Жанр: Мемуары
Эйнштейн. жизнь. смерть. бессмертие
...х отсчета, движущихся одна относительно другой без
ускорения".
Мы можем прикрепить систему отсчета к кораблю и считать неподвижными стоящие на
палубе предметы; можем прикрепить ее к берегу и зарегистрировать движение этих
предметов с уплывающим кораблем; можем прикрепить систему отсчета к Земле, к
Солнцу, к Сириусу, и каждый раз у нас получится другая картина покоящихся и
движущихся тел во Вселенной. Но переход от одной системы отсчета к другой ничего
не меняет в ходе внутренних процессов в теле. В одной системе тело неподвижно, в
другой оно движется, по эти определения "неподвижно" и "движется" относительны,
они имеют смысл только по отношению к некоторой системе отсчета; движение тела
выражается в изменении расстояний от других тел - и только, а покой выражается в
неизменности таких расстояний - и только. Внутренних различий, различий в ходе
внутренних процессов нет, в том числе нет различий в скорости света.
Так была дискредитирована идея привилегированной абсолютной системы отсчета,
убеждение, что в некоторой абсолютной системе отсчета при регистрации движения и
при измерении скорости мы получаем "истинные" данные, а в других системах
отсчета движение и покой представляют собой лишь кажущиеся состояния. Так была
118
завершена коперниканская революция, отнявшая у Земли ее абсолютную
неподвижность, а у системы отсчета, в которой Земля неподвижна, - ее
привилегированный характер. Когда Коперник и Галилей показали людям, что
движение тел, каким оно представляется при наблюдении с Земли и при измерении в
системе отсчета, привязанной к Земле, не имеет абсолютного характера, дальнейшее
развитие идеи относительности уже не могло никого поразить. Но ликвидация
последней линии укреплений, защищавших абсолютное движение, потребовала
признания самой парадоксальной картины, какую только можно представить, -
картины движения света с одной и той же скоростью в системах, которые сами
движутся одна относительно другой.
Признание парадоксальности новой картины мира - исходный пункт анализа ее
воздействия на характер научного мышления. Но парадоксальные утверждения
Эйнштейна не вызвали бы такого широкого резонанса, если бы они не были так тесно
логически и исторически связаны с "классическим идеалом" и с предыдущими
переворотами в науке, освобождавшими ее от антропоцентрических абсолютов.
Убеждение, что человек, прохаживающийся по палубе корабля, движется с различной
скоростью относительно этого корабля, относительно встречного корабля,
относительно берега и т.д., было незыблемым. Весьма естественным казалось
убеждение, что и свет распространяется с различной скоростью в движущихся одна
по отношению к другой системах. Но без того чтобы разрушить это убеждение,
нельзя было окончательно ликвидировать антропоцентрические призраки в науке и
завершить освобождение науки от этих призраков, начатое в новое время Коперником
и Галилеем. По сравнению с гелиоцентризмом новая революция против абсолютного
движения принесла людям еще более парадоксальные представления. В XVI-XVII вв.
движение приписали телу, которое до того считалось неподвижным, но само движение
понимали так же, как и раньше. В этом отношении неевклидова геометрия с ее
треугольниками, у которых сумма углов не равна двум прямым углам, с
перпендикулярами к прямой, расходящимися по мере удаления от нее или сходящимися
в некоторой точке, была более парадоксальной. Но здесь речь шла о геометрических
теоремах, кото119
рые могли казаться и часто казались свободными творениями мысли, выводящей их
логически непротиворечивым образом из произвольных, в том числе парадоксальных,
допущений. "Безумие" теории Эйнштейна одного порядка с "безумием" неевклидовой
геометрии. Даже сейчас трудно представить себе одну и ту же скорость по
отношению к движущимся одна относительно другой системам. Не менее трудно было
представить себе соотношения неевклидовой геометрии. Но здесь налицо очень
существенное различие. Безумный монолог не вызывает удивления. Удивительной
будет безумная действительность, отступление от привычного в реальных явлениях и
в достоверно отражающих эти явления понятиях. Мысль о произвольных допущениях,
которую можно выразить столь частой фразой: "Чего только не придумают!", в
случае теории относительности полностью исключена. Она исключена всей суммой
экспериментов, лежащих в основе теории относительности. У Эйнштейна речь явно
идет не о парадоксальных теоремах, а о парадоксальной реальности. Движение, само
движение, противоречит и очевидности в смысле непосредственно наблюдаемого
поведения окружающих тел и той, как казалось, априорной, логической, присущей
разуму очевидности, которая свойственна геометрическим аксиомам. Эйнштейн
отбросил в принципе и первую и вторую "очевидность" - и эмпирическую очевидность
наблюдаемых явлений, и априорную очевидность геометрических аксиом.
Но несмотря на свою парадоксальность, теория относительности производит
впечатление чего-то глубоко конструктивного, причем завершающего то здание,
которое начали строить с самого возникновения современной науки.
Созданная в XVII в. классическая картина мира основана не только на "очевидном"
правиле: если тело движется с одной скоростью относительно одной системы, оно
должно двигаться с иной скоростью относительно другой системы, движущейся
относительно первой. Классическая картина мира рассматривает его как
совокупность тел, движущихся одно относительно другого. Эфир, заполняющий
мировое пространство, выходит за рамки первоначальной классической картины мира.
И теперь мы возвращаемся к ней, правда, пожертвовав для этого "очевидным"
правилом сложения скоростей. В этом смысле
сама структура теории относительности весьма парадоксальна. С одной стороны,
"безумная" идея - движение с постоянной, одной и той же скоростью по отношению к
различным движущимся одна относительно другой системам. С другой стороны,
устоявшаяся за много веков (начиная с Демокрита!) картина Вселенной, где нет
ничего, кроме тел, движущихся одно относительно другого.
По отношению к этой картине классическая физика производила впечатление
недостроенного здания. Тела движутся не только одно относительно другого, но и в
абсолютном смысле в неподвижном эфире, позволяющем определить скорости тел по
отношению к чему-то абсолютно неподвижному, т.е. определить абсолютные скорости
тел. Движение в эфире должно воздействовать на скорость распространения света
сквозь движущуюся среду, и, таким образом, оптика становится опорой абсолютного
движения, которое устранено из мира прямолинейно и равномерно смещающихся
материальных тел. Теория Эйнштейна, отказавшись от классического правила
сложения скоростей, смогла подчинить принципу относительности все процессы,
происходящие в равномерно и прямолинейно движущихся системах. Все эти процессы -
не только механические, но и оптические - не изменяются под влиянием движения
систем. Движение систем не вызывает каких-либо внутренних эффектов, сводится к
изменению взаимного расположения тел в природе.
Близость этого вывода теории Эйнштейна к классическому принципу относительности
облегчала ее усвоение и придавала убедительную достоверность этой теории,
включая "безумный" тезис о постоянной и неизменной скорости света в движущихся
различным образом и смещающихся одна относительно другой системах. Впечатление
"достройки" классической картины мира переносило на новую теорию ореол
достоверности. Этим ореолом были окружены и правило сложения скоростей, и
классический принцип относительности. Задача состояла в том, чтобы определить,
подчинятся ли, во-первых, принципу относительности и, во-вторых, классическому
правилу сложения скоростей не только механические, по и оптические процессы.
Оказалось, что оптические процессы подчиняются принципу относительности и не
подчиняются правилу сложения скоростей. Таким образом, достройка принципа
относительности потребовала перестройки классической
кинематики, т.е. картины перемещения тел в пространстве. Вскоре оказалось, что
такая достройка требует перестройки и классической динамики, т.е. учения о силах
и связанных с ними ускорениях. Связь теории относительности с классической
физикой состоит не только в достройке классической физики. Когда тела движутся
медленно, по сравнению со скоростью света, мы можем рассматривать скорость света
как бесконечную. Тогда мы приходим к соотношениям старой, классической механики.
Последняя оказывается приближенным описанием действительности. Теория
относительности переходит в такую приближенную теорию, когда определенная
величина - отношение скорости движущегося тела к скорости света - стремится к
нулю или, что то же самое, отношение скорости света к скорости тела стремится к
бесконечности. Подобное соотношение между двумя теориями - одна переходит в
другую, когда некоторый параметр стремится к нулю или к бесконечности, -
существовало в математике. Если на поверхности сферы начертить треугольник, то
сумма его углов будет больше двух прямых углов, иначе говоря, здесь будут царить
соотношения неевклидовой геометрии. Когда радиус сферы неограниченно растет, эти
соотношения неограниченно стремятся к евклидовым, и мы можем сказать, что на
поверхности сферы бесконечного радиуса неевклидова геометрия уступает место
евклидовой.
Но отсюда еще не следует однозначная физическая теория, переходящая в иную при
бесконечном значении некоторого параметра. В физике XIX в. существовало
несколько сходное, но все же иное соотношение между теориями. В учении о
движении молекул необратимые процессы появляются, когда число молекул становится
достаточно большим, и законы необратимых процессов становятся все более точными
по мере увеличения этого числа. Но основная проблема учения о теплоте и состоит
в связи обратимых процессов в системах с небольшим числом молекул и необратимых
процессов в больших статистических ансамблях. Уже это представление о различных
теориях, законных, т.е. достаточно точно описывающих действительность, при
различных масштабах явлений, ломает схемы Маха и Пуанкаре. Если макроскопические
закономерности термодинамики наталкиваются на неожиданные, "удивительные"
явления при переходе к
молекулярным масштабам, то что остается от априорной, либо условной, трактовки
термодинамики? И что остается от представления о "чистом описании", если теория,
служившая эталоном такого описания, - термодинамика - переходит в теорию, где
фигурируют непосредственно не наблюдаемые молекулы и их движения?
В учении о теплоте различие между макроскопической термодинамикой и механикой
молекул не имеет парадоксального характера. Термодинамические законы
надстраиваются на законах механики частиц и не колеблют их. Тот факт, что в
больших ансамблях действуют статистические законы, не противоречит тому факту,
что в мире отдельных молекул действуют абсолютно строгим и точным образом законы
ньютоновой механики. В теории относительности появляется иная оценка
классической механики. Дело не в том, что объяснение явлений природы не может
свестись к решению простых механических задач. Дело в том, что старые законы
механики оказываются неточными, строго говоря, всегда неверными. Поэтому здесь
уже нельзя говорить о двух равноправных взглядах на физические явления. Здесь
речь идет о выборе нового исходного образа картины мира. Вопрос идет не о
сводимости или несводимости сложных закономерностей к исходному, самому простому
и элементарному закону, а о том, каков именно этот закон. Если он отличается от
ранее известного "очевидного" закона, то парадоксальная ситуация не может быть
устранена разделом сфер влияния. Вместо равноправных аспектов появляется их
иерархия.
В теории относительности учет конечной скорости света и неизменности этой
величины во всех инерциальных системах представляет собой более глубокое, общее
и точное воззрение. В теории относительности, подчеркнем это еще раз, речь идет
о парадоксальности самых глубоких, точных и достоверных законов бытия. Мысль
должна переработать не собственные апории, а то достоверное "чудо", которое
лежит в основе "надличного" мира. Именно такое соотношение между теорией
относительности и ньютоновой механикой позволяет дать обоснование последней,
объяснить, почему при определенных значениях скорости движущихся тел наблюдения
не противоречат ньютоновой механике. Тем самым все эксперименты И все данные
практики, подтверждающие классическую механику Ньютона, становятся
подтверждением новой механики Эйнштейна.
Ореол достоверности - именно он сделал теорию относительности самой удивительной
теорией в истории физики. Впечатление, которое она оказала на широкие круги,
объясняется прежде всего тем, что теория была непреложно достоверной и вместе с
тем казалась совершенно парадоксальной. Это и вызывало интерес, подчас
мучительный и всегда жгучий.
Парадоксы Зенона независимо от их логического анализа всегда считались
затруднениями мысли, а не парадоксами бытия; ведь каждый понимал, что Ахиллес
догонит черепаху. Парадоксы неевклидовой геометрии стали парадоксами бытия
только после теории относительности. Признание достоверной, объективной,
реальной парадоксальности самого бытия было связано с философскими концепциями
Эйнштейна, работавшими на теорию относительности, т.е. стержневыми концепциями,
перераставшими из личного мировоззрения в область идейных предпосылок теории
относительности. Для Эйнштейна восприятие парадоксальных явлений -
доказательство объективной природы мира, аргумент против априорного
происхождения сведений о мире. За восприятиями находится объективная сущность
вещей, она-то и раскрывается все больше и больше при последовательном
столкновении логических конструкций с восприятиями и при вызванном этими
столкновениями развитии конструкции. Классическая физика, достоверным образом
описывающая мир, столкнулась с "удивительным", т.е. не укладывающимся в
привычную логическую конструкцию фактом постоянства скорости света в различных,
движущихся одна относительно другой системах. Привычная логическая конструкция
охватывала и концепцию времени, текущего единым потоком во всем бесконечном
пространстве, и ряд других фундаментальных основ классической картины мира. И
вот Эйнштейн шаг за шагом создает новую универсальную конструкцию. Задача его в
основном позитивная. Негативная сторона дела, т.е. разрушение старой картины
мира, сводится к тому, что эта старая картина отныне трактуется как менее точное
по сравнению с новой приближение к действительности. Каждая из таких картин
ограничена определенными условиями, каждая может столкнуться и с течением
времени столкнется с "удивительным" и путем "бегства от удивительного" перейдет
в более общую и точную картину.
Лоренц пытался сохранить существование эфира и отнесенного к нему абсолютного
движения, несмотря на результаты опыта Майкельсона. Он хотел объяснить
наблюдаемую в интерферометре независимость скорости света от движения Земли,
предположив, что все тела при движении относительно эфира сокращаются в своих
продольных размерах. Такое сокращение Лоренц выводил из законов электродинамики,
считая все тела состоящими из элементарных электрических зарядов. Движение
относительно эфира вызывает силы, сдвигающие друг к другу заряды, движущиеся в
эфире один за другим в направлении движения тела. Никакие электродинамические
явления не требовали для своего объяснения такой гипотезы, и она была введена ad
hoc специально для объяснения одного факта - отрицательного результата опыта
Майкельсона и аналогичных опытов. Никакие прямые наблюдения не доказывали
продольного сокращения тел при их движении в эфире. Но Лоренца это не могло
смутить. Ведь линейка, которой мы измеряем в продольном направлении движущееся
тело, также движется и также сокращается. Поэтому прямое измерение не может
обнаружить лоренцево сокращение.
Гипотеза продольного сокращения объясняет результаты Майкельсона, не затрагивая
основ классической механики. Свет распространяется в продольной трубке
интерферометра медленнее, чем в поперечной, но продольная трубка сократилась и
поэтому свету понадобилось то же время, что и для прохождения по поперечному
плечу. Таким образом, постоянство скорости света теряет свой парадоксальный
характер. Оно оказывается феноменологическим результатом взаимной компенсации
двух чисто классических процессов. Один из них - замедление света благодаря
движению интерферометра по отношению к эфиру, благодаря тому, что свет вынужден
догонять интерферометр. Второй процесс - сокращение плеча интерферометра ровно
настолько, чтобы замедленный луч прошел через трубку интерферометра в течение
неизменного интервала времени. Продольное сокращение, о котором говорит Лоренц,
такое же классическое явление, как сокращение отсыревшей веревки. Разница
состоит в том, что сокращение отсыревшей веревки можно обнаружить
при помощи сухой веревки, а лоренцево сокращение нельзя обнаружить, так как в
этом случае уже не может быть "сухой веревки" - несокращающегося при движении
масштаба. Нетрудно видеть, что гипотеза Лоренца в очень малой степени
удовлетворяет требованиям, которые Эйнштейн предъявлял научной теории. Гипотеза
сокращения не сталкивается с какими-либо противоречащими ей фактами, но она не
обладает "естественностью" и другими критериями "внутреннего совершенства".
Именно в этом уязвимое место теории Лоренца. Она выдвинута ad hoc, она не
вытекает из широких посылок, опирающихся на большой и разнообразный круг
явлений. Тем не менее теория Лоренца давала простор развитию идеи
относительности движения. Правда, относительность была в этой теории
феноменологической. За внешней, видимой относительностью движения, вытекающей из
видимого постоянства скорости света, таилось абсолютное движение, проявлявшееся
в различной скорости света в неподвижных и движущихся системах. Но абсолютное
движение здесь действительно таится. Если бы можно было прямым измерением
обнаружить лоренцево сокращение при движении относительно эфира и отсутствие
такого сокращения в неподвижных относительно эфира телах, мы имели бы
доказательство абсолютного характера движения. Но обнаружить его нельзя. В
теории Лоренца абсолютное движение царствует, но не управляет, царствует за
кулисами видимой сцены и не управляет явлениями, доступными наблюдателю.
Классическая, исходящая из абсолютного движения теория Лоренца не препятствовала
поэтому разработке формального аппарата теории относительности, получению формул
преобразования координат, оставлявших неизменной скорость света.
Развитие этого аппарата, установление указанных формул имело место в работах
Лоренца и Пуанкаре, опубликованных почти одновременно со статьей Эйнштейна "К
электродинамике движущихся тел". Но в этих работах не содержалось новой
физической теории, которая стала основой физической картины мира и получила
название теории относительности. Решающий пункт генезиса теории относительности
- это мысль о субстанциальности относительного движения, о том, что свет
действительно движется с одной и той же скоростью в различных, движущихся одна
относительно другой системах.
Это постоянство скорости света не феноменологический результат компенсации
различий в скорости в силу сокращений размеров, как в теории Лоренца.
Тем самым меняется угол зрения на лоренцево сокращение. Уже не может быть речи о
какой-то нормальной длине, которая сокращается при движении и сохраняется при
абсолютной (отнесенной к эфиру) неподвижности. Сокращение имеет взаимный
характер. Возьмем две системы XYZ и X'Y'Z', которые движутся одна относительно
другой. Измерим длину стержня, покоящегося в XYZ. Когда мы его измеряем в
системе X'Y'Z' (в ней он движется), длина будет меньше, чем при измерении в
системе XYZ (в ней он неподвижен). Но если мы возьмем стержень, покоящийся в
X'Y'Z', то длина его в системе XYZ сократится по сравнению с длиной, измеренной
в X'Y'Z'! Реально ли такое сокращение? Да, реально. Размеры тел действительно
сокращаются, и реальной причиной сокращения (взаимного!) служит взаимное
движение систем. Конечно, взаимное сокращение движущихся стержней кажется
парадоксальным, но именно таково действительное, не зависимое от наблюдения
соотношение размеров движущихся тел и зависит оно от реального, взаимного
смещения тел, которые легче себе представить, чем абсолютное, не отнесенное к
другим телам движение, фигурирующее в классической механике.
Теория Эйнштейна выводит лоренцево сокращение из самых основных и общих понятий
науки - из более строгого и точного анализа понятий времени и пространства. Из
него Эйнштейн выводит объяснение нового экспериментального факта - результата
опыта Майкельсона. В этом смысле теория Эйнштейна укладывается в схему "внешнего
оправдания" и "внутреннего совершенства". Когда новый, крайне парадоксальный
факт - постоянство скорости света в интерферометре Майкельсона - потребовал
какого-то объяснения, Лоренц выдвинул концепцию, согласующуюся с этим фактом и
согласующуюся с ранее известными фактами, но не вытекающую из более общего
принципа однозначным и естественным образом. Эйнштейн вывел объяснение нового
парадоксального факта из перестройки всей картины мира, вытекающей из новой
трактовки пространства и времени, т.е. из более глубокой, общей и конкретной
интерпретации всей совокупности известных науке фактов. Таким образом, "бегство
от чуда" завершилось теорией, сочетающей "внешнее оправдание" с "внутренним
совершенством".
Именно в такой эпистемологической природе теории относительности и состоит ее
отличие от концепций Лоренца и Пуанкаре, появившихся одновременно с ней. В
начале 1955 г. Зелиг получил от Эйнштейна следующий ответ на вопрос о
независимости его открытия от работ Лоренца и Пуанкаре:
"Если заглянуть в прошлое развития теории относительности, не будет сомнений в
том, что в 1905 г. она созрела для своего появления. Лоренц уже знал, что
уравнениям Максвелла соответствуют преобразования, названные потом его именем, а
Пуанкаре углубил эту идею. Я был знаком с фундаментальной работой Лоренца,
вышедшей в 1895 г., но позднейшей работы и связанного с ней исследования
Пуанкаре не знал. В этом смысле моя работа была самостоятельной. Новое в ней
состояло в следующем. Лоренцевы преобразования выводились здесь не из
электродинамики, а из общих соображений..." [2]
2 Seelig, 116.
В этом все дело. Эйнштейн хотел в приведенном письме подчеркнуть
подготовленность теории относительности, тот факт, что в статьях, написанных
одновременно с его работой "К электродинамике движущихся тел", содержались
важные идеи, прокладывавшие дорогу представлению о независимости скорости света
от движения инер-циальных систем. Но при всей своей скромности он не мог не
сказать главного: преобразования Лоренца (указывавшие на изменение длины
стержней и хода часов и на неизменность скорости света) фигурируют в теории
Эйнштейна в виде универсального закона, вышедшего за пределы электродинамики,
связанного с общим пониманием пространства и времени.
Исходная идея Эйнштейна - необходимость опытной проверки логической конструкции.
Понятие не может априорно соответствовать действительности. Оно должно приводить
к результатам, допускающим сопоставление с опытом. Абсолютное движение не
выдерживает такого испытания. Таким образом, все выводы теории относительности
следуют не из специально созданных предположений, а естественно вытекают из
общих принципов.
"То, что помимо прочего характеризует теорию Oтносительности, - пишет Эйнштейн,
- это эпистемологическая точка зрения. В физике нет понятия, применение которого
было бы a priori необходимо или оправданно. Понятие завоевывает свое право на
существование только своей ясной и однозначной связью с явлениями и
соответственно с физическими опытами" [3].
Способность исходить в построении конкретных физических теорий из самых общих,
казалось бы решенных, проблем бытия - характерная черта Эйнштейна. Он говорил об
этом однажды Джемсу Франку:
"Почему именно я создал теорию относительности? Когда я задаю себе такой вопрос,
мне кажется, что причина в следующем. Нормальный взрослый человек вообще не
задумывается над проблемой пространства и времени. По его мнению, он уже думал
об этой проблеме в детстве. Я же развивался интеллектуально так медленно, что
пространство и время занимали мои мысли, когда я стал уже взрослым. Естественно,
я мог глубже проникать в проблему, чем ребенок с нормальными наклонностями" [4].
3 Lettres a Soloviue, 21.
4 Seelig, 118-119.
При всей неожиданности такого объяснения (теория, пересматривающая понятия
пространства и времени, обязана чуть ли не инфантильности своего творца) оно
содержит глубокую и в основе правильную идею. У очень многих детей и юношей
интеллектуальный онтогенез в известной мере повторяет развитие человеческой
мысли в целом: общие размышления о бытии (вспомним, как герой "Отрочества"
пытался проверить, сохраняют ли предметы свое существование, когда он
поворачивается к ним спиной) сменяются более зрелыми, но ужо частными
интересами. У Эйнштейна сохранилось это ощущение первого взгляда на мир - тайна
многих великих мыслителей и художников - без "взрослой" уверенности в том, что
коренные проблемы мира уже решены. Такое ощущение не было вытеснено и не
потускнело при накоплении специальных знаний и интересов. Он думал о понятии
движения и вернулся к идее, свойственной детству человечества, - к античной идее
относительности, которую заслонили позднейшие идеи механики и концепция эфира,
как абсолютного тела отсчета. Эта идея была положена в основу физики после того,
как попытки обнаружить
эфирный ветер окончились неудачей. Эйнштейн предположил, что неудача вытекает из
субстанциальных оснований, из отсутствия эфира в природе и бессодержательности
понятия движения, отнесенного к эфиру. Те
...Поділитися у соцмережах
