Жанр: Мемуары
Скобелев
...ь и рассудительность усиливали такое впечатление.
Лучшие умы России приложили немалые усилия к тому, чтобы великий князь Александр
приобрел солидный запас знаний. Курс истории ему читал С. М. Соловьев,
законоведения - К. П. Победоносцев, военных наук - М. И. Драгомиров, литературы
и искусства - профессора Петербургского университета и Академии художеств.
Частыми гостями в Аничковом дворце были лидеры славянофилов М. Н. Катков, И. С.
Аксаков, братья А. Н. и Л. Н. Майковы, князь В. П. Мещерский. В длительных
задушевных беседах закладывалось глубокое понимание русской национальной
философии, основу которой составляли беззаветное служение Отечеству и
благочестие. Совсем не случайно, что первые строки манифеста о вступлении
Александра III на престол звучали так: "Глас Божий повелевает Нам стать бодро на
дело правления в уповании на Божественный промысел, с верой в силу и истину
самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага
народного"[53 - Дан в Москве 29 апреля 1881 года.].
По случаю коронования российского монарха И. С. Аксаков восторженно писал:
"О, какой день! Какой великолепный исторический день!" - и добавлял, что это
событие "...новое утверждение старому государственному строю.., несомненное
свидетельство сознательной и свободной воли народной". Можно утвердительно
сказать, что в лице царя славянофилы получили солидную опору.
Славянофильская мысль родилась как продукт национальный, присущий только России
и опирающийся на психологию русского народа, на глубокое понимание духа
российской истории. Основу ее составляет отношение к самодержавию, к вере и
народным массам.
Союз царя и народа рассматривался славянофилами как нравственная основа
государства, поскольку освящал ее Господь и единый Судья, общими для правителя и
подданных были закон Божий, христианская правда и совесть, страх перед
Всевышним. Критически оценивая и переосмысливая реформы Петра I, славянофилы
предосудительно относились к внутреннему переустройству России: "Общество было
взнуздано, затянуто в мундир, причесано, выбрито, одето по указу, расписано по
рангам, действовало по команде - руки по швам". Так был создан, по мнению
создателей теории, механизм "насилования жизни", а император, подменив Бога,
стал верховным владыкой. И поэтому Россия нуждалась в возврате к самобытности, а
политическим идеалом должна была стать "самоуправляющаяся местно земля с
самодержавным царем во главе".
Ничто не страшило славянофилов так, как безверие. Большой укор из уст
славянофилов раздавался в адрес православной церкви, которой предлагалось
оставить отвлеченную догматику учения, наставлений и проповедей и перейти к
практическому осуществлению заповеди о любви к ближнему, формируя чистоту
мировоззрения у людей. Революционный лозунг "Свобода, равенство, братство" не
отвергался славянофилами, как не противоречащий христианскому учению. Не ставили
они своей целью воспитание в своих последователях и враждебного отношения к
науке, к либеральным течениям. Славянофилы были убеждены, что русскому народу
чужды великодержавные притязания, что он далек от стяжательства за счет других
народов, что его самое сокровенное желание - жить во внутреннем и внешнем
спокойствии, кормиться трудом рук своих и укреплять национальные особенности и
традиции. Именно славянофилы возродили термин "святая Русь". Дабы отстоять этот
идеал от искажения и фальсификаций, славянофилы настоятельно требовали не только
крепости убеждений, но и свободы мысли, духа, слова, печати. "Государство не
вправе требовать от общества никакой гражданской доблести, никакой помощи и
содействия, если духовная жизнь общества поражена духовным гнетом". Это подводит
к самой острой проблеме взглядов славянофилов на славянский мир.
На Западе воинствующие противники славянофильства предпринимали значительные
усилия, чтобы выдать их учение как панславистское, то есть несущее в себе
агрессивность. В начале, да и в середине XIX века многие на Западе рассматривали
Россию как страну азиатскую, варварскую, скифскую, и потому не было недостатка в
предложениях о вытеснении русских за Уральский хребет. Запад никогда не. понимал
Россию, и сама мысль, что она может стать цементирующим центром, вызывала
яростный протест.
Успех, достигнутый Россией в войне на Балканах, полагал Скобелев, требовалось
закрепить. Но вот каким способом? Эту головоломку в одиночку разрешить было
невозможно, и Скобелев вступил в переписку с Аксаковым. Обмен посланиями привел
в итоге к личному знакомству, которое переросло в крепкую мужскую дружбу. И не
беда, что "белый генерал" был на добрых двадцать лет моложе своего убеленного
сединами друга, разница в возрасте не в счет, когда речь шла о наболевшем, о
перспективах обустройства России. Для Аксакова этот вопрос, можно утвердительно
сказать, был главным смыслом бытия. "Покуда мы живы, будем работать и
предпринимать такие труды, как будто мы вовсе не должны умирать" - вот принцип,
который он положил в основу своей деятельности.
Можно утвердительно сказать, что под влиянием Аксакова взгляды Скобелева на
славянский мир и место, которое Россия должна занять в нем, обрели стройность и
четкость. Русская идея, в понимании Скобелева, должна работать не только внутри
самой России, но и стать привлекательной для братских народов.
Скобелев выделял особую значимость русского народа в мировой истории, его
нравственное превосходство над теми нациями, которые, казалось, ушли далеко
вперед. Размышления о будущем России навели Скобелева на мысль, что без
поддержки народных масс ни одна даже самая яркая личность не в состоянии решить
не одной задачи даже с самыми радужными перспективами. Скобелев был далек от
идеализации быта и нравов допетровской патриархальной Руси и не отказывался от
восприятия опыта других народов. "...Учиться и заимствовать у них (у Запада. -
Б. К.} все, что можно, - говорил он, - но у себя дома устраиваться, как нам
удобнее". Российское самодержавие, по взглядам Скобелева, нуждалось в изменении,
хотя твердая государственная власть бесспорно признавалась им.
Без труда можно обнаружить сходство взглядов славянофилов и Скобелева в значении
для России Земского собора, крестьянской общины, самоуправления, то есть основ
демократического государства. Нельзя упрекнуть Скобелева в подавлении мысли и
схоластике, когда речь заходила о науке и прогрессе. Но наука и прогресс
воспринимались им не как самоцель, а только в непосредственном служении
человеку. В такой же неразрывной связи рассматривались им и "спасительная сила
просвещения", и "великое дело народного образования".
Гораздо сложнее было его отношение к учению Христа. Не отрицая его в целом, как
уже упоминалось, он выбрал из него рациональное зерно - человеческое братство на
земле. Скобелев был далек от предубеждений, и различия религий славянских
народов не воспринимались им как препятствия к единению.
Очевидно, по совету Аксакова Скобелев стал прощупывать почву в различных
общественных слоях. Поражает интенсивность контактов генерала с людьми, кровно
заинтересованными в преобразованиях. В числе их оказался и П. Л. Лавров. В 1882
году во время пребывания в Париже Скобелев пытался добиться встречи с Лавровым.
Однако теоретик народничества решительно отказался от свидания, сославшись на
то, что ему не о чем говорить с генералом Скобелевым. Оторванный на долгие годы
от Родины, он, по всей видимости, не смог оценить той силы, которую представлял
Скобелев в русском обществе. Не имел он представления и о взглядах Скобелева.
Если в понимании необходимости просвещения в позициях Лаврова и Скобелева
имелись точки соприкосновения, то их взгляды на пути обновления России разделяла
огромная пропасть. Скобелев выражал свои мысли более чем ясно: "Правительство
отжило свой век, но бессильное извне, оно также бессильное и внутри. Что может
его низвергнуть? Конституционалисты? Они слишком слабы. Революционеры? Они также
не имеют корней в широких массах. В России есть только одна организованная сила
- армия, и в ее руках судьба России. Но армия не может подняться только как
масса, а на это ее может двинуть лишь такая личность, которая известна каждому
солдату, которая окружена славой сверхгероя. Но одной популярной личности мало,
нужен лозунг, понятный не только в армии, но и широким массам. Таким лозунгом
может быть только провозглашение войны немцам и объединение славян. Этот лозунг
сделает популярной войну в обществе".
В высказывании сквозил намек на военную диктатуру. Имел ли в виду Скобелев себя,
когда говорил о личности, способной повести армию за собой? Одно можно
утвердительно сказать, что как у военного желание вновь окунуться в сражения
жило в Скобелеве постоянно и об этом он часто говорил в кругу знакомых.
Несостоявшийся визит к Лаврову мало огорчил Скобелева, и он, с присущей ему
настойчивостью, стал добиваться встречи с М. Т. Лорис-Меликовым, бывшим
министром в правление Александра II. Скобелев явно был раздосадован приемом
Александра III и, не сдерживая себя, выплеснул обиду:
- Он меня даже не посадил! Знаете что: дальше так идти нельзя... Все, что вы
прикажете, я буду делать беспрекословно, я пойду на все. Я не сдам корпуса - а
там все млеют, смотря на меня, и пойдут за мной всюду. Я ему устрою так, что
если он придет смотреть 4-й корпус, то на его "здорово, ребята!" будет ответом
гробовое молчание. Я готов на всякие жертвы...
Лорис-Меликов был изрядно напуган такой откровенной и пылкой речью и несколько
позднее записал в своем дневнике, что Скобелев - человек, совершенно лишенный
убеждений, и не в меру подвержен лишь собственным эмоциям и амбициям. Ошибалсятаки
отставной государственный деятель. Скобелев был до чрезвычайности хитер и
расточал весь свой жар, проверяя реакцию на его слова человека, стоявшего у
истоков мысли о конституционном устройстве России. Скобелев прекратил обивать
пороги либералов - их разобщенность и слабость были слишком очевидны.
А вот в среде военачальников Скобелев мог не утруждать себя в выборе слов. В
противоположность Александру III, не имевшему у генералитета особого признания,
Скобелев пользовался у боевых соратников безграничным доверием и авторитетом.
Барон Н. Врангель записал рассказ генерала Дохтурова о товарищеском застолье,
которое он устроил у себя на квартире. Воронцов-Дашков, Черевин, Драгомиров,
Щербатов и другие не могли обойти молчанием военные способности Александра III.
Вспомнили Балканскую кампанию, Рущукский отряд, который едва не погубил
цесаревич; одним словом, отзывы о Хозяине были не особенно лестными.
Присутствующие сошлись на той мысли, что самодержавие роет себе могилу.
Но, пожалуй, резче всего это суждение звучало в устах Скобелева.
- Пусть себе толкуют! - сказал он Дохтурову, когда гости разошлись. - Слыхали
уже эту песнь! А все-таки в конце концов вся их лавочка полетит вверх
тормашками.
- Полетят, полетят, - ответил Дохтуров,- но радоваться этому едва ли приходится.
Что мы с тобой полетим с ними, еще полбеды, а того и смотри, Россия полетит...
- Вздор, - прервал Скобелев, - династии меняются или исчезают, а нации
бессмертны...
Механизм коренных преобразований виделся Скобелеву таким: "В революциях...
стратегическую обстановку подготовляют политики, а нам, военным, в случае чего,
предстоять будет одна тактическая задача. А вопросы тактики... не предрешаются,
а решаются во время самого боя..."
Без сомнения, отзвук подобных высказываний чрезвычайно популярного генерала
доходил до резиденции императора.
С. М. Степняк-Кравчинский писал: "Говорили, что либо в это время или несколько
позднее смелый план дворцовой революции был задуман генералом Скобелевым". Так
высочайшее нравственное мужество и искренняя тревога за судьбу Отечества и
бесспорный всероссийский авторитет "белого генерала" вступили в противоречия, а
следовательно, в незримую борьбу с власть предержащими. М. Вогю дополняет эту
мысль: "Весь обезумевший Петербург только и твердит о нем (о Скобелеве. - Б. К.)
как о искателе с династическими притязаниями". Последние слова экзальтированного
француза далеки от истины, но способность Скобелева возглавить
антиправительственное движение сомнению не подлежит.
В Москве и Петербурге прошел слух, что на коронации Александра III непременно
случится переворот. Возглавит его Скобелев, которому суждено взойти на
российский престол под именем Михаила III. Но среди приглашенных на церемонию
Скобелева не оказалось, и верхи вздохнули с облегчением.
В конце января 1882 года Скобелев приехал в Петербург и принял участие в
торжествах, устроенных по случаю первой годовщины взятия Геок-Тепе. Официальные
власти отмахнулись от действа, а вот соратники Скобелева потрудились на славу и
придали ему головокружительный размах. Завершал торжества банкет. И тут Скобелев
преподнес сюрприз. На банкете присутствовало с десятка два корреспондентов
видных российских и иностранных газет. Они приготовили перья и стали записывать
речь Скобелева.
"Белый генерал" вспомнил славные дела, боевых товарищей, дал оценку совершенному
год назад и, взяв в руки стакан с водой, дабы его слова не отнесли к бреду
пьяного человека, сказал: "...Опыт последних лет убедил нас, что если русский
человек случайно вспомнит, что он благодаря истории все-таки принадлежит к
народу великому и сильному, если, Боже сохрани, тот же человек случайно
вспомнит, что русский народ составляет одну семью с племенем славянским, ныне
терзаемым и попираемым, тогда в среде доморощенных и заграничных иноплеменников
поднимаются вопли негодования, что этот русский человек находится лишь под
влиянием причин ненормальных, под влиянием каких-либо вакханалий... Престранное
это дело, и почему нашим обществом овладевает какая-то странная робость, когда
мы коснемся вопроса для русского сердца вполне законного, являющегося
результатом всей нашей тысячелетней истории". Завершил Скобелев речь такими
словами: "Сердце болезненно щемится. Но великим утешением для нас вера и сила
исторического призвания России".
Скобелев взвешивал каждое слово, будто предугадывая, что обращается заочно к
тем, кто жаждет защиты. Газеты запестрели заголовками "Русский генерал призывает
к единению", "Долой диктат!". Скобелев ратовал за поддержку справедливой борьбы
славянских народов, и если все предыдущие высказывания произносились либо в
кругу друзей, либо содержались в частных письмах, то, по сути, речь стала
публичным осуждением официальной политики по отношению к единоверцам. Резонанс
речи Скобелева как у общественной России, так и за рубежом был огромен. Еще
более откровенен был Скобелев в кулуарных беседах с участниками банкета. Когда
его упрекнули, что он хочет навязать русского царя всем славянским народам, он
ответил, что предлагает "...вольный союз славянских племен, полнейшую автономию
у каждого, одно общее войско, деньги... Управляйся внутри как хочешь..."
Ясно, что такое высказывание напрочь опровергает мнение о Скобелеве как о яром
приверженце панславизма. Подтверждает это и реалистическая оценка раздела
Польши. Скобелев считал его политическим преступлением, а подавление свобод -
братоубийственной резней. Различие религий в его глазах не должно было стать
помехой в сближении польской и русской наций. Такое же сближение представлялось
ему возможным с чехами и словаками. Но и в том, и другом случае на пути к нему
стояли Германия и Австро-Венгрия. Эти европейские монархии, получив изрядное
приращение территорий за счет славян, приложили немалые усилия, чтобы
окончательно стереть национальные особенности народов, населявших их. Скобелев
считал, что Россия вправе потребовать и от немцев, и от австрийцев прекратить
угнетение славян, а в дальнейшем надеялся на то, что русские вырвут единоверцев
из империй зла и насилия. В таком ключе и была произнесена парижская речь.
В столице Франции он оказался далеко не по собственной воле. Реакция императора
на петербургское выступление была однозначной - генерал от инфантерии, очевидно,
запамятовал, что он носит погоны, о политике должны судить политики. Генералу
непростительны вольные высказывания. В Зимнем дворце сочли, что генерал
нуждается в отдыхе, и обязали его взять отпуск с непременным условием провести
его вне России. Но, как показали последующие события, расчет верхов на
благоразумие и молчание Скобелева за границей не оправдался.
Надо ясно представлять ситуацию, в которой оказалась Россия после Берлинского
конгресса. Никто из великих держав с мнением ее не считался. Франция после
поражения во франко-прусской войне была поставлена на колени. Скобелев остро
чувствовал болевые точки как русской, так и французской политики и на свой страх
и риск бросился в омут политических страстей, бушевавших в Париже. Не проходило
дня, чтобы в квартире Скобелева на рю Пентьер не появлялся очередной посетитель,
корреспондент, дипломат или просто частное лицо, пытаясь добиться расположения
"белого генерала" и прощупать его взгляды на взаимоотношения России и Франции. В
официальных французских кругах того времени они расценивались как хрупкие и
замороженные.
Ж. Адам, издательница "Нувель Ревю", доподлинно убедилась в серьезности
намерений генерала посвятить себя делу установления прочных отношений между
государствами и, не скрывая симпатий к Скобелеву, публиковала о нем восторженные
отзывы. Она не удержалась от соблазна и почти целиком опубликовала на страницах
своей газеты беседу Скобелева с сербскими студентами, которые обучались в
Париже. Французская печать окрестила беседу как речь, присовокупив эпитеты
"жаркая, пламенная", и изобразили Скобелева славянским трибуном. А между тем
генерал говорил о наболевшем. "Немецкие штыки направлены в сердце сербского
народа. Вам суждено повернуть их вспять и очистить Балканы от скверны. Россия
когда-нибудь стряхнет с себя спячку и протянет руку помощи. Я же готов хоть
сейчас встать в ваши ряды". Кто-то выкрикнул "ура!", и заключительные слова
Скобелева потонули в громе аплодисментов.
Можно представить, что творилось на душе у императорского посланника в Париже
графа Орлова, когда в его руках оказался номер французской газеты с речью
Скобелева. Он переслал газету в Петербург с препроводительной запиской: "Генерал
не может безнаказанно произносить подобные речи". Из русской столицы в Париж
полетела официальная телеграмма: "Отозвать!" Скобелеву даже предписывался
маршрут, который исключал Берлин. Но он не смог отказаться от возможности
увидеть В. В. Верещагина, в то время находившегося в столице Германии.
По приезде 7 марта 1882 года в Петербург следует объяснение в резиденции
императора. Еще до этого Скобелев побывал у военного министра, который объявил
ему выговор. Но, к удивлению Скобелева, выговор не обрел реальной силы, то есть
не был зафиксирован на бумаге. Существует свидетельство современника, что "этот
выговор был напечатан только в английских газетах". Пресса других стран, в том
числе и России, осталась в неведении.
Свидетелем аудиенции Скобелева у императора оказался лишь один из дежурных
флигель-адъютантов. Слухи, которые поползли по Петербургу сразу же после
разговора, были достаточно противоречивы.
Скобелев в кабинет царя вошел якобы со словами: "Несу повинную голову, русское
сердце заговорило". Начало разговора не предвещало Скобелеву ничего хорошего,
поскольку тот посмел вторгнуться в область недозволенного и выступал с
заявлениями от имени России, народа, чего ему никто не поручал. Императору и
хотелось бы рубануть сплеча и обрушить весь гнев на непокорного генерала, но
Скобелев был нужен России (так ответил Александр III Александру Баттенбергу на
просьбу дать разрешение Скобелеву на выезд в Болгарию и занять пост военного
министра), поэтому вторая часть беседы проходила в отечески-назидательном тоне.
Не остались без последствий и те усилия, которые предприняли близкие к
Александру III люди - граф Н. П. Игнатьев, М. Н. Катков, чтобы сгладить у
императора неприятный осадок от парижской речи Скобелева. Так или иначе, слухи о
непомерном разносе, который учинил император "белому генералу", вызывают
сомнения. Да и мог ли Александр III все два часа, которые длилась беседа,
распекать Скобелева? По-видимому, собеседники успели выяснить многое, иначе
Скобелев бы не вышел из кабинета "веселый и довольный", сказав Гирсу (министру
финансов. - Б. К.), что государь задал ему "порядочную головомойку". А. Витмер
считал, что талантливый честолюбец смог заразить миролюбивого государя своими
взглядами на внешнюю политику.
Для сближения с Францией, о чем мечтал Скобелев, понадобились годы.
И все же настал тот момент, когда две державы установили прочные союзнические
отношения. Но Скобелеву не суждено было стать этому свидетелем. 21 апреля 1882
года он вновь удостоился короткой беседы с императором на официальном
представлении, а 22 апреля отбыл в штаб корпуса в Минск. Почти следом княгиня
Белосельская-Белозерская, сестра Скобелева, отправила письмо, в котором были и
такие строки: "Его Величество говорил о тебе с большим уважением... Император
сказал более чем ясно, что он рад всегда тебя видеть, когда ты этого захочешь".
И если дни, проведенные в Петербурге, ободрили, то возвращение в Минск радости
не принесло. Мечта иметь свой семейный очаг была близка и осуществима. Екатерина
Александровна Головкина - незнатная, но обаятельная и интеллигентная девушка
вызвала у Скобелева искреннее, доброе чувство, несхожее с мимолетными
увлечениями. Оно нуждалось в ответе искреннем и душевном. Но это были годы,
когда вихрь эмансипации ворвался в Россию, изломав и искалечив немало юных
судеб. Мечты о равенстве, желание властвовать над представителями сильного пола,
вызывая в них муки и страдания, порождали безмерный эгоизм. Строки одного из
писем Е. А. Головкиной в достаточной мере подтверждают это: "Михаил
Дмитриевич... я сознаю, что идя рука об руку с вами, я могу быть полезным
человеком, а не слабым существом. Дайте мне право над вами, полное, бесконечное,
я дам вам счастье..." Как тут не воспользоваться пословицей "Ты мне - я тебе"?
Да разве Скобелев, горячо любя, был способен на расчет, а тем более на сделку?!
Конечно, нет! Попытайся Катя Головкина хоть на толику проникнуть в душу Михаила
Дмитриевича, отбросить кривотолки и сплетни, которыми был окружен почитатель ее
красоты, и все сложилось бы по-иному. Увы, Господь обошел девицу
чувствительностью и той исконной добротой, которой славилась русская женщина,
она не способна была оценить величие души человека, который уже при жизни стал
принадлежать Истории. Возможность сохранить его существовала, но Катя Головкина
так и не сумела наступить на горло собственной гордыне и предоставила судьбе
рассудить, кто прав, а кто виноват в разрыве. Скобелев захандрил, стал
раздражительным, и чтобы облегчить груз переживаний, весь ушел в служебные дела.
Командир IV корпуса был одним из первых военных, кто засел за письменный стол,
чтобы обобщить и закрепить уроки прошедшей войны и создать базу для подлинной
боевой учебы.
Скобелев был беспощаден к тем, кто превращал ее в муштру. Наступление и оборона,
рассыпной строй и устройство траншей, маршевая выучка - ни один вид боевой
деятельности не проходил мимо внимания Скобелева. Военные теоретики явно
запаздывали с написанием уставов, и командиру корпуса приходилось собственными
распоряжениями устранять эти пробелы. Маневры, походы, учения, стрельбы,
ежедневные занятия и на каждом - личное присутствие, личный пример, граничащий
порой с напрасным риском. "Я почитаю за величайший талант того, кто возможно
меньше жертвует людьми. К самому же себе отношусь так, как и к тем, кто
проливает кровь".
Корпусные маневры в Могилевской губернии вылились во всенародную демонстрацию
любви к Скобелеву. В Могилеве, где стояла 16-я дивизия, ему была устроена
восторженная встреча. Скобелев въехал в город поздно вечером. На улицах,
освещенных факелами, находились толпы людей, войска были построены шпалерами.
Выйдя из экипажа, генерал пошел с непокрытой головой по улицам, запруженным
людьми. В Бобруйске католический каноник Сенчиковский пригласил Скобелева в
костел. Генерал вошел в него под песнопение. Вся служба прошла на русском языке.
Православное духовенство устроило в честь Скобелева не менее торжественный
молебен. Такое могло кому угодно вскружить голову...
Но мало кому было известно о душевной драме генерала. Скобелев держал
переживания в себе и не делился ими даже с самыми близкими людьми. Но нет-нет в
его высказывания врывались пессимистические нотки о недолговечности жизни.
Неожиданно для родных Скобелев стал продавать ценные бумаги, золото,
недвижимость. Сумма, которую получил Скобелев и передал И. И. Маслову,
управляющими делами, приближалась к миллиону рублей. Что собирался делать с
этими деньгами Скобелев, так и осталось неизвестным. Тогда же он составил
завещание, по которому Спасское отдавалось в распоряжение инвалидов войн. Время
шло, но эффект петербургской и парижской речей продолжал свое воздействие на
умы.
Это было знамя борьбы против внутреннего и внешнего подавления славянских
народов. "Славянским Гарибальди" называли Скобелева, часто произносившего строфы
из стихотворения Хомякова "Орел":
Их час придет:
Окрепнут крылья,
Младые когти подрастут,
Вскричат орлы - и цепь насилья
Железным клювом расклюют...
"И это будет, будет непременно, - добавлял Скобелев, - когда у нас будет
настолько много "пищи сил духовных", что мы будем в состоянии поделиться с ними
ею; а во-вторых, когда "свободы нашей яркий свет" действительно будет ярок и
целому миру ведом... А до тех пор надо надеяться, верить, не опускать голову и
не терять своего сродства с народом, сознания своей национальности". Между тем в
огромной почте Скобелева все чаще и чаще стали появляться письма с анонимными
угрозами. Из какого лагеря они исходили, так и осталось загадкой.
"Ради Бога, береги себя, - обращалась к Михаилу Дмитрие
...Закладка в соц.сетях
