый американец Бен Мэй подарил Институту два
изумительных аппарата, чтобы дать возможность доктору Вурека проделать
дополнительные исследования по ее работе, - микроманипулятор и микрогорелку,
изобретенные французским ученым, доктором Фонбрюном. Эта аппаратура давала
возможность перемещать микробы невидимыми невооруженным глазом инструментами.
Доктор Вурека отлично владела французским языком. Флеминг послал ее в
Пастеровский институт, чтобы она освоила методы работы с новыми приборами.
Доктор Вурека - Бену Мэю, 14 сентября 1949 года.
Я разделяю ваше восхищение французским микроманипулятором. Это замечательный
аппарат. Иногда мне даже не верится, что мы делаем такие крошечные инструменты и
проводим такие тончайшие операции. Это похоже на волшебство. Мосье Фонбрюн мне
очень помогает. Он занимается со мной ежедневно от двух до семи часов вечера,
знакомит с техникой своих фантастических аппаратов и выделяет нужные мне
бактерии. Подумать только, что было время, когда я вам говорила: "Ах, если бы я
могла взять вот эту", а теперь я это делаю мгновенно, и мне кажется, что это
сон... Я согласна с вами, что французские приборы дают возможность производить
гораздо более обширные и тонкие наблюдения, чем другие аппараты...
Бен Мэй - сэру Александру Флемингу.
Доктор Фонбрюн
...Закладка в соц.сетях
