Жанр: Мемуары
Как далеко до завтрашнего дня (мемуары)
...,
как действительный член Российской Академии наук вряд ли достаточно,
чтобы купить и пол костюма. Ну а машинка (или компьютер)
живут вообще в неком зазеркалье. Что же сказать о доцентах?
Но ведь у них нет и старых кителей!
Я СТАНОВЛЮСЬ ДОКТОРОМ
ФИЗИКО-МАТЕМАТИЧЕСКИХ НАУК
Примерно через год с небольшим, после памятного разговора
с Иваном Матвеевичем Виноградовым, в Ученом Совете Стекловского
института состоялась защита моей докторской диссертации.
В начале 50-х годов они были довольно редким явлением и
потому, на моей защите присутствовал весь синклит тогдашней
Стекловки - все ее знаменитости. На первом ряду сидел академик
Лаврентьев и, как ни странно, слушал внимательно. Это обстоятельство
сыграло, в дальнейшем, немаловажную роль в моей судьбе.
Пришел и Келдыш, как член Совета. Он сел рядом с Седовым в
одном из последних рядов. Они оба мало слушали и о чем-то
оживленно говорили. Судя по их веселым лицам они говорили о
дамах. Тема более чем непредосудительная, особенно на Ученом
Совете, особенно, когда мужики в самом соку и тем более уже
академики: Келдышу было тогда 43 или 44, а Седов двумя годами
старше. Самое время говорить о дамах! Позже воспоминания уже
не будут столь радостными.
Я был в меру лаконичен. Говорил минут 20, не больше. Я
думаю, что Совет это оценил. Оппоненты были весьма солидными -
академики Соболев, Векуа и будущий академик Ишлинский. С Соболевым
произошел забавный эпизод. Он прочел короткий положительный
отзыв, а потом в самом конце вдруг засомневался в
справедливости основной теоремы - той самой, из за которой он
меня привел за ручку к самому Виноградову. Завязался спор, в
котором я не участвовал, поскольку за меня яростно вступился
Векуа. С характерным кавказским акцентом он начал:" Ну как же
Сережа..." и т.д. Ни Келдыш, ни Седов на этот спор не прореагировали
и даже его не заметили. Видимо они были целиком в области
приятных воспоминаний или еще более приятных перспектив.
Я бы с удовольствием поменялся бы с ними местами.
Ишлинский, в своем отзыве, говорил что-то об аналогиях с
колеблющимися маятниками - красиво, но как мне казалось, не
очень по существу. Но оппоненту дозволяется говорить, что душе
угодно, ведь не он же защищает диссертацию!. А у меня с Ишлинским
были особые и очень добрые отношения. Прежде всего,
Александр Юлиевич был тем ассистентом, который вел в моей
учебной группе упражнения по теоретической механике на третьем
курсе мехмата. И надо сказать, что вел он их отлично. Я бы даже
сказал - сверхотлично. И, как это не странно, механике он
нас научил. Я это понял, когда сам начал преподавать теоретическую
механику. Даже годы службы в армии не полностью очистили
мою голову от тех приемов решения задач, которые нам демонстрировал
Ишлинский.
Но было и еще одно поприще совместной деятельности - волейбол.
Я играл за первую команду факультета, а Ишлинский, кажется
за третью. И, что греха таить, в наши студенческие годы
я посматривал на нашего любимого преподавателя, чуть-чуть с
высока - всего лишь третья команда. Артем Григорьянц - основной
нападающий первой команды представлялся мне фигурой куда
более значительной, чем талантливый кандидат нук, но играющий
за ...третью команду.
Одним словом все окончилось благополучно и доктором я
стал единогласно.
Затем был банкет в ресторане на Петровских линиях. Из великих
пришел один Седов. Там-то он мне и поведал, что диссертацию
мою и не читал. Вот почему он и удивился: " И почему эти
математики Вас так хвалили". И тоже похвалил и поздравил. Мне
показалось, что вполне искренне и с симпатией. Наши научные
дороги потом как то разошлись. Но добрые отношения сохранились
на всю жизнь - он следил за моей научной карьерой и не раз
оказывал мне знаки внимания. Где мог, я тоже старался его
поддерживать.
На радостях я тогда основательно надрался. Но не настолько,
чтобы не заметить, что две или три бутылки с шампанским,
так и остались неоткрытыми. Утром я их обнаружил у себя в
портфеле и мы с тестем, вместо утреннего кофе продолжали
праздновать защиту. Замена утреннего кофе на шампанское, тем
более если оно уже куплено, вряд ли кем либо может осужджаться.
И тем более мне показалось неуместным возражение, правда
довольно робкое, моей уважаемой тещи. У меня в ту пору было
много друзей и празднование закончилось лишь тогда, когда в
кармане осталось лишь ровно столько, чтобы не умереть с голоду
по дороге в Ростов.
Мое утверждение в докторской степени состоялось, даже по
тем временам, молниеносно: через два месяца я получил диплом
доктора физико-математических наук. И все благодаря тому, что
академик Лаврентьев сидел в первом ряду во время моей публичной
защиты, слушал и задавал вопросы. Именно он и был назначен
моим черным оппонентом. Докторские диссертации тогда были еще
в редкость и их рецензировать приглашали маститых ученых. Когда
Михаил Алексеевич пришел на заседание экспертной комиссии,
то он даже не стал читать работу. Сказав, что он был на Ученом
Совете, тут же написал короткий и положительный отзыв. Но скоро
его присутствие на моей защите сыграло значительно более
важную роль.
Вернувшись в Ростов, я стал исполнять обязанности заведующего
кафедрой вместо доцента Никитина. Однако, уже через несколько
месяцев я навсегда распрощался с милым моему сердцу
Ростовом и уехал в Москву, хотя до этого я и не помышлял расставаться
с Ростовским Университетом. Причин было много. Прежде
всего меня обидел новый ректор член-корреспондент Академии Наук
Олекин О.А. Сначала, я действительно обиделся, а потом понял,
что действия ректора просто следствия его серости. Но,
тем не менее, прямой повод для отъезда был дан именно этим инцидентом.
А суть его была вот в чем.
Весной должен был состоятся конкурс на замещение вакантной
должности заведующего кафедрой, обязанности которого я исполнял.
И в объявлении было указано звание - доцент. Это
значило, что, заняв эту должность, я не имею права претендовать
на звание профессора. Я пошел к ректору и поросил изменить
штатное звание на профессорское, поскольку я был уже утвержденным
доктором наук и, естественно, хотел стать и профессором.
Однако ректор сказал, что механика это не математика
или физика, а университет не политехнический институт и доцента
для кафедры механики вполне достаточно!
А тут я получил лестное предложение от самого академика
Лаврентьева участвовать в конкурсе на замещение должности профессора
на его кафедре "теория взрыва" в Московском Физико-техническом
институте.
Шел уже 55-ый год, Сталин ушел в небытие, моя мачеха вернулась
домой из Тайшетского лагеря и я снова оказался допущенным
до закрытых работ, правда с несравнимо более низким уровнем
допуска, чем это было в НИИ-2 и МВТУ. Поэтому предложение
Михаила Алексеевича работать на его кафедре было вполне уместным.
Но самым приятным в этом предложении была просьба читать
одновременно два курса - курс гидродинамики, к которому я уже
привык и уже читал по-своему, а не "по учебнику" и курс теории
функций комплексного переменного. Второй курс уже относился к
компетенции кафедры математики. До меня этот дубль читали многие
знаменитые профессоры, в том числе, Лаврентьев и Седов.
От такого предложения отказаться я не мог.
Осенью я получил предложение стать еще и деканом аэромеханического
факультета. О драматических обстоятельствах связанных
с моим утверждением в этой должности я уже рассказывал.
Итак, на 38-ом году жизни я достиг Олимпа. Издали мне
казалось, что там живут боги с докторскими степенями и профессорскими
званиями. И вот я оказался среди них. Среди докторов,
но среди богов ли? Это предстояло еще узнать!
Глава YI.ОБ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ, ЕЕ СУДЬБЕ И ОТВЕТСТВЕННОСТИ
СТАНОВЛЮСЬ ЛИ Я ИНТЕЛЛИГЕНТОМ?
Ощущение своей принадлежности к интеллигенции было одним
из довольно ранних. Оно возникло задолго до того, как я стал
задумываться о смысле этого слова. Поэднее я нередко сам себе
задавал вопрос о том, в какой степени я имею право причислять
себя к этой группе граждан. Именно граждан, ибо интеллигент не
мог не быть гражданином. В том высоком смысле этого слова, понимании
смысла этого слова, которое пришло к нам еще из античного
мира. В моем представлении, интеллигент - это не просто
образованный гражданин, а человек обладающий еще, определенными
нравственными началами.
Сначала я воспринимал себя, как члена своей семьи, как
русского, сыном своего отца, внуком своего деда, с их восприятием
России, русской культуры, прежде всего. И надо сказать,
что то первоначальное представление об интеллигенции, об интеллигентности,
которое я воспринял в детстве так и осталось
со мной на всю жизнь, хотя многое коренным образом менялось в
моих взглядах и восприятии действительности.
Принадлежность к интеллигенции была моим первым проявлением
социальности. Я на многое смотрел именно с позиции этой
части русского общества и той трагедии русской интеллигенции,
которая разворачивалась у меня на глазах. И по этой же причине
я никогда не мог принять большевизм и сталинизм, хотя чуть ли
не полвека был членом партии. Но зато я внутренне принимал социализм,
мне всегда была глубоко симпатична его доктрина, так
же как и доктрина христианства и я долго не видел иной альтернативы
тому образу жизни, который описали Дикенс, Бальзак и
другие великие, писавшие о капиталистическом обществе XIX века.
На всю жизнь у меня осталась в памяти экскурсия в ИвановоВознесенск
- теперь просто Иваново, и посещение рабочих казарм
с их подслеповатыми окнами, затхлым воздухом, двухэтажными нарами
в комнатах-пеналах, на которых ютились по две семьи. А
ведь рядом были светлые виллы и выезды рысаков.
Я никогда не мог отрешиться от того чувства глубочайшей
несправедливости, которая лежит в основе капиталистического
общества, забыть о том, что оно возникло из горя согнанных с
земли миллионов разороенных крестьян, горя тех, кому было некуда
податься кроме фабрики. Мне всегда казалось, что мог быть
и другой путь промышленного развития человечества.
Даже оказавшись на Западе и увидев сколь жизнь там непохожа
на стандарты капитализма, внушаемые нам книгами прошлого
века и пропагандой, я не отрешился от своих симпатий. Я полагал,
что социализм не может не быть привлекательным для поистине
интеллигентного человека. Думаю так и сейчас, хотя понимаю,
что социализм - не более чем утопия. Но всегда существовали
утопии, людям необходимы сказки! Пусть одной из них и останется
социализм.
Через-чур тяжела была судьба моей семьи, да и сам я пережил
немало, чтобы не видеть весь ужас окружавшей меня русской,
советской действительности. Но я старался не связывать его с
социализмом и много размышлял о том, как ее можно исправить.
Самым страшным мне представлялась беспомощность человека перед
лицом власти, ее монополизм, поднимавший наверх людей духовно
ущербных, обладавших психологией люмпенов, которые из за своего
интеллектуального и духовного убожества отказывают нации в
возможности развернуться, раскрыть свои истинные спосбности,
скованные разной сволочью, которая о людях и думать не способна.
Но еще страшнее, как я сейчас понимаю, люмпен одетый в тогу
демократа.
В своих обществоведческих взглядах я долгое время был
весьма близок к марксизму, однако не связывал происходящее у
нас в стране напрямую с реализацией идей марскизма, а полагал
происходящее, случайной и крайне опасной флуктуацией. И только
тогда, когда в 70-х годах я стал профессионально заниматься
проблемами эволюции биосферы, теорией самоорганизации материи
и универсальным эволюционизмом в самом широком смысле этого
слова, я начал понимать, сколь были убоги наши многие представления,
особенно марксистская философия истории с ее представлениями
об упорядоченной чреде формаций.
На мои взгляды повлиял один эпизод, в целом очень незначительный,
но, как это часто бывает, повернувший мысли в
другую сторону.
В начале зимы 39-40-го года во время финской войны я был
мобилизован в армию в качестве лыжника. Слава Богу, непосредственно
в боях мне не довелось участвовать, но месяца три я
прожил на Севере Карелии и готовил группы лыжников. По вечерам
в командирском бараке велись долгие и, наверное, очень смешные
дискуссии. Замечу, что командиры этих лыжных групп были преимущественно
мобилизованные студенты, то есть люди достаточно
образованные. И вот однажды на полном серьезе обсуждался вопрос
- а почему же финны нам не сдаются? Ведь мы же идем их освобождать
от ига капитализма! А кто то вспомнил Бабеля. В каком
то рассказе подобный вопрос задает красноармеец, во время
войны с Польшей. Но на этого знатока литературы зашикали - к
этому времени Бабель уже был расстрелян. Пришел комиссар нашего
батальона и кто то ему задал тот же вопрос о причинрах
отсутствия классовой солидарности у финнов, добавив при этом
-"так что же лозунг "пролетарии всех стран соединяйтесь", сегодня
уже больше не работает?"
Я не помню, что нам на это сказал комиссар. Вероятно нечто
невразумительное, потому что я долго лежа на нарах не мог
уснуть, размышляя на эту же тему. Так что же, пролетарии не
так уж хотят объединяться и классовая солидарность не такой уж
магнит, который притягивает друг к другу людей одного класса,
но разной национальности. И даже вставал крамольный вопрос - а
может быть и вообще все не так, как нас тому учат?
В марте 40-го меня демобилизовали, но эпизод с финнами не
прошел даром.
Я стал постепенно понимать насколько жизнь сложнее любых
кабинетных схем, какими бы логичными они не казались. И у меня
понемногу стала складываться собственная система взглядов. Но
и гораздо позднее, уже понимая, неизбежность расставания с иллюзией
социализма я не мог не испытывать чувства грусти, как в
детстве при окончании хорошей и доброй сказки.
Но представления об интеллигентности, усвоенные в раннем
детстве не изменились. Они стали только наполняться новым содержанием.
И оно приводило меня постепенно к пониманию ее особой
роли в общественном развитии и смысле словосочетания "ответственность
интеллигенции".
Тема интеллигенции и эволюция моих обществоведческих
взглядов были у меня неразрывно связаны между собой. Начало
ревизии своих воззрений, может быть более точно - начало их
формирования, я связываю с одной книгой Карла Каутского, того
самого, кого Ленин называл ренегатом. В 1909-ом году в Петербурге
была издана на русском языке его работа:"Античный мир,
иудейство и христианство". В ней подробно описывается постепенное
перерождение коммунизма первых христианских общин в
деспотическую иерархию католической церкви с ее безапеляционностью
канона и кострами инквизиции. И кончает Каутский свою
книгу вопросом - не разовьет ли современный коммунизм такую же
диалектику, как и христианский, превратившись однажды в некоторый
новый организм эксплуатации и господства? Умным человеком
был этот "ренегат"!
Может быть существуют некие законы эволюции организации
подобные законам биосоциальным. Ведь еще Цицерон писал о том,
что монархия неизбежно вырождается в деспотию, аристократия в
плутократию, а демократия в хаос. Но с другой стороны, ведь
биосоциальным законам человечество смогло противопоставть
нравственность, право, законы государства и ограничило, тем
самым их эффективность. Может быть и здесь ум и таланты тех,
кто способен заглядывать вперед, смогут преодолеть это неизбежное
вырождение? Вот так у меня постепенно и возникло представление
об ответственности тех, кого хочется назвать впередсмотрящими,
кто обладает нужными знаниями, кто способен не замыкаться
в свою скорлупу, для кого слово сочетание "нравственные
начала" не пустой звук, одним словом - интеллигенции.
Через несколько лет во Франции я прочел книгу Хайека:"Дорога
к рабству". Она тоже произвела на меня большое впечатление
и заставила о многом подумать. Но тогда я уже был значительно
более самостоятелен во взглядах. Далеко не все я мог у
него принять, а кое что готов был и оспорить. Мне показалось,
что Маркс и Хайек в чем то друг друга дополняют. Но об этом я
скажу позднее.
Таким образом, то представление об интеллигенции и интеллигентности,
которое у меня сформировалось не всегда соответсвует
общепринятому. Но именно сочетание гражданственности с
нравственным началом и гуманистической системой обществоведческих
суждений у меня и связывается с понятием интеллигентности.
В гораздо большей степени, чем с понятием интеллектуал.
ГРЫЗЛОВ И ЛУНАЧАРСКИЙ
Слово "интеллигент" я впервые услышал , вероятнее всего,
от отца. Причем как осуждение человека в неинтеллигентности,
то есть в отрицательном контексте. На Сходне в двадцатых годах
жило и имело хорошую дачу некое семейство то ли Семенковых,
то ли Семененковых. В памяти остались большие и светлые комнаты,
красивая мебель. Был рояль: кто то из семьи любил музицировать.
Было много книг в дорогих переплетах. Семенковы были
людьми явно образованными. Был там и мальчик, примерно моего
возраста. Вероятнее всего, как я сейчас думаю, это была семья
преуспевающего нэпмана, которых в те годы было немало. В конце
20-х годов они всей семьей уехали за границу.
Несмотря на внешнюю респектабельность Семенковых, отец
несколько раз говорил о том, сколь они не интеллигентны, как
всегда они врут, даже в мелочах, сколько у них внутреннего
хамства, как они не умеют уважать труд других людей. Мне трудно
судить о причинах такой оценки, но отец, насколько я помню
очень не любил говорить плохо о людях. Во всяком случае, я
довольно рано понял, что нельзя отождествлять образованность и
интеллигентность, которая суть некая высшая категория. "Интеллигентность",
это свойство людей обладать особым духовным миром
и духовными потребностями, это способность ценить и уважать
духовный мир другого человека, может быть и очень непохожий
на собственный. И среди интеллигентных людей могут быть
представители самых разных сословий и профессий. Вот такова
была моя первооснова понимания интеллигентности, на которую
нанизовалось множество конкретных обстоятельств.
В нашем доме на Сходне было три печки, которые в те далекие
20-е годы топили дровами. И все три печки клал один и тот
жн печник Иван Михаилович Грызлов. Он был, прежде всего мастером
в том самом настоящим понимании этого слова, которое хочется
писать с большой буквы. И брал за свою работу дорого -
грызловская работа должна была цениться. Как то он перекладывал
одну из наших печек. Работа была закончена и дед уже собирался
заплатить ему за работу. Но Ивану Михаиловичу что то в
печке не понравилось. Он остановил деда и сердито сказал:"Погоди
Сергей Васильевич. Ты в печах ничего не понимаешь. А придет
понимающий и спросит - кто клал?. Ты что ему скажешь?
Грызлов". И на следующий день он всю работу сделал заново.
Но не только порядочностью мастера и уважением к собственной
профессии Иван Михалович был мил моему деду. Он о нем
говорил так: умнейший и интеллигентнейший человек. Дед любил
поговорить с ним о том, что твориться в мире. Говорили они
долго, неторопясь внимательно вслушиваясь в слова друг друга -
старый железнодорожный инженер в генеральских чинах и уже
тоже очень немолодой печник. Любила Ивана Михаиловича и моя
бабушка и когда он к нам иногда днем заходил, то бабушка его
обычно угощала чаем и с удовольствием с ним пускалась в разговоры.
И эта симпатия и его любовь к чаю, обошлись однажды для
бедного Ивана Михаиловича весьма недешево.
Как то Иван Михаилович зашел к нам и по традиции бабушка
предложила ему выпить чаю. Он с охотой согласился. Чай он пил
в прикуску, любил его очень крепким и пил много, особенно,
когда разговор был ему интересен. Но тут в моем рассказе я
должен сделать маленькое отступление. У бабушки, как и у большинства
пожилых людей был крепковат желудок. И она пила на
ночь завар александрийского листа. Теперь его стали называть,
кажется,"сена". И всегда на кухне стоял чайник с его заваркой.
На вид это был очень крепко заваренный чай, а на вкус? Но о
вкусах не спорят.
Разговор в тот день с бабушкой был, видимо, Ивану Михаловичу
очень по душе и он пил, похваливая чай, стакан за стаканом.
И выпил весь чайник. Когда Грызлов ушел, бабушка вдруг
обнаружила, что она по ошибке наливала Ивану Михаиловичу вместо
обычного чая завар александрийского листа. Чем окончилась
эта история и как перенес пожилой человек такую порцию слабительного
я, к сожалению, не знаю. Но отношения сохранились самые
добрые.
В жизни я не раз убеждался, что среди простых русских людей
нередко встречаются люди глубокой интеллигентности, со
своей системой взглядов, выработанных долгим размышлением и
природной мудростью. Таким был и мой старшина Елисеев, с которым
я провел бок о бок несколько трудных фронтовых лет.
И еще один эпизод, повлиявший на мое отношение к проблеме
интеллигенции.
Отец был исключен из состава сотрудников Московского университета
сразу же после революции. Но все время мечтал и надеялся
вернуться к преподавательской и научной деятельности.
Однажды, по совету своих университетских учителей, он написал
письмо Луначарскому с просьбой восстановить его в числе сотрудников
университета на любых условиях. Тогда времена были
иные чем теперь и несмотря на всю их суровость, члены правительства
иногда отвечали на письма. Луначарский пригласил отца
приехать к нему на дачу. День был воскресный и отец уехал на
встречу окрыленный и полный надежд. Вернулся он поздно вечером,
очень расстроенный и весь дрожал от обиды.
Как оказалось никакого серьезного разговора, на что надеялся
мой отец, так и не состоялось. Собственно говоря, разговора
и вообще на было. Отец даже ничего и не смог сказать Анатолию
Васильевичу, которого все считали интеллигентнейшим
человеком, чуть ли не совестью партии.
Луначарский принял отца в холле большой двухэтажной дачи
и довольно долго заставил его там ожидать. Затем он спустился
к нему в халате, который был едва застегнут. Держа в одной руке
письмо, а другой придерживая полы халата и даже не предложив
сесть, Анатолий Васильевич начал сразу говорить на повышенных
тонах:"Как Вы можете мне писать такие письма. Неужели
Вы и те, которые за Вас ходатайствуют не понимают, что вы
здесь ни кому не нужны, что вам никто никогда не доверит обучать
студентов. Скажите спасибо, за то, что партия вас пока
терпит". И так далее и все в таком же духе.
Все надежды отца рухнули, причем, на всегда! А ему тогда
еще не было и сорока. Он был сильный и энергичный человек. И
его действительно самым большим желанием было служить России.
Можно представить себе его состояние! И сцена возвращения отца
у меня и сейчас перед глазами - отец весь поникший сидит в
столовой на стуле. Дед стоит посреди комнаты. Отец говорил,
что то в таком духе: "Он же министр, не может же министр не
понимать, что России без грамотных людей не обойтись. Да и как
он мог вести себя так, как барин с холопом? Ведь он же интеллигентный
человек?" Дед подошел к отцу и положил ему руку на
плечо: "Успокойся малыш - так дед всегда звал отца, какой он
интеллигентный человек. Хам он. И все. Я тебе еще в 903-м году
показывал его писания о Чехове, где он говорит о том, что Антон
Павлович, что и умеет делать, так это пускать слюни по поводу
судьбы трех сестер. Да может ли разве интеллигентный человек,
да еще русский так не понимать Чехова? А кто Блока голодом
сморил. Был самовлюбленным хамом , таким и остался. А
ты... министр, интересы России..." И т.д. Гумилева еще вспомнил.
Финал разговора я тоже помню. "Ну будет ли когда нибудь в
России интеллигентное правительство?" На этот вопрос-крик дед
реагировал очень спокойно - "Не волнуйся будет! Будет! Только
твои "интеллигенты" такое еще наворотить сумеют, что сам не
обрадуешься!" - Я уже рассказывал о том, что главной бедой
России дед считал февральскую революцию и тех интеллигентных
людей, которые разрушили в России власть.
Вот так - будучи десятилетним мальчишкой я уже знал, что
печник Иван Михаилович Грызлов интеллигентнейший человек, а
Анатолий Васильевич Луначарский, хам и прохиндей, не имеющий
никакого отношения к русской интеллигенции. С такими разноречивыми
представлениями об интеллигенции я входил в жизнь. А в
целом, как я сейчас понимаю, эти взгяды были правильными, или
почти правильными. Я тогда уже четко понял, что не только и не
столько образование, но и определенное нравственное начало
должно быть заложено в человеке, для того, чтобы он имел право
считаться интеллигентным. Но и этого мало: интеллигенту должны
быть присущи определенные интересы, выходящие за пределы его
профессии, его семьи, его повседневности.
ОСТАТКИ РАЗБИТОГО В ДРЕБЕЗГИ
Году в пятьдесят девятом мне довелось провести пару месяцев
в Фонтенбло, в центре, который занимался проблемами управления
техническими системами. Тогда Франция еще входила в военную
организацию НАТО, которому и принадлежал этот центр.
Никто, в том числе и я сам не понимали, почему меня туда не
просто допустили, а даже и пригласили. И почему НАТО мне платило
деньги. И неплохие! Я думаю, что всему вина - перебюрократизация,
которая на деле означает "бардак". А его во Франции
не меньше чем у нас. Вероятно и в НАТО тоже. Впрочем никаких
секретов я там для себя не открыл, а уровень управленческой
науки оказался существенно ниже чем у нас. И чем я ожидал. Да
и использовать компьютеры, в то время мы умели получше чем
французы. Впрочем, все, что там делалось, хотя и не было очень
интересным, но подавалось, как самое, самое,.... Французы и
вправду все умеют подавать.
...Закладка в соц.сетях
