Жанр: Мемуары
Эйнштейн. жизнь. смерть. бессмертие
...м рассказом Луначарского совпадает в основном (некоторые детали, как мы
сейчас увидим, различны) то, что Зелиг передает со слов Эренфеста [24].
23 Журнал "30 дней". ML, 1930, № 1, с. 39-42
24 Seeligx 307-308.
В начале 1925 г. Эйнштейна ждали в Лейдене с утренним поездом, но он приехал
только вечером и рассказал Эренфесту, что ему пришлось побывать в тюрьме, куда
посадили некую женщину, хотевшую его застрелить в качестве Азефа. В подъезде ее
увидела Марго и подумала, что эта явно ненормальная дама может направляться
только к Эйнштейну. Позвонив из автомата домой, Марго предотвратила опасный
визит, и Евгения Диксон попала в
205
тюрьму. Там ее посетил Эйнштейн; дама удостоверилась, что он не Азеф ("у вас
гораздо короче нос"), а Эйнштейн помог ее освобождению и принес ей в тюрьму
вещи, о которых она просила. Быть может, эта история не была столь простой и
забавной, какой она выглядела в рассказе Эльзы, переданном Луначарским, и в
рассказе самого Эйнштейна. В книге Гарбедиана говорится о серьезном покушении на
жизнь Эйнштейна:
"Политическая активность Эйнштейна создала ему много новых друзей и множество
ожесточенных врагов. Одному из таких врагов удалось обмануть бдительное око
верного Отто (швейцар в доме Эйнштейна). Мария (sic!) Эргевцева-Диксон (Maria
Erguewseva-Dickson), русская вдова американца, проживавшая после русской
революции в Париже, тайком проникла в квартиру Эйнштейна в Берлине. Она задумала
убийство при помощи отравленной шляпной булавки, но не предусмотрела
бдительности Эльзы Эйнштейн, которая обезоружила коварную посетительницу,
вызвала полицию и сделала все так умело и спокойно, что Эйнштейн узнал об
угрожавшей его жизни опасности только много времени спустя" [25].
25 Garbedian H. Albert Einstein. New York, 1939, p. 199.
Вернемся, однако, к очерку А. В. Луначарского. Рассказанная в нем история была
поводом для литературного портрета, в котором передана не только наружность
Эйнштейна, но и то особенное состояние духа (Луначарский называет его
"величайшей симпатией, смешанной с некоторым благоговением"), которое появлялось
у всех, сталкивавшихся с Эйнштейном.
"Глаза у Эйнштейна близорукие, рассеянные. Кажется, что уже давно и раз навсегда
больше половины его взоров обратились куда-то внутрь. Кажется, что значительная
часть зрения Эйнштейна постоянно занята вместе с его мыслью каким-то начертанием
исчислений. Глаза поэтому полны абстрактной думой и кажутся даже немного
грустными. Между тем в общежитии Эйнштейн чрезвычайно веселый человек. Он любит
пошутить... он смеется добродушным, совершенно детским смехом. При этом на
мгновение глаза его делаются совершенно детскими. Его необыкновенная простота
создает обаяние, и так и хочется как-то приласкать его, пожать ему руку,
похлопать по плечу - и сделать это, конечно, с огромным уважением. Получается
какое-то чувство нежного участия, признания большой беззащитной простоты и
вместе с тем чувство беспредельного уважения".
Луначарский пишет и об Эльзе Эйнштейн.
"Она - женщина не первой молодости, густо седая, но обворожительная, все еще
прекрасная красотой нравственной, больше даже, чем красотой физической. Она вся
- любовь к своему великому мужу, она вся готова отдаться защите его от грубых
прикосновений жизни и предоставлению ему того великого покоя, где зреют его
мировые идеи. Она проникнута сознанием великого значения его как мыслителя и
самым нежным чувством подруги, супруги и матери к нему как к привлекательнейшему
и своеобразному взрослому ребенку".
Двадцатые годы были переломными в жизни Эйнштейна. Он наблюдал тяжелую картину
роста националистических реваншистских настроений. В научном творчестве
блестящие успехи общей теории относительности сменились очень тяжелыми,
сложными, подчас мучительными поисками единой теории поля. Общая теория
относительности развивалась, ее аппарат совершенствовался. Но центр тяжести
научных интересов Эйнштейна лежал теперь в иной области.
Сразу же после появления общей теории относительности была поставлена в порядок
дня проблема единой теории поля. Мы можем отождествить тяготение с искривлением
пространства. Нельзя ли найти другие геометрические свойства пространства, с
которыми можно отождествить иные силовые поля, помимо гравитационных? Нельзя ли
таким путем свести к единым геометрическим соотношениям все силовые поля и
объединить их в единое поле, выражающееся в некоторых геометрических свойствах
пространства? Из иных полей, помимо гравитационного, тогда было известно только
электромагнитное поле. Предпринимались попытки его геометризировать, т.е.
представить в виде изменения геометрических свойств пространства. В этом и
состояла задача построения единой теории поля.
В 1918 г. Герман Вейль предложил геометризировать наряду с теорией тяготения и
теорию электромагнитного поля. Эйнштейн отождествил тяготение с искривлением
пространства-времени, иными словами, он предположил, что пространство-время, в
котором действуют гравитаци207
онные поля, подчинено не геометрии Евклида, а геометрии Римана. В геометрии
Римана вектор, обойдя замкнутый контур, меняет свое направление. В этом и
выражается кривизна пространства. Но в геометрии Римана такой изменивший свое
направление вектор сохраняет первоначальную длину. В геометрии Вейля этот вектор
уже не сохраняет свою первоначальную длину. Изменение направления вектора
отождествляется с гравитационным полем, изменение его длины - с электромагнитным
полем.
Таким образом, единая геометрическая схема, единое представление о
геометрических свойствах пространства-времени позволяет найти и уравнения
гравитационного поля, и уравнения электромагнитною поля.
Эйнштейн был восхищен стройностью и виртуозностью геометрического решения. Но
только геометрического. О физической содержательности схемы Вейля, о
действительном подчинении закономерностей бытия этой схеме, о возможности
экспериментально решить вопрос о геометрической структуре мира, обо всем этом
нельзя было говорить. Между тем для Эйнштейна важно было не геометрическое, а
физическое, "внутреннее совершенство" теории. В июне 1918 г. в письме Вейлю
Эйнштейн со столь характерной для его писем иронической терминологией обращается
к Вейлю:
"Можно ли обвинять господа бога в непоследовательности, если он упустил
указанную Вами возможность сделать физический мир гармоничным?". Если бы бог
воспользовался этой возможностью, продолжает Эйнштейн, то явился бы "Вейль-П",
который обратился бы к нему с иными упреками. "Но поскольку господь бог задолго
до появления теоретической физики понял, что не может приспособиться к суждениям
всего света, он предпочитает делать то, что ему хочется" [26].
Речь идет о неоднозначности геометрических схем, об отсутствии exprimentum
crucis, который может им придать физическую однозначность.
Эйнштейн выдвинул ряд других геометрических схем, каждая из которых
первоначально представлялась ему способной обрести физическую однозначность, а
потом оказывалась далекой от такого подтверждения. Вейль впоследствии отказался
от развития своей схемы, а Эйнштейн продолжал подобные попытки. Вейль вспоминал
свои споры с Эйнштейном, начатые в 1918 г., и сближал позднейшие построения
Эйнштейна со своими первоначальными концепциями.
"Эйнштейн был с самого начала против них, и мы вели многочисленные дискуссии. Я
надеялся опровергнуть его конкретные возражения. Наконец Эйнштейн сказал мне:
"Ну, Вейль, оставим это. Умозрительно, без указывающего путь наглядного
физического принципа физику нельзя конструировать". Сейчас мы поменялись ролями.
Эйнштейн думает, что между идеей и опытом здесь глубокая пропасть и нужно
действовать математическими умозрительными конструкциями. Их, конечно, придется
развить и сопоставить с наблюдениями. Такой путь ведет к успеху. Но я смотрю
теперь на дело иначе. Моя вера в логический путь утрачена, и я теперь надеюсь на
другое: связь с экспериментальной квантовой физикой приведет к результату. Такая
связь особенно необходима потому, что теперь вопрос уже не сводится к единству
гравитационного и электромагнитного полей. Мы уже знаем о волновом поле
электронов, мы можем узнать о других полях, связанных с иными элементарными
частицами. Все это должно быть включено в единую теорию поля" [27].
26 Seelig, 278-279.
27 Seelig, 274-275.
Все дело в том, однако, что конструирование геометрических схем без физической
расшифровки, с переносом такой расшифровки на будущее не могло удовлетворить
Эйнштейна. Он с поразительным упорством воздвигал новые бастионы и с не менее
поразительным самоотречением разрушал их, чтобы перейти к еще более новым. Он
ждал физической однозначности. Геометрические конструкции были душами, которые
ищут воплощения. Эти поиски были мучительными для Эйнштейна. В его сознании они
переплетались с впечатлениями общественной дисгармонии. С этой стороны интересны
строки письма Эйнштейна, отправленного Эренфесту в апреле 1920 г.:
"В общей теории относительности я не достиг продвижения: электрическое поле попрежнему
ни с чем не связано. Связь не получается. И ничего у меня не выходит в
понимании электронов. Мой ум потерял гибкость или действительно спасительная
идея очень далека? Я с восторгом читаю "Братьев Карамазовых". Это самая
поразитель209
ная книга из всех, которые попадали мне в руки... Что касается внешних событий,
то как будто воцарился покой. Но везде чувствуются неимоверно острые
противоречия. В городе потрясающая нищета, голод, неимоверная детская
смертность..." [28]
Отметим, что фраза о "Братьях Карамазовых" находится между жалобами на неудачи
единой теории поля и рассказом о тяжелых впечатлениях берлинской жизни. Это
единственное, что воодушевляет Эйнштейна из всего упомянутого в письме. Как
часто Эйнштейн в поисках мировой гармонии уходил из области абстрактнологических
схем в область литературно-художественных восприятий. Такой переход
облегчался эмоциональностью научного творчества и рационализмом художественных
интересов и склонностей.
О единой теории поля речь впереди и еще не близко. Заметим только, что уже в
двадцатые годы в письмах и дневниках Эйнштейна часто звучит грустное ощущение
величайшей трудности постижения мировой гармонии. И величайшей трудности
установления общественной гармонии. Это ощущение появляется, в частности, в
путевых письмах и путевых дневниках Эйнштейна.
Эйнштейн относился с некоторым недоумением к деятельности Галилея, направленной
на защиту гелиоцентризма. Он говорил, что в отношении собственных идей предпочел
бы рассчитывать на убедительность, присущую самой истине, которая не нуждается
для своего признания в слабых усилиях мыслителя. И вместе с тем Эйнштейн
утверждал, что без чувства солидарности с единомышленниками жизнь показалась бы
ему пустой. Противоречие здесь кажущееся. Для Эйнштейна его концепция мира
представлялась непоколебимой в своей основе, в своих исходных принципах. Она
казалась ему простой и постижимой в силу своей естественности и стройности -
"внутреннего совершенства", завоевывающего умы независимо от сложных вычислений
и наблюдений. Эйнштейн доводил свои работы до безукоризненной логической и
математической корректности, он тратил долгие годы на разработку очень сложных
математических построений, он понимал их спорность и их недоступность широким
кругам. Но наряду со сложным, спорным и эзотерическим содержанием
теоретические конструкции Эйнштейна включали простые и ясные принципы,
допускавшие экзотерическое, простое и ясное изложение. Эти принципы нужно было
раскрыть перед людьми, и их внутренняя стройность и убедительность должны были
довершить все остальное.
В двадцатые годы Эйнштейн почувствовал с особенной силой необходимость изложения
указанных простых, ясных и бесспорных принципов науки. Отравленные замыслы
реванша, безыдейная и бессильная позиция Лиги Наций, сращивание
националистической стихии с выступлениями против основ научного мировоззрения -
все это вызывало у Эйнштейна мысль о социальном эффекте науки.
Не математические расчеты, а рациональный дух физических теорий и общая картина
вселенской гармонии должны были противостоять реакции. В этой сфере
единомышленниками Эйнштейна, к которым он тянулся и чьей солидарности искал,
были широкие круги. Общение с ними не укладывалось в рамки физических журналов.
В 1615 г. Галилей поехал в Рим, чтобы отстаивать гелиоцентризм и классический
принцип относительности перед конгрегацией кардиналов. В двадцатые годы нашего
столетия Эйнштейн предпринимал длительные и многократные путешествия, чтобы
отстаивать новую картину мира перед коллективным разумом человечества.
Интересно, что противники Эйнштейна отметили расширение аудитории, к которой
обращался Эйнштейн. В Германии появилась брошюра под названием "Теорию
относительности внушают массам". Ее автор писал:
"Поскольку ошибочный характер теории относительности стал очевиден для научных
кругов, Эйнштейн все более и более начал обращаться к массам и придавать своей
теории и себе все более публичный характер" [29].
28 Seelig, 265.
29 Frank, 167.
В начале двадцатых годов Эйнштейн и Эльза побывали в Голландии, Чехословакии и
Австрии, затем отправились в Америку, остановились в Англии, посетили Францию и,
наконец, совершили путешествие в Японию, Палестину и Испанию.
В Голландии, в Лейдене, Эйнштейн прочитал перед полуторатысячной аудиторией
лекцию "Эфир и принцип относительности". Эта лекция - популярная и затрагивавшая
основные идеи физики - характерна для поисков нецеховых единомышленников. Она
пронизана мыслью о рациональной схеме мироздания, мыслью, общественный резонанс
которой оценивали теперь и друзья, и враги. Последние писали о взглядах
Эйнштейна:
"Долгое время нас старались убедить в сенсационном факте, что эфира не
существует, а теперь сам Эйнштейн восстанавливает его, Этого человека нельзя
принимать всерьез, он постоянно противоречит сам себе" [30].
30 Frank, 168.
Энтузиазм друзей Эйнштейна и, главное, небывалое расширение их контингента после
лекции в Лейдене показывали, что дело идет не только о физике, а о защите
рационального, научного мировоззрения против сил реакции.
В лейденском докладе 1920 г. "Эфир и принцип относительности" Эйнштейн подошел к
понятию эфира исторически. Это понятие появилось в науке, отвечая стремлению к
единству физической картины мира. Идея дальнодействия противоречит представлению
о толчках как о причине движения тел. Поэтому казалось необходимым ввести
гипотезу среды, давление или толчки которой заставляют тела стремиться одно к
другому. Далее, волновая теория света требовала представления о среде,
механические колебания которой распространяются волнообразно и служат причиной
оптических явлений. В XIX в. оптические эксперименты привели к убеждению, что
указанная среда не участвует в движении тел, что тела при своем движении
смещаются относительно эфира. Но эксперимент Майкельсона показал, что вытекающее
из такого смещения различие скорости света в различных направлениях внутри
движущегося тела не подтверждается. Специальная теория относительности вывела
отсюда, что движение относительно эфира есть понятие, не имеющее физического
смысла: мы не в силах указать физические наблюдения, с которыми можно было бы
сопоставить подобную конструкцию разума.
Но общая теория относительности открывает путь к некоторой реабилитации эфира, к
приписыванию этому понятию некоторого физического смысла. Дело в том, что
тяжелые тела - источники гравитационных полей - меняют метрические свойства
пространства. Последние
рассматриваются как физические свойства. Но если пространство обладает
определенными, наблюдаемыми физическими свойствами, мы можем рассматривать его
как материальную среду и назвать ее эфиром, только ни в коем случае не наделяя
реабилитированный эфир классическими свойствами, не предполагая, что физические
объекты движутся в эфире или что части эфира смещаются со временем. Допуская,
таким образом, в физику понятие эфира, Эйнштейн говорил:
"Согласно общей теории относительности пространство обладает физическими
качествами, в этом смысле, следовательно, существует эфир".
Нужно отметить, что понятие эфира в последующие годы все же не вошло в физику.
Предпочитали говорить просто о гравитационном поле, изменяющем свойства
пространства.
Поездка в Лейден в 1920 г. была началом систематических посещений этого города.
Помимо Лоренца, об отношении к которому уже говорилось, Эйнштейна притягивало
общество Эренфеста. Дом Эренфеста был родным домом Эйнштейна, а Пауль Эренфест и
его жена Татьяна Алексеевна Афанасьева-Эренфест - самыми близкими друзьями
Эйнштейна и Эльзы. В 1923 г. преемником Лоренца в Лейденском университете стал
Эренфест, а Эйнштейн был приглашен в качестве внештатного профессора. Он ездил
из Берлина в Лейден, приходил к Эренфестам, где для него каждый раз готовили то,
что он любил. Эренфесты запомнили радостный возглас Эйнштейна по приходе в эту
квартиру: "Что нужно человеку, кроме скрипки, кровати, стола и стула!"
На следующий год после лейденской лекции пражское научное общество "Урания"
пригласило Эйнштейна прочесть лекцию. Эйнштейн приехал в Прагу. Он был гостем
Филиппа Франка. Франк с женой жили в это время в физической лаборатории
немецкого университета, в том кабинете, который раньше принадлежал Эйнштейну. В
Чехословакии в это время трудно было найти квартиру. Эйнштейна устроили тут же,
и это помогло ему избавиться от толпы корреспондентов. Вместе с Франком они
посетили чешский университет и затем побывали в нескольких кафе - Эйнштейну
хотелось посмотреть вблизи на жизнь города, по которому он в свое время так
много бродил.
Вечером состоялась лекция Эйнштейна в переполненном зале общества "Урания", а
затем - встреча членов этого общества с Эйнштейном. После ряда приветственных
речей наступила очередь Эйнштейна. "Будет, по-видимому, приятнее и понятнее, -
сказал он, - если вместо речи я сыграю вам на скрипке". И к всеобщему
удовольствию Эйнштейн сыграл сонату Моцарта [31].
Из Праги Эйнштейн направился в Вену, где прочел публичную лекцию в огромном
концертном зале, вмещавшем три тысячи человек.
В Вене Эйнштейн узнал подробности нашумевшего тогда дела Фридриха Адлера. Во
время войны Адлер застрелил главу австрийского правительства, когда тот обедал в
ресторане. Адлер был приговорен к смерти, но император заменил приговор
пожизненным заключением. Во время следствия защита попыталась объяснить поступок
Адлера невменяемостью. Подтверждение этому хотели найти в следующем факте. Вслед
за Махом Адлер выступил против теории относительности и в тюрьме написал работу,
которая, по его мнению, неопровержимо доказывала ложность взглядов Эйнштейна.
Суд назначил экспертизу, которая должна была определить, не свидетельствует ли
эта работа об умственном расстройстве подсудимого. В числе экспертов был и
Филипп Франк. Он рассказывает, что эксперты оказались в затруднительном
положении. Признание умственного расстройства помогло бы облегчить приговор, но
нанесло бы удар Адлеру, дискредитировало бы труд, в который он глубоко верил, и
заглушило бы политический резонанс его выстрела [32].
31 Frank, 172.
32 Ibid., 174.
Эйнштейн остановился у Феликса Эренгафта, талантливого австрийского физика. С
Эйнштейном они постоянно спорили, но, несмотря на это, а отчасти именно поэтому
Эйнштейн любил с ним встречаться. Жена Эренгафта, известный организатор женского
образования в Австрии, хотела, чтобы Эйнштейн выглядел на лекции вполне
прилично; поэтому из двух пар привезенных им брюк она одну дала выутюжить
портному и вручила их Эйнштейну, однако на лекции он все же появился в
неотутюженных брюках.
В том же 1921 г. Эйнштейн предпринял значительно более далекое путешествие. Он
посетил Америку и прочитал там ряд лекций, посвященных теории относительности. В
нью-йоркской гавани Эйнштейна ждала огромная толпа. Как только пароход
пришвартовался, репортеры заполнили палубу. Тесным кольцом репортеры окружили
Эйнштейна. Как ни старался Эйнштейн избежать интервью, ему пришлось отвечать на
вопросы. На просьбу изложить в нескольких фразах существо теории относительности
Эйнштейн ответил:
"Если вы согласитесь не слишком серьезно отнестись к ответу и принять его как
своего рода шутку, я могу дать следующее объяснение. Прежде считали, что, если
все материальные тела исчезнут из Вселенной, время и пространство сохранятся.
Согласно же теории относительности, время и пространство исчезнут вместе с
телами" [33].
33 Frank, 179.
34 Ibid., 180.
Его спросили, правда ли, что только двенадцать человек понимают теорию
относительности. Эйнштейн ответил, что он никогда не утверждал этого. И
действительно, это замечание принадлежит Ланжевену, который сделал его на заре
теории относительности. Эйнштейн сказал, что любой физик может легко понять
теорию относительности и все его студенты в Берлине понимают ее. Действительно,
в это время множество физиков во всех странах не только понимало теорию
относительности, но и участвовало в ее разработке.
Эльзе тоже был задан вопрос, понимает ли она эту теорию, и она ответила:
"О, нет, хотя он и не раз объяснял ее мне, но это вовсе не нужно для моего
счастья" [34].
Из лекций, прочитанных в Америке, наиболее важны четыре лекции в Принстонском
университете. Они были изданы и стали на долгое время классическим изложением
теории относительности.
По пути из Америки Эйнштейн по приглашению лорда Холдейна остановился в Лондоне,
где прочитал лекцию в Kings College. Обширная аудитория отнеслась к Эйнштейну
сдержанно: он был всемирно известный ученый, но представлял немецкую науку.
Впервые его не встретили аплодисментами. Эйнштейн говорил об интернациональ215
ной роли науки, о контакте ученых, о роли английского народа в развитии науки, о
Ньютоне. Он поблагодарил английских коллег и отметил, что без их участия он вряд
ли увидел бы наиболее важное подтверждение своей теории. Лекция была программой
интернационального сотрудничества ученых. Она вызвала значительный перелом не
только в настроении аудитории, но и в настроении английских научных кругов в
целом. И этот этап путешествия также демонстрировал общественный резонанс и
общественное значение идей Эйнштейна.
В Лондоне Эйнштейн и Эльза остановились в аристократическом особняке, где им
были отведены внушительных размеров апартаменты - большие, чем берлинская
квартира ученого. Эйнштейн был смущен обстановкой, но это чувство превратилось в
настоящий ужас, когда к нему был приставлен личный слуга. Увидев этот одетый в
форму монумент, Эйнштейн обратился к жене: "Эльза, как ты думаешь: они нас
выпустят, если мы попытаемся убежать?" Они ночевали в огромной спальне с окнами,
закрытыми тяжелыми гардинами. Утром Эйнштейн, как обычно, встал рано и тщетно
пытался поднять гардины. Позади раздался веселый голос жены: "Альбертль, почему
ты не позвал слугу, чтобы он это сделал?" - "Нет, это слишком страшно". Наконец,
общими силами гардины были побеждены, и Эйнштейн с Эльзой отправились в столовую
завтракать.
Вечером был дан обед в честь гостя. На обеде присутствовал архиепископ
Кентерберийский. Его интересовало, каково отношение теории относительности к
религии, и он спросил об этом Эйнштейна. Ответ был кратким и категоричным:
"Никакого". Архиепископ облегченно вздохнул. Теперь он мог не беспокоиться.
В июне 1921 г. Эйнштейн вернулся в Берлин. Триумф в Америке и в Англии привел к
дальнейшему накалу общественной борьбы вокруг Эйнштейна и теории
относительности. В Германии реакция поднимала голову.
В июне 1922 г. был убит Вальтер Ратенау - сторонник сближения с Советской
Россией. В день его похорон в университетах были отменены занятия, и только
Филипп Ленард в Гейдельберге демонстративно пригласил своих политических
единомышленников на очередную лекцию. Нападки на Эйнштейна и на теорию
относительности стали частью большого заговора против демократии, мира и
прогресса. Когда гейдельбергские рабочие в день похорон Ратенау выбросили
Ленарда из его аудитории, а Ленард в ответ усилил истерические расистские атаки
на теорию относительности, здесь все становилось ясным. Ленард и
террористические националистические организации видели в теории относительности
торжество ненавистной им рациональной мысли. Рабочие и демократическая
интеллигенция видели в ней нечто противостоящее реакции. Все, что интуитивно
угадывалось в 1919-1920 гг., теперь подтвердилось ходом общественной борьбы
вокруг Эйнштейна и теории относительности.
Идейное размежевание усиливалось или становилось более явным после поездок
Эйнштейна. В марте 1922 г. Эйнштейн поехал во Францию, куда его по инициативе
Ланжевена пригласил College de France. Встречали его Ланжевен и Нордман -
французский физик, много сделавший для распространения идей Эйнштейна во
Франции.
Ланжевен и Нордман знали, что националистическо-монархические круги готовят
провокационные выступления на вокзале. Поэтому они провели Эйнштейна в город
через боковой выход. Но оказалось, что толпа, стоявшая перед вокзалом, состояла
из студенческой молодежи, хотевшей приветствовать Эйнштейна и в случае нужды
дать отпор провокационным вылазкам. Молодежью руководил сын Ланжевена.
В пятницу, 31 марта, в 5 часов вечера в самой большой аудитории College de
France собрались ученые и некоторое число студентов. Присутствующие удивлялись,
что на сенсационном вечере нет "всего Парижа", т.е. обычных посетителей
театральных премьер. Ланжевен позаботился, чтобы билеты попали только тем, кто
интересовался существом предстоявшей дискуссии.
В своем выступлении Эйнштейн говорил о коллизии между классическим принципом
относительности и электродинамикой. Электродинамика заставила заинтересоваться
вопросом: остается ли в силе принцип относительности и невозможность
зарегистрировать прямолинейное и равномерное движение с
...Поділитися у соцмережах
