Жанр: Мемуары
Скобелев
...х войск не остановилось, но военные
действия прекратились. Ближе всех к Стамбулу оказался отряд Скобелева, занявший
небольшой городок Сан-Стефано[50 - Сан-Стефано - ныне город Ешилькёй.] и
вышедший к берегам Эгейского моря в районе Деде-Акау, в двенадцати километрах от
столицы Турции.
Здесь мы подошли к ключевому моменту, который задолго до завершения войны стал
предметом горячего обсуждения россиян. Освобождение Царьграда от мусульманского
владычества во все времена было заветной целью славян, и многие тогда считали,
что взятие Константинополя - исторический момент, дарованный России самим Богом.
Однако вопрос на поверку оказался значительно сложнее, чем предполагала большая
часть российского общества.
Английская королева Виктория, предвидя возможный исход кампании не в пользу
турок, настаивала на заблаговременной концентрации значительных военных сил на
Балканах и заявляла, что отречется от престола, если русские войдут в Стамбул.
Родство с российским императором (великая княжна Мария Александровна была
замужем за сыном королевы герцогом Эдинбургским) в расчет не шло, и, по
выражению государя, тон высказываний английской королевы по поводу успехов
русского оружия на Балканах напоминал брань базарной торговки. Но явно не в
угоду родственнице, а принимая во внимание здравый смысл, царь еще в самом
начале войны категорически отверг мысль о взятии Стамбула. Перед отъездом из
действующей армии Александр II, дабы остудить желание Николая Николаевича и
генералов, сочувственно относившихся к идее захвата столицы Турции, сказал:
"Константинополь - это новая война". И все-таки соблазн был неимоверно велик.
Скобелев был просто вне себя от медлительности в решении этого вопроса. "Смею
думать, - писал Скобелев великому князю, - что в настоящую минуту между нами и
Константинополем нет серьезных преград... Это сознают наши враги... Заключаю:
при большей энергии со стороны нашего посла господствующее влияние должно по
силе вещей принадлежать России, и весьма прискорбно, что столь могучий фактор,
как присутствие в Адрианополе действующей армии и возможность... и теперь еще
занять с бою столицу Турции, ...слишком мало принимается в расчет нашей
дипломатией".
Но здесь в дело вмешались именно дипломаты. Враждебно настроенные по отношению к
России, великие державы Англия и Австро-Венгрия пытались оказать давление на
Россию и поддержать Турцию. Англия подталкивала Австро-Венгрию к проведению
мобилизации. Опасаясь захвата Стамбула, английское правительство послало к
Дарданеллам флот, которому после непродолжительных колебаний султана разрешено
было войти в Мраморное море. Одновременно основные силы английского флота стали
концентрироваться у острова Мальта.
Такая позиция Англии не сулила России ничего хорошего. Из морских далей подул
ветер новой войны, войны в европейском масштабе, для ведения которой не было ни
средств, ни сил. Русско-турецкая война истощила как материальные, так и
моральные возможности государства.
Небольшому, ничем не примечательному городку Сан-Стефано суждено было стать
местом подписания договора. Доселе спокойная жизнь города была нарушена
появлением в нем большого количества высокопоставленных чинов, как военных, так
и цивильных. Следом за ними потянулись актеры и певички с многоязыким
репертуаром: в короткий срок Сан-Стефано превратился в маленький Париж.
Раздавались и такие куплеты с намеком на Скобелева:
Хочу спросить вас, белый генерал,
Не правда ли,
Что вы герой войны?
В ответ Скобелев сочинил шутливое четверостишие:
Мадам, я вам сказать обязан:
Я не герой, я не герой.
К тому же я любовью связан
Совсем с другой, совсем с другой.
Но шумное веселье с трудом скрывало озабоченность. Отдых, которого все так долго
ждали, был нервным, напряженным.
Человек до мозга костей военный, Скобелев, как и многие другие, с кем он прошел
всю войну, не чувствовал морального удовлетворения от победы. Он прекрасно
понимал, что остановка русских войск у стен Стамбула, затянувшаяся
дипломатическая игра не предвещают ничего хорошего России, а тем более Болгарии.
Против России складывался фронт враждебных государств, которые были недовольны
условиями Сан-Стефанского мирного договора и добивались их пересмотра.
Обескровленная только что закончившейся войной, Россия не могла вступить в новую
войну с более серьезными противниками, чем Турция, и поэтому царь был вынужден
согласиться с мнением Д. А. Милютина и Н. Н. Обручева о необходимости скорейшего
заключения мира.
Наконец, 19 февраля 1878 года графом Н. П. Игнатьевым, русским послом в
Стамбуле, был подписан прелиминарный договор. Согласно прелиминарию Сербия,
Черногория и Румыния признавались независимыми государствами. Босния и
Герцеговина получали автономию. Болгария также становилась автономным
княжеством, в состав которого входила Македония. По договору она обязывалась
платить дань Турции. Россия получала триста десять миллионов рублей контрибуции.
Тысяча сто миллионов рублей заменялись уступкой Турцией Тульчинского санджака,
который Россия передавала Румынии, получая от нее взамен южную часть Бессарабии.
На Кавказе к России присоединялись крепости Ардаган, Каре, Батум и Баязет.
Скобелев ждал от Сан-Стефанского договора большего, но он понимал, что сделан
принципиально важный шаг.
Несмотря на то, что договор в полной мере не оправдывал расчетов русского
правительства и балканских народов, значение его велико. Особенно для Болгарии,
которая после пятивекового турецкого господства становилась, правда с
ограничениями, самостоятельным государством. Однако, как показали дальнейшие
события, даже в таком виде мирный договор вызвал гневную реакцию Англии и
Австрии. Ни одна из этих стран не желала допустить образования сильного
славянского государства, каким могла стать Болгария. Не осталась в стороне в
своем стремлении оторвать лакомый кусок и Германия.
Итоги войны
Русское общество, задолго до того как историки засели за обработку материалов и
описание войны с Турцией, сошлось в главном: все усилия, затраченные Россией на
подготовку боеспособной армии, и финансовые расходы на ведение войны оказались
не напрасными, единоверцы получили долгожданную свободу из рук русских солдат и
офицеров. Реформы организационные, технические, моральные доказали свою
жизнеспособность. Русские военные убедили мир, что не даром едят народный хлеб и
готовы жертвенно служить Отечеству!
В боях и сражениях держала экзамен целая система взглядов на обучение войск, на
управление ими, на способы и приемы ведения боевых действий и их боевого
обеспечения. Какие обретения обогатили военное искусство как науку? Прежде всего
руководимые Н. Н. Обручевым штабисты сумели убедить высшее руководство
государства и армии в необходимости глубокой разработки плана кампании. Не
станем осуждать их, не все безоговорочно укладывалось в его прокрустово ложе, да
и сиятельные исполнители, как показало время, оказались не на высоте положения и
вносили чересчур опрометчивые коррективы. И все же план, даже такой
небезгрешный, действовал. Напомним о его масштабе - одновременно с военными
действиями на Дунае война шла и на Кавказе, не позволяя туркам маневрировать
силами. Турецкое командование так и не сумело противопоставить этому плану
ничего более эффектного. Отдельные успехи турок можно приписать лишь просчетам
русского генералитета. Но то, что из его состава по ходу войны исчезали
бездарные военачальники, свидетельствовало - уроки поражений не проходили
бесследно.
Ни одна война XIX столетия не дала столь обильной пищи для размышлений многим
военным деятелям различных государств, как эта война. Пороги штаба Дунайской
армии Обивали соглядатаи, военные агенты, корреспонденты со всей Европы и даже
Америки. Их донесения и сообщения материализовывались не только в знаках на
топографических картах, но ложились в основу политики и заметно влияли на
военное мышление. Ведь поля сражений в Болгарии внесли много новшеств в
стратегию, тактику, стали проверкой качества вооружений. Турецкая техника явно
сплоховала в войне, а вот крупповские пушки и английские ружья нанесли немало
потерь русской армии.
В соперничестве двух военных стратегий наступательная, присущая русским,
одержала верх над оборонительной, которую исповедовало турецкое командование.
Традиции русской армии благодаря генералам Н. Н. Обручеву, М. Д. Скобелеву, М.
И. Драгомирову, П. П. Карцеву получили дальнейшее развитие. Никакие клятвы и
призывы на помощь Аллаха не остановили русские войска при переправе через Дунай.
Организация ее и по сей день считается классической и вошла во все учебники
военной истории. Неимоверная стужа, глубокий снег и пронизывающий ветер не стали
преградой для русских солдат при переходе через Балканы. Какая еще армии была
способна совершить подобное?! Под силу русским войскам было бы и взятие
Стамбула. Доказательств тому их безудержный, скоростной рывок к Царьграду. Форма
параллельного преследования - одна из тактических находок русского командования.
Но истинной находкой для реализации его планов стал человеческий материал -
русский солдат. Он заявил о себе в полный голос и в итоге по всем статьям
превзошел хваленых янычар, взращенных английскими и немецкими офицерами.
"Солдатская тактика" прочно заняла место среди тактических приемов Балканской
войны. Впервые в практике наступательных действий применялись перебежки и
рассыпной строй. Огонь артиллерии и винтовок поддерживал наступление. Позднее
опыт русско-турецкой войны вошел во многие наставления и уставы. Не пренебрегали
им и армии Запада. Примером тому может служить германский пехотный устав 1888
года, в значительной мере воплотивший в себе боевые достижения русских войск на
полях сражений на Балканах. Однако любые планы, даже самые гениальные, остались
бы нереализованными, если бы не опирались на мужество и разум российского воина.
Чудеса героизма зиждились на твердом сознании праведности творимого. Выражение:
"Никто больше любви не имеет, как тот, кто положит душу за други своя" -
применительно к каждому, кто с оружием в руках отстаивал свободу единоверцев.
В оценке русской армии, которую давали иностранные военные наблюдатели и
корреспонденты как западных, так и русских газет, преобладала мысль: армия
выручила Россию, героем оказался все тот же народ, в силах и духе которого так
часто сомневались, нигде не было армии трезвее, трудолюбивее и честнее. И такая
оценка справедлива.
Война стала испытанием профессионализма командного состава русской армии во всех
его звеньях. Однако на конечном итоге сказалось не умение высшего командования
принимать целесообразные решения и управлять войсками, а частная инициатива и
воинское мастерство среднего командного состава. Несмываемыми пятнами позора
лежат на представителях высшего командования кровавые неудачи русской армии,
напрасная гибель тысяч простых солдат. В этой среде с пренебрежением относились
к изучению теории военного дела и не желали считаться с велением времени, а за
кичливостью и высокомерием надежно скрывали глупость и ханжество. Россия
негодовала. Редкий разговор обходился без упоминания имен генералов, отяготивших
свою совесть бесчисленными потерями. Доставалось и сиятельным особам. Государя в
разговорах щадили, но его упрекали в мягкотелости. Ведь никто из гореполководцев
не испытал на себе его гнев и не был привлечен к ответственности.
Россия ликовала, когда удальцы из дивизии М. И. Драгомирова зацепились за берег,
а затем обеспечили переправу всей русской армии через Дунай. Россия восторженно
встретила взятие Ловчи, падение Плевны. Рядом с названием этих городов особенно
часто упоминалась фамилия М. Д. Скобелева. Имя "белого генерала", имена
генералов П. П. Карцева, И. В. Гурко зазвучали с особой патетической силой при
известии о зимнем переходе армии через Балканы. Казалось, сам Суворов
благословил этих военачальников на подвиг, достойный генералиссимуса. Россия
вздохнула с облегчением, когда завершилась героическая эпопея. И последнюю точку
в ней поставил всеобщий народный любимец - генерал-лейтенант М. Д. Скобелев.
Балканская война высветила и блистательно огранила военный талант Скобелева,
возвысила его личность. Из ее сражений он вышел сформировавшимся полководцем,
добившимся признания своей деятельности не путем интриг или чьего-либо
содействия, а лишь благодаря собственным заслугам. Скобелев стал видным
военачальником потому, что умел точно и масштабно оценивать изменения,
совершавшиеся не только в армии, но и в общей обстановке, внедрял новаторские
способы руководства войсками с учетом новых условий войны.
От сражения к сражению росла уверенность Скобелева в себе. Он критически
оценивал ход того или иного боя и в очередном исправлял явные ошибки. Конечно,
влияние наполеоновских принципов ведения боевых действий заметно сказывалось, но
они так и не стали догмой. Например, Скобелев стремился добиться реального
соотношения сил между наступавшими и оборонявшимися и настаивал, чтобы это
соотношение было с преимуществом не менее чем в два раза, чтобы войска вводились
в бой планомерно, сохранив для решающего момента боеспособность. Но если эти
положения вошли в военные учебники, то высказывание Скобелева: "На войне
нравственный элемент относится к физическому, как 3:1" осталось во многом
нереализованным.
...На войне между частями, расположенными порой на значительном удалении друг от
друга, существует незримая связь. Когда на Кавказе русские войска взяли турецкую
крепость Каре, то в Дунайской армии не было человека, который бы не отзывался с
восторгом об этом событии. Скобелев, как тонкий дипломат и психолог, приказал
соорудить плакат: "Каре пал" и выставил его на обозрение турок. Знайте, мол, то
же ждет и Ловчу, Плевну... И когда он вел за собой войска на ловченские и
плевненские редуты, то был убежден, что его неудача будет огорчительной для всей
армии, а успех окрылит. Взяв на себя ответственность за принятое решение,
Скобелев не шарахался из стороны в сторону. А ведь ему не единожды приходилось
слышать упреки: нарушил, погубил, вовремя не донес и т. п. Своеволие Скобелева
было оправдано глубоким расчетом, инициатива подкреплена уверенностью в
подчиненных. И они не подводили "белого генерала".
Да, действительно, в стремительных и захватывающих атаках Скобелев чувствовал
себя как рыба в воде. Но и нудные окопные будни генерал своей неиссякаемой
выдумкой разнообразил настолько, что приводил в удивление и своих и чужих.
Генерал точно знал, где ему требуется быть лично, а куда направить надежного
исполнителя. Между тем о месте командира в бою накануне Балканской кампании в
военных кругах шли жаркие споры. Скобелев и тут вставил свое слово. Драгомиров
по-дружески журил ученика за прыть, но должен был признать его правоту - место
командира там, где решается судьба сражения. И в самом начале войны и Драгомиров
и Скобелев зачастую ставили свою жизнь вровень с солдатской.
Правильно это или неправильно, рассудило время. Однако в то время и Скобелев и
Драгомиров, хотя и в высоких чинах, были всего лишь исполнителями. Едва Скобелев
оказывался в роли начальника и выполнял самостоятельные задачи, такие как
оборона обширного участка под Плевной или Шейновское сражение, никто в первых
рядах генерала не видел. Хотя, по его собственным словам, ему стоило большого
труда сдерживать себя.
Свои приказания Скобелев отдавал на языке, понятном и офицерам и солдатам. За
каждым словом стояло твердое убеждение и сознание того, что любая недомолвка или
неточность - прямой путь к поражению и напрасной гибели людей. По оценке
военного теоретика А. Зайончковского, Скобелев привил войскам свои взгляды и
приучил их действовать по-своему.
Уж чего не мог терпеть Скобелев, так это одергивающего окрика: "Не рассуждать!"
Он высоко ценил солдатскую мудрость, их верность и любил повторять: "Верьте мне,
ребята, как я вам верю".
Осталось неизвестным, кто первым назвал Скобелева народным полководцем. Может
быть, произнес эти слова один из солдат, вышедший целым и невредимым из пекла
Плевненских сражений. Может быть, они принадлежали офицеру, которого генерал
сильно пожурил за обычную человеческую слабость, а потом встал рядом с ним и
пошел в атаку. Может быть, Скобелева назвал так кто-нибудь из донцов, с которыми
он успешно соперничал в лихости. Не исключено, что промолвила эти слова сестра
милосердия, имевшая возможность наблюдать, с каким неподдельным состраданием и
участием относился "белый генерал" к искалеченным воинам. Тысячеустая молва
подхватила эти слова и разнесла их по всей России. О Скобелеве слагались
легенды. В сознании русского народа складывался образ генерала-богатыря,
генерала-рыцаря, заговоренного от смерти и дарующего людям счастливую жизнь. А
кто на Руси о ней не мечтал?!
Русский человек редко ошибался и готов был отбрить всякого, кто пытался
приписать победы Скобелева только одной удаче. Несомненно, генералу
сопутствовала и удача (к слову, победы Суворова недоброжелатели тоже расценивали
как случайные), но к ней не примешивался авантюризм или необдуманность. В народе
с горечью вздыхали: дай царь возможность Скобелеву проявить свои таланты в
начале войны, как знать, может быть, и весь ход военных действий сложился бы
иначе. "Позвольте, - говорили люди, защищая доброе имя белого генерала, -
допустим, Скобелев не проявил себя в войне как гениальный полководец, но ведь он
- герой!" Эту фразу необходимо дополнить: болгарский народ наряду с русским
причислил Скобелева к сонму национальных героев. Очернителям заслуг Скобелева в
ответ на такую общеславянскую признательность крыть было нечем.
Большинство иностранных корреспондентов, освещавших ход кампании на Балканах,
трудно заподозрить в симпатиях к России. Однако сообщения, где упоминалось имя
Скобелева, были на редкость единодушными. По военным дарованиям иностранцы
ставили Скобелева в один ряд с Наполеоном, Веллингтоном, Грантом, Мольтке.
А что же думал о войне сам генерал? Один из первых исследователей деятельности
М. Д. Скобелева, Д. Д. Кашкаров считал, что Скобелев любил войну, как специалист
любит свое дело, был поэтом и энтузиастом войны. С его легкой руки, это мнение
прочно отложилось в памяти людей, которым не пришлось воевать бок о бок со
Скобелевым. Что греха таить, многим поведение Скобелева в бою казалось
картинным, лишенным здравого смысла. Сам генерал брезговал вступать в полемику
по этому поводу. Но вот его запись в дневнике, сделанная в 1875 году, в
Туркестане: "Избегать поэзии на войне". Нет, он не лубочный герой, и не вина
Скобелева, что многие его высказывания, поступки на миру представлялись словно в
кривом зеркале. Даже слезы, которые проливал генерал на панихидах по павшим,
недруги называли "крокодильими".
Пренебрежение к солдатским жизням, вранье бесили Скобелева. Кто-то из генералов
однажды заметил по поводу больших потерь под Плевной: "Лес рубят - щепки летят".
Скобелев парировал: "Конечно, раз начав войну, нечего уже толковать о
гуманности... Но для меня в каждой этой щепке человеческая жизнь с ее
страданиями и земными заботами". Скобелеву сведения об убитых и раненых -
непременные подробности даже самых блестящих реляций - несли бессонные ночи,
глубокие внутренние мучения и христианское покаяние. Искренностью и трагедией
веет от его слов: "Полководец должен испытывать укор совести, ведя людей на
убой".
Мы знаем, с какой настойчивостью Скобелев пытался овладеть теорией военного
искусства. Заглядывая в далекое прошлое, сопоставляя его с днем сегодняшним и
предрекая будущее, Скобелев отчетливо представлял природу войн. Как наказ
потомкам звучит заключение, сделанное им: "Война извинительна, когда я защищаю
себя и своих... Подло и постыдно начинать войну так себе... Черными пятнами на
королях и императорах лежат войны, предпринятые из честолюбия, из хищничества,
из династических интересов". Война - это кровавое представление, театр трагедии,
только на месте спектаклей со многими действующими лицами - сражения, где в
качестве режиссеров выступают полководцы. Как и в искусстве, есть талантливые и
не обладающие этим даром. Сражениям в режиссуре Скобелева неизменно
сопутствовала удача, и лишь потому, что полководец, прежде чем стать таковым,
выступал простым исполнителем на второстепенных ролях.
Редко на долю одного человека выпадает столько невзгод, сколько пришлось
пережить Скобелеву за девять месяцев войны. Срок для мирного бытия - небольшой.
Но война делает время драгоценным, и первая секунда пребывания на передовой
могла вполне стать последней. Со Скобелевым этого, к счастью, не произошло. Но
"белый генерал" оказался в таком противоречивом жизненном клубке, что, казалось,
распутать его никогда не суждено. С одной стороны, Скобелева окружали соратники,
друзья, без которых были бы немыслимы его победы. С другой - находился мелочный,
завистливый мирок, в котором на "белого генерала" смотрели как на пугало,
представлявшее угрозу мерному ходу событий. Что же противопоставил Скобелев
интригам и ненависти? Настойчивый труд и требовательность к себе. Современники
оставили нам рассказы об удивительной работоспособности Скобелева. В дни
сражений он не ложился спать сутками и был вездесущ, на забывая при этом сделать
отметину в памяти, с тем чтобы вписать в реляцию имена особо отличившихся солдат
и офицеров.
Каким бы ни был его личный вклад в сражение, Скобелев никогда не стремился
возвеличивать свои заслуги и сильно негодовал, когда кто-нибудь из
корреспондентов приписывал все успехи только ему одному. Он требовал, чтобы
действия всех участников сражений получали справедливую оценку.
Так как за войну полагались отличия, то зачастую менее всего сделавший для
победы не упускал возможности приписать себе больше заслуг и каким-либо
ненавязчивым способом превратить свою незаметную фигуру в личность, один жест
или слово которой изменяли ход сражения. Таких деятелей "от бумажных побед" в
русско-турецкой войне было предостаточно, и поэтому на фоне самовоспевающих
донесений заметно выделяются реляции Скобелева, считавшего своим долгом показать
заслуги своих подчиненных.
Скобелев не единожды слышал упреки по поводу щедрости и настойчивости, с которой
он выбивал награды и поощрения. Но генерал был неумолим, когда сталкивался с
разгильдяйством, с трусостью. В одном из боев за Зеленые горы две роты
Казанского полка дрогнули и стали отступать. Скобелев тут же, на поле боя,
отстранил ротных от должностей. Дальнейшая судьба этих командиров неизвестна, а
вот для других офицеров этом случай стал доброй наукой.
Ни к чему не относился Скобелев с таким вниманием, как к подготовке офицерского
состава. Требуя от офицеров знаний, храбрости, исполнительности и инициативы, он
стремился развивать в них эти качества. Доступность Скобелева была общеизвестна,
и находились такие командиры, которые, пользуясь ею, пытались завоевать доверие
генерала, поливая грязью товарищей. Скобелев относился с презрением к таким
офицерам и говорил: "Я их слушаю поневоле, ушей не заткнешь, но в уме своем в
графе против их фамилий ставлю аттестацию "подлец и дурак". Подлец потому, что
клевещет про других и, главное, про своих товарищей, дурак потому, что передает
мне это, точно у меня самого нет глаз во лбу, точно я не могу отличить
порядочного человека от негодяя".
В кровавых сражениях характер Скобелева не ожесточился, не очерствел. Однажды
Скобелев под горячую руку прилюдно жестоко обругал майора Углицкого полка. Вас.
Ив. Немирович-Данченко, ставший свидетелем этого разноса, к сожалению, фамилию
офицера упустил. А далее произошло следующее. Скобелев, поостыв, разобрался и
вынужден был признаться писателю, что отругал майора напрасно. Скобелев собрал
офицеров полка, публично извинился за нанесенную обиду, протянул руку и обнял
майора. Удивлению проштрафившегося не было предела. Такое разве забудется!
Скобелев серьезно опасался, что с прекращением военных действий исчезнет
войсковая памятливость, боевое куначество, уважение друг к другу. "То, что
приобретено кровью, не должно быть растрачено", - заклинал Скобелев. И когда он
узнал, что на банкете владимирцев первым прозвучал тост за ратных товарищей 30-й
пехотной дивизии, был глубоко тронут.
Вот еще несколько штрихов к портрету "белого генерала". В пору русско-турецкой
войны Скобелеву было тридцать четыре года. К людям в таком возрасте, носившим
штатское платье, в России обращались со словами "молодой человек".
Париж и великосветский пансион Жирарде занозой сидели в Скобелеве. Матушка,
Ольга Николаевна, зная пристрастие сына к дорогим французским духам, неизменно
укладывала в багаж коробку с изящными флаконами и везла с собой запас форменной
одежды. И вот представьте, что перед началом сражения перед подчиненными
является не начальник, а этакий франт, одетый с иголочки, а запах духов,
исходящий от него, перебивает пороховую гарь.
Бой отгремел. Войска расположились на отдых. Скобелев, которому хлебосольство
досталось в наследство от родителей, дает обед и внезапно обнаруживает, что за
столом собралось тринадцать человек. "Чертова дюжина"! - кричит генерал и почти
насильно втаскивает за стол первого попавшегося. "Уф!" - облегченно вздыхает он,
и трапеза, набирая обороты, закономерно перерастает в шумную пирушку.
Из сонма корреспондентов, вившихся вокруг него словно ужи, Скобелев без труда
находил борзописца, которому было безразлично, что описывать: бал либо сражение.
"К слову, - говорил Скобелев, вспоминая изречения Веллингтона, - ни то, ни
другое правдиво описать невозможно". С этого момента незадачливый писака попадал
в сети, ловко расставленные собеседником. Убеждать Скобелев умел. Он затевал
разговор то о переселении душ, то внезапно переходил к Лермонтову:
В минуту жизни трудную
Теснится в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Заканчивался такой мистический экскурс неизменным предложением совершить
п
...Закладка в соц.сетях
