Жанр: Мемуары
Как далеко до завтрашнего дня (мемуары)
...никакой героизм русских солдат и мастерство офицеров изменить
судьбу войны не могли. Проиграла войну не Россия, а система,
созданная Петром! И несмотря на революцию "сверху" 1861-го года
и последующее развитие капитализма, петровская система так
и не была окончательно сломлена. Я сошлюсь на Макса Вебера,
глубоко изучившего особенности русской революции 1905-го года.
Он считал, что основной силой, помешавшей России вступить на
путь общеевропейского развития, были не трон, не дворянство,
не слабость буржуазии, а всесилие чиновно-бюрократической
системы, которой любые изменения были смертельно опасны. Гибель
Столыпина - наглядный пример ее могущества.
Что-то подобное революции Петра случилось и в Октябре:
лица, взявшие власть в свои руки, особенно не задумывались над
логикой развития нашей цивилизации и спецификой духовной жизни
народа. А им никак не соответствовал западный вариант социализма,
проповедовавшийся утопистами, Дюрингом и иже с ними. А,
следовательно, и тот путь, по которому пошли большевики.
Россия, вернее, русская цивилизация была, может быть,
ближе, чем какая-либо другая, подготовлена к восприятию идей
солциализма - социальной защищенности, социального равенства и
справедливости. Особенно деревня с ее общинным укладом. Однако
система идеалов и ценностей социализма, выработанная социал-демократической
эмиграцией, игнорировала и, я думаю, презирала
многое из нажитого "русским мужиком". Та совокупность
идей и та модель социализма, которые привносились на русскую
землю, могла быть принята люмпенизированной частью населения,
но не народом в целом. Для того, чтобы ее утвердить в нашей
стране, было необходимо физически уничтожить наиболее действенную
часть ее народа. Интеллигенцию, предпринимателей, самостоятельных
крестьян ... - такова логика! Кстати говоря,
следующая из марксистского анализа.
Россия была беременна революцией, петровская система себя
уже изжила полностью. Революция, в той или иной форме, не могла
не произойти. Но все дальнейшее должно было бы определяться
собственным российским укладом и его традициями. Но для этого
потребовалась бы совсем иная модель общества и системы, чем та
которая во многом воспроизводила петровскую бюрократию.
Неприятие русской социал-демократией и большевизмом нашего
традиционного образа мышления и шкалы ценностей - это не
событие послереволюционного периода. Вспомним, например, отношение
социал-демократов к русской философской мысли, ее практически
полное игнорирование и неприятие, в частности, идей
русского космизма, идей единства природы и общества и т.д.
Сейчас на грани всеобщего экологического кризиса мы видим, какой
потерей обернулась для нас, а может быть, и всей Европы
это непонимание глубинных течений нашей культуры, попытка
распространить на все и вся революционные идеи и стандарты,
рожденные в недрах западной промышленной цивилизации.
Я бы хотел заметить, что идеи социализма, "истинного социализма
для человека", близкого к тому изначальному социализму
первых христиан, имели для своего произрастания куда более
благоприятную почву в России, чем на Западе. Но для того, чтобы
подтолкнуть страну на этот путь развития надо было глубже
вникнуть в суть взаимосвязей естественных процессов развития и
тем мировосприятием и образом жизни, которые складывались в
России тысячелетиями. И особенно важным было понять, что нет
единой модели социализма, как и любой иной формы человеческого
общежития. Что есть множественность человеческих миров и нет
единого стандарта развития народов.
Сказанное о прошлом актуально и теперь, ибо поиск нового
уклада жизни продолжается. Уроки прошлого должны быть усвоены:
не стандартные схемы, столь милые сердцу догматика и бюрократа,
а множественность форм гуманного бытия. Понятия социального
комфорта, социальной ориентированности в лютеранской Эстонии
и мусульманском Таджикистане должны быть совершенно
разными. Общее лишь одно - гуманные формы общежития, способные
обеспечить социальную защищенность человека. Вот почему я думаю,
что иногда и не стоит упорствовать в том, чтобы устройство
бытия человека, отвечающего заветным чаяниям человека о
справедливости, называть социализмом.
Но тогда, в начале послеоктябрьской истории, все это понято
не было. стандарты жизни, выработанные умозрительно, стали
усиленно насаждаться всюду: и в России, и на Кавказе, и в
Средней Азии. Их не могла принять даже русская деревенская цивилизация.
И она рухнула, вероятно, раз и навсегда. И нет
больше крестьян, которые смогли в 22-23-м годах, казалось бы,
по воле доброго волшебника восстановить сельское хозяйство и
накормить разоренную Россию. Что придет на смену крестьянской
цивилизации? Что заменит "русского мужика" - сказать очень
трудно.
Это маленькое размышление я бы назвал рассуждением по
поводу крушения или гибели цивилизации. Нашей русской цивилизации.
Не только Тойнби думал о ней. Цивилизация предоктябрьской
России и сейчас для многих представляет загадку. Может
быть об этом не стоит говорить? Нет надо! Необходимо!
Понимание этого вопроса - один из ключей к будущему, ибо наше
прошлое совсем еще не ушло.
Российская цивилизация - удивительное объединение и напластование
различных культур и традиций. Отсюда и неоднозначность
ее проявлений и противоречивость оценок. С одной стороны,
блестящее европейское искусство, высочайший уровень образования
интеллигенции и рядом - огромные малообразованные массы
крестьянства, живущие общинами по своим стародавним законам.
Можно ли себе представить европейскую культуру без
Менделеева, Чайковского, Толстого, Кандинского?...А Россию без
персонажей Лескова, малопонятных для западного европейца и
страшной для него русской деревни? Христианство пришло к нам
из Византии в ту пору, когда разрыв между восточной и западной
церковью носил уже не только формальный характер. Но еще за
сто лет до этого на восточной границе страны утвердился ислам
и Киевская Русь испытала влияние блестящей не столько
арабской, сколько персидской культуры. Значит через Византию и
Персию мы тоже наследники древнего эллинского мировосприятия,
которое, по-видимому, довольно хорошо было усвоено жителями
Киевской Руси.
Заметим, что это эллинское начало преломилось совсем
по-разному в католическом и православном мирах. Отсюда та ментальная
граница, которая разделяет славянство, из за которой
льется кровь в Югославии, из за чего русская Москва гораздо
ближе Киеву, чем украинский, но католический Львов, который
много столетий был под властью католического императора.
И еще одно. Русские и вообще славяне в своей экспансии
были весьма мало похожи на тевтонских рыцарей, католических, а
затем и лютеранских миссионеров. Продвигаясь на Северо-Восток,
славяне не просто ассимилировали огромные массы угро-финских
и тюркских народов, но и впитали многие особенности их языческой
культуры. В нас, великороссах, чухонской крови не меньше
чем в эстонцах или финнах. Но как мы не похожи на тех и других!
Несколько веков лютеранского владычества практически полностью
стерли из памяти этонцев и финнов все то, что сохранилось
в памяти людей живущих на Северо-Западе России.
Мы веками жили вместе с "инородцами" - татарами, чувашами,
мордвой... Поклонялись порой разным богам. Люди тем не менее
жили вместе и культура переливалась от одного народа к
другому. Поезжайте по Волге и ее притокам, послушайте песни -
чьи они? Сколько в них общих созвучий. Ведь не случайно же?
Вот это сложнейшее переплетение культур, традиций, начиная
от древних эллинских, православного христианства, ислама и
кончая древнеязыческими традициями угро-финских народов и славянства,
и было той особой деревенской цивилизацией, тем сплавом,
который породил Великую Русскую Культуру.
В последние годы интеллигенция начала понемногу восстанавливаться.
Подул теплый ветерок, ослабли путы и началось
"шевеление умов". Пока еще только шевеление. Настоящему движению
еще предстоит родиться. Но почва будет уже другой. Я думаю,
что деревенская культура, а следовательно, и та особая
цивилизация, о которой размышлял Тойнби, разрушена навсегда.
Возникнет нечто новое. Что войдет в нее из прошлого? Это труднейшие
вопросы, но на них нужен ответ. Иначе начнуться новые
эксперименты и новые разрушения.
И, наконец, последнее. Идет очень быстрая эволюция всего
общества. Идет острая полемика. Но, как мне кажется, она носят
пока через-чур умозрительный, абстрактный характер. Нельзя говорить
только о жизни вообще. Организация общества, его стабильность,
благосостояние народа, перспективы, которые открываются
людям, тесно связаны со всей историей. И у каждого народа,
каждой страны и даже каждой составляющей страны, региона
свой особый путь. Однако существуют и общие закономерности
развития, особенно в наш век предверия экологического кризиса,
стремительного роста производительных сил и резкого усиления
взаимосвязанности людей.
Интеллигенции пришло время перестать быть "западниками" и
"славянофилами"(или почвенниками) и всмотреться в реальные
черты современности. Пришло время поступиться принципами "великих
утопий", личными политическими амбициями или "жаждой реванша"
и понять, что в мире, как и в горной реке, есть своя
главная струя и горе пловцу, который не захочет ей следовать!
Глава YII. РАБОТА, ПОИСКИ И СМЕНА ДЕКОРАЦИЙ
ВЫЧИСЛИТЕЛЬНАЯ ТЕХНИКА
И СИМПТОМЫ НЕБЛАГОПОЛУЧИЯ
Вспоминая первые полтора десятилетия моей московской жизни,
мне трудно выделить какие то особо яркие факты - работа,
работа и еще работа! Вычислительный Центр Академии Наук, где
мне предложили, одновременно с работой в Московском Физико-техническом
институте, заведовать отделом, был одним из
академических научных учреждений, которые активно сотрудничали
с исследовательскими и проектными организациями занятыми созданием
авиационной и ракетной техники. Нам не приходилось искать
задач - они сами сваливались нам на голову. Причем в значительно
большем количестве, чем мы могли тогда переварить. И
они были мне по душе, поскольку требовали сочетания физической,
инженерной интерпретации с хорошей и трудной математикой.
Моим главным партнером было КБ, генеральным конструктором,
в котором был мой старый знакомый по МВТУ профессор В.Н.
Челомей, хотя приходилось работать и с Королевым и Янгелем.
Когда возникали некие трудные задачи, требующие вмешательства
Академии Наук, то я предпочитал работы вести дома, т.е. у себя
в ВЦ с использованием тех вычислительных машин, которыми располагал
наш центр, опираясь на квалификацию моих коллег. Но в
этой работе всегда принимали участие сотрудники наших "заказчиков".
Бывали времена, когда в моей лаборатории, состоящей из
трех комнат работало до 30 посторонних инженеров из разных КБ
и НИИ. Со средины 50-х годов мы оказались, но к сожалению не
надолго, в центре целого круговорота вопросов, каждый их которых
должен был быть решен еще вчера. И все возникавшие задачи
были совершенно новыми, с которыми инженеры и физики раньше не
сталкивались. Они требовали и новых подходов, и новой математики,
и всегда изобретательства. Это было какое-то "научное
пиршество ".
Вообще пятидесятые и первая половина шестидесятых годов
были очень светлым временем для нашей научно-технической интеллигенции.
Ее энергия, ее способности, умение - все это было
нужно народу, нужно стране, нужно государству. Причины тому
хорошо известны, они были известны и нам, но это нисколько не
снижало нашего рабочего энтузиазма. Наоборот мы чувствовали
свою причастность к становлению Великого Государства. Что может
сравниться с ощущением востребованности, нужности? Есть ли
другие равноценные стимулы для оптимизма и желания работать? И
особенно тогда, когда после смерти Сталина постепенно начало
исчезать чувство страха, когда росла раскованность людей.
Читая сейчас воспоминания диссидентов я вижу в сколь разных
мирах мы жили. У нас просто не было "кухни" и "кухонных
разговоров". Мы говорили о всем том, что нас интересовало,
достаточно свободно не только на кухнях, но и на семинарах,
конференциях. И не очень стеснялись в выражениях, особенно
после ХХ съезда. Постепенно, конечно, выработались некоторые
"правила игры", которые большинство приняло и соблюдало. Они
включали, разумеется, и различные табу: богам - божье, а кесарям
- кесарево. Впрочем, кесарево нас трогало очень мало - политикой
мы не занимались, мы жили в мире науки, в мире техники.
Здесь мы имели полную свободу и "даже больше" - нас
увлекало соревнование с Западом и мы совершенно не собирались
проигрывать. Сегодня в эпоху "безнадеги" очень невредно вспомнить
об этом настрое и реальности тех лет. Он был свойственен
огромному большинству "технарей", в том числе и будущему великому
диссиденту и великому гражданину А.Д.Сахарову. Однажды в
те годы мне довелось провести несколько дней в Арзамасе и я
пару раз обедал с Анреем Дмитриевичем. Мы в равной мере были
увлечены своими делами. Когда я встретил Сахарова в Москве лет
через 10 -12, я его не узнал - это был уже другой человек. Я
думаю, что в той или иной степени, мы все пережили становление
и разрушение своего внутреннего послевоенного мира. И что греха
таить - это был мир молодости, мир веры в свою страну, мир
надежд и стремлений в будущее. А большевики, партия, коммунистическое
завтра - о всем этом мы и не думали. Всему подобному
приходит конец, а Россия должна остаться. Об этом мы и говорили
и очень откровенно, никого особенно не стесняясь.
В те годы я много ездил по заграницам, читал циклы лекций
выступал с докладами и всюду читал их по-русски - кроме Франции,
поскольку говорил по французски. Аудитории всегда были
большими и заинтересованными. Я видел, что в той области науки,
где я работал, мы идем, по меньшей мере вровень с Америкой.
И мне порой казалось, что я увижу как однажды русский
язык утвердится в роли второго интернационального языка научного
общения.
Иллюзия - все-таки хорошая вещь - она рождает веру в будущее,
энергию и увлеченность, а значит и новые стимулы. И новые
идеи.
Но симптомы неблагополучия появились уже тогда, более чем
за тридцать лет до начала перестройки. Мы их увидели очень рано,
но надеялись, что они еще не говорят о смертельном недуге
и верили в то, что есть надежда, что они постепенно могут быть
устранены волею тех, от которых зависят судьбы страны. А то,
что эти судьбы зависят от небольшого числа конкретных лиц,
считалось аксиомой. Вера в доброго и умного царя всегда бытовала
в русском менталитете - еще одна горькая утопия. Вложенная
в нас не только большевиками. Но как она упрощала жизнь -
достаточно научить этого умного и все станет на место!
Среди видимых симптомов, может быть даже важнейшим из них
было состояние дел с вычислительной техникой. В истории ее
становления и трудностях развития и использования, как бы сфокусировались
вся несостоятельность нашей общественной организации
и неспособность общества остановить свой бег к неизбежной
катастрофе.
Забегая вперед, я хотел бы заметить, что причина последующей
деградации заключалась не в том, что мы прозевали новый
взлет научно-технического прогресса, а в принципиальной
неспособности его принять. Академик М.А.Лаврентьев многие другие,
в том числе и автор этих размышлений, еще в средине 50-х
годов говорили о том, что восстановление и развитие промышленности
надо производить на новой технологической основе. Но ведомствам
выгодно было только "гнать вал". Вот этого мы тогда
не понимали. И судьба использования вычислительной техники
особенно наглядно демонстрирует особенности нашей системы отраслевых
монополий.
Вычислитеьная машина тех времен - некоторый удивительный
ламповый агрегат, родилась в Советском Союзе почти одновременно
с ее рождением в Соединенных Штатах и, уж во всяком случае,
от них независимо. Мы просто ничего не знали о работе американских
инженеров и математиков во главе с Джоном фон Нейманом,
которые были основательно засекречены. Пусть историки
техники раскроют детали этого эпохального события, но суть его
состоит в бесспорном параллелизме развития техники и ее потребностей.
А потребности в вычислительной технике рождала на
грани сороковых и пятидесятых годов, прежде всего военная промышленность.
И пока это было так, пока потребности рождались
военнопромышленным комплексом, пока не было военного паритета
с Соединенными Штатами, мы шли вровень с Западом.
В конце 50-х годов я оказался в составе первой или одной
из первых групп советских специалистов, совершивших экскурсию
по вычислительным центрам Западной Европы. И вот мои впечатления
от той поездки: ничего нового! Те же ламповые монстры,
страшно ненадежные, те же маги-инженеры в белых халатах, устраняющие
сбои в их работе, примерно то же быстродействие и память
машин. Ну а задачи? Мне казалось, что мы умеем делать и
кое что по-хитрее. Наши алгоритмы были заведомо более совершенными.
Этот любопытный феномен общеизвестен. Практическая деятельность,
особенно в сфере ВПК, была в Советском Союзе весьма
престижной и большое количество талантливых (как говорят,
перспективных) математиков с энузиазмом трудились в разных
закрытых организациях. Ситуация на Западе была совсем иной.
Талантливая молодежь предпочитала, преимущественно, независимую
университетскую карьеру и занятия для души в сферах достаточно
дистанцированных от практических приложений. Другими
словами в сфере компьютерной математики, мы соревновались со
второй командой математиков и явно у нее выигрывали. О том как
и почему это все происходило мне ярко живоописал Ричард Беллман,
с которым я подружился в начале 60-х годов и до самой его
кончины в конце 80-х поддерживал добрые отношения.
Одним словом, из своей первой поездки в "дальнее зарубежье"
я вернулся полный оптимизма и уверенности в наших перспективах
- у страны есть мускулы и на Мировом Рынке науки и
техники наши шансы не так уж плохи. Вот что значит формулировать
вывод на основе неполной информации! На самом деле ситуация
была совершенно иной. И это мы стали чувствовать уже очень
скоро! И дело было не в нас математиках или компьютерщиках.
Уже в начале тех же самых 60-х годов, когда я снова оказался
во Франции, обстановка была уже совсем непохожей на ту,
которуя я видел три года назад. Тем не менее и тогда, как и
большинство (вероятнее всего, подавляющее) моих коллег, я еще
не понимал, что во всем происходящем проявляется принципиальная
неспособность нашей, сложившейся к тому времени политической
и экономической системы к каким либо существенным усовершенствованиям.
Отставание в развитии и использовании
вычислительной техники было на самом деле симптомом, абсолютным
индикатором абсолютно смертельной болезни. И это почти
никто тогда не осознавал. Во всяком случае мой диагноз неблагополучия
тоже был иным.
Так что же произошло в те роковые годы начала 60-х?
Именно тогда произошел переход от ламповых вычислительных
машин к транзисторам. Но почему одно техническое изобретение -
переход от электронных ламп к полупроводниковой технике так
качественно повлиял на всю мировую ситуацию, на историю СССР,
почему он выбросил нас из числа технически развитых государств
и определил развал Великого государства, в неизмеримо большей
степени, чем все действия всех возможных диссидентов? Мне кажется,
что и сейчас многие не отдают себе отчета в происшедшем.
Ламповые компьютеры были крайне ненадежными - непрерывные
сбои и ошибки в вычислениях. Они требовали очень квалифицированного
персонала инженеров и математиков и годились лишь для
уникальных расчетов. Вот почему их использовали лишь там, где
без них обойтись было нельзя, в принципе нельзя! - В ракетной
и ядерной технике, прежде всего. Никто не рискнул бы запустить
Гагарина в космос, не имея средств контроля траектории.
Но вот появилась полупроводниковая техника, обладавшая
практически абсолютной надежностью. В результате компьютерные
методы обработки информации, в том числе и расчеты, сделались
доступными массовому пользователю.
Но, как только такое произошло, стало очевидным, что новый
инструмент куда нужнее в торговле, бизнесе, массовом
производстве, чем в чисто оборонных делах. В последнем случае,
он нужен для престижа или безопасности страны, а в бизнесе вычислительная
машина приносит реальные деньги! Более того, там
компьютеры сделались основой новых технологий. И решающим фактором
успеха в условиях рыночной конкуренции, борьбе комерческих
и производственных структур. А это поважнее любых оборонных
задач! Общество свободного предпринимательства быстро
усвоило как с помощью компьютеров можно делать деньги. Это и
решило судьбу информатики.
Как только такое обстоятельство было осознано западным
бизнесом, там начался бум. Об этом много написано и вряд ли
стоит пересказывать известное. Замечу лишь одно - компьютерная
революция знаменовала начало нового витка научно-технического
прогресса. Он оказался сопряженным с энергетическим кризисом,
с резким, многократным подорожанием нефти и других энергоносителей.
В капиталистических странах произошла структурная перестройка
всей промышленности, родились энергосберегающие технологии,
появились персональные компьютеры и, так называемые
"высшие технологии", то есть прецезионные технологии, которые
нельзя реализовать без встроенных в оборудование электронных
устройств. Западная промышленность изменила за два десятка лет
весь свой облик.
Наша же бюрократизированная, расписанная по отраслям -
монополистам экономика не была готова, да и не была способной
принять этот вызов научно-технической революции - он оказался
для нее, не просто неожиданным, а смертельным. Началось быстрое
техническое и экономическое отставание и не только от Америки
и Японии. Много ли людей отдают себе отчет в том, что
именно этот вызов стал причиной горбачевской перестройки, который
будучи умноженным на импотенцию и амбицию политиков привел
страну в современной состояние? Я думаю, что и М.С.Горбачев
не очень понимал даже в начале 80- х годов в чем истинная
причина потери мускул у Великого Государства. Понимай он это и
вся пересторойка могла бы пойти по иному.
Да и мы - представители науки и техники, тоже многое поняли
совсем не сразу. Мы предупреждали о перспективах в развитии
электронной техники, говорили о необходимости экстренных
мер, подобных тем, которые наше правительство реализовало при
создании ракетно-ядерного потенциала. В.М.Глушков, Г.С.Поспелов,
автор этих строк и многие другие писали записки в Правительство,
в ЦК, выступали на различных конференциях, заседаниях
ВПК, писали статьи в газетах, говорили много нелицеприятных
вещей. Однако все было тщетно. Но, делая все это, мы, тем не
менее, до конца не озознавали, что по иному и быть не могло!
И, что наши потуги - обречены на неудачу!
Наша государственная, политическая и экономическая система
была уникальным созданием Природы. Именно Природы! Ее никто
не создавал по какому-либо задуманному плану. Она возникла в
результате внутренних причин развития организации, тех изначальных
стимулов, которые в нее были заложены еще в процессе
революции. Сталин мог быть или не быть, но система не могла
развиваться иначе, ибо он был не только ее создателем, но и
был создан ею. Горбачев мог состояться или не состояться, но
система необходимо должна была рухнуть. Раньше или позже, так
или иначе, но она должна была развалиться, ибо она оказалась
несостоятельной в борьбе за место под солнцем на нашей грустной
планете. Просто она могла рухнуть по-иному.
Существовала иллюзия, что в нашем советском обществе отсутствовала
конкуренция. Действительно в производственной сфере
она почти не возникала, поскольку в ней законами был утвержден
монополизм - все, что надо было делать, кто и за что
отвечает расписывалось по отраслям. Но люди оставались людьми
и хотя Система стремилась утвердить принципы винтика, превратить
коммунистический фаланстер в человеческий вариант термитника,
люди оставались людьми с их страстями, желаниями. Биосоциальные
законы продолжали действовать. Поэтому конкуренцию на
рынке товаров заменила иная конкуренция. Возник иной Рынок,
возникла система отбора людей, не по удачливости в бизнесе - в
производстве, торговле, как это происходило в обществе свободного
предпринимательства, а по принципу служения Системе, то
есть иерархии, тем которые стоят на ступеньку выше. И главным
стало обеспечивать их покой. Стабильность - приказано не беспокоить!
Вот идеал - Рынок сиюминутного благополучия.
Вот главное за что ценились люди, а беспокойных людей
система отбраковывала и отправляя на переферию общества, подобно
тому, как капиталистическая система отбраковывает, отбрасывает
за борт неудачливых бизнесменов. И постепенно все
этажи экономической и политической власти все больше и больше
заполнялись людьми способными обеспечивать комфортноые условия
существования своим вышестоящим. Причем сиюминутные, без оценки
перспективы. Вот почему у работников любых аппаратов - партийных,
ведомственных, неизбежно вырабатывалась психология
временщиков, предельно простого удовлетворения сиюминутных
потребностей вышестоящих. Что же касается отраслей-монополистов,
то у них и не может быть других целей. И давление ВПК
постепенно ослабевало - ведь паритет в области вооружения был
достигнут. А дальше - с минимум беспокойств, на достигнутом
было необходимо удержаться. А для этого не надо выдумать что
то такое свехестественное!
Вот мы и стали
...Закладка в соц.сетях
