По следам легенды

страница №3

...ул жандарм. Он испуганно осматривался — к
Локоте подходили рабочие, иные из них были в крови раненых товарищей,
которых выносили с площади. Локоту увели под усиленной охраной.
— А где тот, Олекса? — спросил офицер у агента. Шпик вытирал
окровавленное лицо большим клетчатым платком.
— Где-то здесь, — пробормотал неопределенно.
Но Мирослава, другие рабочие уже оторвали Олексу от Гинцяка, помогли
ему выбраться с площади. Олекса и Мирослава держали путь к городской
окраине, куда жандармы и шпики боялись соваться. Они долго блуждали по
узким улочкам. Быстро темнело, город будто вымер: эхо выстрелов разнеслось
повсюду, кого они разгневали, а иных и испугали. Буквально на следующий
день о расстреле демонстрации в Хусте узнает весь край, и тысячи людей
выйдут со знаменами на улицы и площади. Но это будет завтра, а сейчас
Олексу надо было укрыть от жандармов, и Мирослава торопливо вела его
подальше от центра, в глубь рабочего предместья. Наконец она остановилась
у неприметного, укрывшегося садом домика, осмотрелась, открыла калитку.
Хозяин встретил их у порога.
— Кого бог послал? — спросил хмуро.
— Племянница ваша из Ужгорода, неужели не узнали? — Мирослава подошла
поближе, чтобы он мог рассмотреть ее.
— И без предупреждения... — осуждающе проговорил хозяин. — А если
бы...
— Не было времени упреждать. Вон все как повернулось.
— Проходите в хату.
Старенькая керосиновая лампа вырывала у темноты стол, кровать с
пышными подушками, лавку, застеленную домашней выделки многоцветной
дорожкой. Хозяйка, видно, привыкшая к неожиданным гостям, сноровисто
собирала ужин.
— Как там? — спросил хозяин. — Мне комитет не разрешил на
демонстрацию идти, чтоб, значит, не расконспирироваться. Приказали дома
быть, как чувствовали, что здесь понадоблюсь. А выстрелы слышал.
— Убили Гинцяка, — почти со слезами ответила Мирослава. Ее бил
нервный озноб.
— Заплатят они еще за это, — хозяин сжал тяжелые кулаки, положил их
на стол.
В окошко тихо стукнули, и хозяин вышел на улицу. Он отсутствовал
недолго, почти сразу же возвратился.
В ответ на вопрошающий взгляд Мирославы сказал:
— Свой... Предупредил, что похороны Гинцяка будут завтра.
— А что с Локотой? — с тревогой спросил Олекса.
— Увезли... Похватали многих жандармы.
Мирослава настойчиво проговорила:
— Олексо! Тебе не следует идти на похороны Гинцяка. Это все равно что
подойти к жандармам и сказать: Вот он, я. Забирайте.
— Не отговаривай, — возмутился Олекса. — Разве сейчас время
прятаться?
— Смотри, — Мирослава достала из кармана пистолет, который успел ей
на ходу передать парень, сбивший с ног шпика. — Из него тебя хотели
убить...
— Завтра весь рабочий люд на улицы Хуста выйдет, — сказал хозяин. —
Любили у нас Гинцяка, уважали. Учиться хлопец мечтал...
Он словно бы и не возражал Мирославе, но явно одобрял намерение
Олексы быть на похоронах молодого рабочего.
— Как ты не поймешь, — с болью произнес Олекса, — что не смогу я
отсиживаться в безопасном месте, погиб ведь наш товарищ! Давай не будем
больше об этом, — он не хотел продолжать разговор.
— Тогда возьми, — Мирослава протянула Олексе пистолет.
— Зачем? Пока наше оружие — слово и гнев... А пистолет... это
потом... когда не будет другого выхода. Ложилась бы ты спать, день завтра
будет трудный.
Мирослава, не раздеваясь, прилегла на кровати, с нежностью посмотрела
долгим взглядом на Олексу. Он сидел у стола, опустив сжатые ладони на
чисто выскобленные доски. Сидел и думал о том, что надо достойно провести
в последний путь боевого товарища.
...По улицам Хуста шла траурная процессия. Рабочие несли гроб,
укрытый красным знаменем. Оркестры играли траурные марши. Весь рабочий
Хуст вышел на улицы. Работа всех предприятий остановилась. Бесконечное
шествие закрыло проезд по улицам бричкам, автомашинам. К окнам учреждений
прилипли барышни и чиновники.
— Кого хоронят?
— Какого-то Мыколу Гинцяка... Того, что в забастовку убили...
Поддерживая вдову, шел в первых рядах за гробом Олекса. Рядом с ним —
Мирослава со своими друзьями, они зорко всматривались в людей.
Чиновники в окнах переговаривались:
— Хотя б скорее закопали... Страшно...

— Закопают, но нам припомнят...
— А жандармы зачем?
На углах и перекрестках маячили полицейские, жандармы. И
чувствовалось, стоит им сделать лишнее движение — сметут их, растопчут.
— Всех не перебьешь. Видите, панове, сколько их...
На одном из перекрестков выстроились люди в странной форме, очевидно
заимствованной у фашистов и несколько видоизмененной под народный лад.
Широко расставлены ноги в кованых высоких ботинках, в руках — то ли
палицы, то ли дубинки. Командовал ими Будяк.
— Волошинцы, — негромко сказали Олексе.
— Вижу, — ответил он.
Из рядов процессии выдвинулись вперед крепкие хлопцы-гуцулы, прикрыли
ее с флангов.
Олекса попросил Мирославу поддержать вдову Гинцяка, быстро прошел
вперед, остановился перед Будяком.
— Геть с дороги, — сказал негромко, спокойно.
Будяк оглянулся на своих — те уже нарушили строй, переминались,
озирались.
— Не мешайте проводить в последний путь хорошего человека, хлопцы, —
обратился к ним Олекса. — Иначе плохо будет вам, ой как плохо...
Рабочие надвигались уже плотной стеной. И окончательно сломался строй
штурмовиков, разбрелись они кто куда. Будяк в одиночестве заметался на
перекрестке и тоже исчез. Процессия подошла к кладбищу. Фабрики,
лесопилки, мастерские города откликнулись протяжными гудками.

У этих господ не лежит сердце ни к языку, ни к
культуре, ни к судьбе нашего народа. Они разжигают
националистическую травлю...

Униатский священник Августин Волошин ужинал с близкими
друзьями-единомышленниками. На богато сервированный стол с укором смотрели
святые с многочисленных икон. Среди гостей — служители церкви, адвокаты,
местные дельцы.
— Когда будем брать власть, Августин? — спросил его оруженосец,
крепко скроенный Бращак, напоминавший типичного погромщика из толпы.
— Нам ее отдадут, Бращак, — спокойно ответил Волошин. — Сейчас не
восемнадцатый год, когда Антанта в нас не поверила, подарила наш край
Массарику. Антанта теперь кончилась, и поднялась над Европой новая сила —
немецкий национал-социализм во главе со своим великим фюрером Гитлером.
Волошин фразы произносил торжественно, значительно, будто проповедь
читал в соборе. Сухой, аскетичный, с нервным румянцем на щеках, он странно
выделялся среди своих раскормленных гостей.
— Не зевай, Августин, а то пока ждать будешь, Бродий к власти
прорвется, — серьезно сказал ему Бращак.
— То пустое, — отмахнулся от него Волошин. Он встал: — Дозвольте,
панове, поднять эту чарку за колыбель земель украинских, за нашу
подкарпатскую Русь!
Выпили дружно, с усердием.
В уголке большой парадной залы девушка в строгом темном костюме и
расшитой шелком блузке записывала высказывания Волошина, который время
от времени поглядывал на нее с явной теплотой.
— Кто такая? — спросил у Бращака сосед.
— Пан Волошин новой стенографисткой обзавелся, — ухмыльнулся
многозначительно Бращак.
— Еще одной? А София куда подевалась?
— Любит наш Августин... свежих людей. Докладывал мне Будяк, что
София, красавица наша, отправилась в батюшкин приход попрощаться, ждет ее
дальняя дорога... — Бращак заговорил совсем тихо.
— Не может того быть! — удивился сосед.
— Еще как может. Эта бывшая учительница давно уже служит двум
господам. Причем неизвестно еще, какому старательнее.
— Волошину про то известно?
— Не сомневаюсь — знает. Но так нашему дорогому Августину удобнее. —
Бращак рассмеялся,
— Панове! — истово обратился ко всем Августин Волошин. — Собирайте,
накапливайте силы, гуртуйте вокруг себя всех, кто ненавидит большевизм,
кому дороги наша вера и идея! Мы должны с оружием в руках встретить
заветный светлый час. А он грядет!
— Светлый час... — прокомментировал Бращак. — Власть он хочет урвать,
вот чего он хочет, какие сны видит!
Гости поднялись из-за стола, разбились на чинные группки. Дельцы
потели в своих суконных костюмах-тройках под Европу, сверкали
драгоценности на крестах у священников. В передней комнате дремали
мордатые хлопцы — волошинская охрана.
Волошин расспрашивал Бращака:
— В последнее время мне все чаще говорят о каком-то товарище
Олексе. Кто такой, узнавали?

Бращак почтительно доложил:
— Олекса — сын лесоруба из Ясиней. Отец умер, старший брат коммунист,
в комсомол вступил в двадцать четвертом году, через год — в партию,
участвовал в коммунистических демонстрациях, агитировал среди рабочих и
лесорубов.
— Из убежденных, — неопределенно протянул Волошин.
— Говорят, из самых идейных, — подтвердил Бращак. — Из края исчезал
на три года, — продолжал он. — В полицейском досье...
— Кто его смотрел?
— Будяк... Так вот там эти три года никак не обозначены. А мы
установили, что он через Германию и Польшу нелегально уезжал в Советский
Союз, учился в Харькове. Возвратился в край тоже по чужим документам.
— Высокого полета птица, — протянул Волошин.
— Полет тот можно и оборвать... — сказал многозначительно Бращак.
— Все можно, — согласился Волошин.
Бращак ехидно спросил:
— А ваша любимица хоть попрощалась с вами?
— Кто? — сделал вид, что не понял, Волошин.
— София, — с удовольствием объяснил Бращак. — Укатила на днях в
Берлин. Точно знаю это.
— Пусть посмотрит Европу, — уклончиво прокомментировал Волошин.

Трудящиеся должны бороться против всякого
национализма. Буржуазному национализму следует
противопоставить интернациональное, революционное
единство.

Начальник полиции докладывал губернатору края:
— Получено сообщение, что к нам направляются известный
коммунистический публицист Юлиус Фучик и группа коммунистов из Чехии и
Словакии,
— Зачем они жалуют? — удивился губернатор. Он внешне скучающе слушал
полицейского.
— Цель поездки — знакомство с положением в Закарпатье.
— Можно представить, что напишет в своей коммунистической газете
Фучик! — Губернатор уже не скрывал раздражения.
— Статьи его нам славу не умножат, — подтвердил начальник полиции. —
Какие будут распоряжения?
— Ума не приложу, — с досадой ответил губернатор. — С одной стороны —
едут открыто, с другой — явно антиправительственная акция.
— А может, турнуть их отсюда, чтоб и следов не осталось? — решительно
предложил полицейский.
Губернатор отрицательно покачал головой:
— Скандал разразится колоссальный. Запросы, интерпелляция в
парламенте... Нет, что-то другое надо придумывать...
...Олекса, Мирослава, Сирена, несколько активистов крайкома встречали
на вокзале Фучика и делегатов от рабочих.
— Смотри, Олекса, — тронула за плечо Олексу Сирена. Впрочем, он и сам
уже обратил внимание на то, что перрон вокзала заполнялся суетливыми
людьми, одетыми разномастно, но в одном стиле — под простых украинцев.
Кое-где мелькнули желто-голубые флажки с трезубцем. Было немало и крепко
выпивших. Среди толпы сновали Будяк и несколько его подручных.
Олекса посмотрел на часы, подозвал Мирославу.
— Мирослава, времени нет, но вдруг... Быстро пошли хлопцев на заводы,
пусть поднимают рабочих.
— Не успеем, — отчаянно сказала Мирослава, — а эти вас затопчут.
Напоили, подкупили всю городскую шваль...
Поезд из Праги шел точно по расписанию. В одном из вагонов у окон
стояли, смотрели на плавно проплывавшие горы Юлиус Фучик и его товарищи.
— Люблю Карпаты, — сказал один из рабочих. — При взгляде на них
начинаешь понимать, что такое вечность.
— Нет в этих горах тишины, — ответил Фучик. — В Закарпатье ежемесячно
участвуют в рабочих демонстрациях по пятьдесят-шестьдесят тысяч человек...
После тяжелейшего неурожая здесь нищета достигла предела. Безработица,
болезни... Добавьте к этому политику насильственной колонизации и вы
поймете, сколько отчаяния и гнева накопилось в Карпатах.
А там, куда они ехали с миссией солидарности, им готовили недобрую
встречу. Повинуясь команде Будяка и его подручных, сброд на перроне
кое-как выравнивал ряды. Полицейские покидали станцию. Они ухмылялись.
— Всыпьте красным, хлопцы, — бросали на ходу, — чтоб и носа к нам
впредь не совали...
Мирослава уже на бегу торопливо сказала Олексе:
— Я к безработным... Они поймут...
Девушка вскочила в пролетку на привокзальной площади, крикнула
извозчику:
— Быстрее к бирже!

— Не поеду, — хмуро сказал пожилой гуцул, — убьют вот те... — указал
он на вьющуюся на перроне толпу.
— Поедешь, коханый, — зло ответила Мирослава. — Вот деньги, здесь
хватит...
— Не-е, — замотал головой извозчик.
Мирослава в другой руке уже держала пистолет.
— Выбирай...
— Вьо-о! — взмахнул батожком извозчик.
— И быстро чтобы!
Пролетка понеслась по узкой улице.
На бирже труда сидели, стояли, перебрасывались фразами сотни
безработных. Хмурые, изможденные, они знали, что работы нет и скоро не
будет, и пришли сюда скорее по привычке, чем в надежде на счастливый
случай.
Пролетка с Мирославой влетела во двор биржи.
— Товарищи!.. — выкрикнула Мирослава. Она стояла в пролетке, на виду
у всех. Безработные вяло подошли.
— Товарищи! К нам едут рабочие Чехии и Словакии, чтобы посмотреть,
как мы бедствуем, и поддержать наши требования...

— ...Жаль, — сказал Олекса своим товарищам, — что поезда из Праги
ходят точно по расписанию. Не успеет Мирослава.
Один из коммунистов, в форменной куртке и фуражке железнодорожника,
начал пробиваться сквозь толпу к зданию вокзала. Он вошел в комнату
дежурного:
— Видишь? — указал в окно на снующих по перрону полупьяных людей.
— Никогда такого не было, — срывающимся голосом сказал дежурный по
станции.
— Задержи пражский... Дай красный по линии...
— Не имею такого права! — побледнел дежурный. — С работы погонят,
если не посадят, а у меня пятеро на шее, пять ртов голодных...
— Давай красный... От имени крайкома партии прошу... Кровь ведь здесь
прольется! Весь сброд сюда сползся... И все жандармское воронье слетелось!
Дежурный, отчаянно махнув рукой, включил красный на семафорах.
А в кабинете начальника станции, где расположились полицейские чины,
Бращак и его подручные, уже предвкушали скорую расправу с делегацией
пражан. Полицейский полковник сказал одобрительно Бращаку:
— Неплохо поработал... Сколько людей вывел?
— Сотни две, не меньше.
— Да наших с сотню наберется... Сила! Где Будяк? — спросил громко,
чуть ли не с воодушевлением.
— Здесь я! — откликнулся Будяк.
— Готова депутация?
— Так точно!
— Значит, подходите к вагону с этими пражскими коммунистами и
говорите: так, мол, и так, не желаем мы, народ, видеть вас, чешских
колонизаторов, на своей земле. Убирайтесь! Во избежание несчастных случаев
из вагона выходить не советуем. Ясно?
— Куда ж яснее! — щерил редкие зубы в злорадной ухмылке Будяк.
— Только смотри мне, не перепутай чего, а то три шкуры спущу и солью
присыплю! Дыхни!
— Так я трошки... для бодрости, — не испугался грозного тона Будяк.
— Лайдак! — сплюнул в угол полковник. — Выметайся на перрон.
— Что там происходит? — неожиданно осипшим голосом спросил Бращак,
выглянувший в окно.
Пражский поезд, выглянувший из-за поворота, споткнулся о красный свет
семафора и замер, паровоз недовольно швырялся сизым паром.
— Что произошло? — заволновались и коммунисты-пражане, окружив в
тамбуре вагона Юлиуса Фучика.
— Не знаю, — ответил Фучик, — но, наверное, что-то серьезное, раз
задержали скорый. Не всем здесь по вкусу наш приезд...
— Когда в этой стране будет порядок? — ворчал солидный пассажир,
обращаясь к своему соседу. — У меня встреча с самим губернатором
назначена.
— Земелькой или лесом интересуетесь?
— Изучаю конъюнктуру, — уклонился от ответа толстосум.
— Богатый край... Лес, земля, уголь, рабочие руки — за копейки...
Благодать!
А на вокзале обстановка накалилась до предела. Олексу и его товарищей
провокаторы окружили плотным кольцом, теснили от перрона, размахивали
короткими дубинками. Побледневшая Сирена прижалась к Олексе.
— Забьют? — спросила почему-то шепотом.
— Могут, — неопределенно проговорил Олекса. Он взглянул на часы —
задерживалась Мирослава с поддержкой.
— Олекса! — взволнованно сказала Сирена. — Если что случится, знай, я
тебя очень люблю...

— Вот теперь ничего не случится, — улыбнулся Олекса. — Мирослава
успеет, она должна успеть!
Кое-где уже вспыхнули потасовки.
На бирже труда в это время шел быстрый митинг...
— Товарищи безработные! — Мирославе изменила сдержанность, она
страстно, горячо обращалась к толпе хмурых, потрепанных жизнью людей. —
Там, на вокзале, жандармы собрали всю городскую гниль, провокаторов и
погромщиков, чтобы задушить правду о нашей жизни, о нашей с вами беде. Так
неужели же допустим такое?
— Нам что до того? — сказали из толпы. — Ты нам работу дай! Какую
угодно, но чтобы хоть на хлеб заработать!
— Товарищи! — уже тихо сказала Мирослава. — Неужели не понимаете? Эти
люди из Праги ради вас сюда приехали, а их...
По толпе безработных прошел гул. Несколько человек — вожаки — вышли
вперед.
— Двинулись, хлопцы, — скомандовал молодой парень и лихо бросил
кептарь на плечо. — Такой случай, что надо помочь...
Из комнаты дежурного по станции хорошо было видно, как на вокзальную
площадь вступают безработные. Увидела их из кабинета начальника станции
полицейские, Бращак и другие.
— Это еще что такое? — побагровел начальник полиции.
— Кажется, нам здесь больше делать нечего! — Бращак вытирал пот с
лица.
— ...Давай зеленый, — хлопнул по плечу дежурного
железнодорожник-коммунист.
Поезд плавно подкатил к перрону. Олекса встретил Фучика объятиями.
— Вот мы и снова вместе! — радостно сказал другу. — Видишь, как нас
встречают!
Безработные выметали с перрона погромщиков.
— Товарищи! Все на площадь! — крикнул Олекса, энергично вскочив на
ступеньки вагона.
Из здания вынесли стол, на него встали Олекса, Фучик, их товарищи.
— Друзья! — говорил Фучик. — Рабочие Праги шлют вам свой братский
пролетарский привет! Мы знаем, как вам тяжело живется в вашем прекрасном
крае. Нет работы, нет хлеба, нет земли... В забастовщиков стреляют, в села
посылают карательные отряды... Детей ваших в школах учат на чужом им
языке, даже ростки украинской культуры пытаются уничтожить...
Внимательно слушали Фучика участники митинга, слушали его и
полицейские в кабинете начальника станции — окна открыты. Начальник
полиции бросился к телефону.
— Алло, управление? Отряд полиции к вокзалу! С оружием...
— Не делайте глупостей, — сказал Бращак. — Представляете, каким эхом
по стране покатятся эти выстрелы?
Теперь говорил Олекса:
— Спасибо рабочим Чехии и Словакии за поддержку. Мы знаем, — это
чешская буржуазия набрасывает на нас ярмо, а рабочий класс Чехословакии
протягивает нам руку помощи. Передай, товарищ Фучик, Центральному Комитету
партии, товарищу Готвальду: мы боролись и будем бороться до конца вместе с
нашими чешскими и словацкими братьями по классу! Да здравствует
пролетарский интернационализм!
Олекса и Юлиус спрыгнули с трибуны. К ним пробилась сквозь толпу
девочка-подросток.
— Вот я и пришла к вам, — повзрослевшая Маричка сказала это
решительно, но все-таки смущаясь. — Не прогоните?
— Да тебя не узнать, Маричка! — радостно удивился Олекса. — А как
дедушка? Живой?
— Слава Йсу! — по-взрослому серьезно ответила Маричка. — Мой братик
подрос, теперь он у деда поводырем будет. А мне дедушка сказал: Иди к
Олексе, брату Василя из Ясиней, он правильной дорогой тебя по жизни
поведет.
— Миро! — позвал Олекса. И когда девушка подошла, сказал ей: — Вот
тебе помощница. Позаботься о ней, хорошей комсомолкой будет наша Маричка!
Помнишь ее, Юлек?
Фучик пожал приветливо руку смущенной девочке.

Энергично стоять и дальше во главе угнетенных масс и
развивать борьбу.

Олекса и Фучик зашли в маленький ресторан. Клиентами здесь были люди
скромные: рабочие, приезжие крестьяне. Их встретил официант, но без
обычного в таких местах подобострастного поклона.
— Определи нас в уютный уголок, Иване, — попросил Олекса.
Иван бросил внимательный взгляд на его спутника, признал своего.
— Добре, товарищ Олекса, — ответил.
Юлиус Фучик улыбнулся.

— Популярная ты особа... товарищ Олекса.
Они заняли столик в углу.
— Иване, — сказал Олекса официанту после того, как сделал скромный
заказ, — попроси хлопцев, — он кивнул на маленький оркестр на эстраде, —
пусть играют для гостя наши, закарпатские...
Оркестр заиграл народные мелодии, Олекса и Фучик заговорили
вполголоса.
— Товарищ Готвальд передает тебе привет. Просил сказать, что ЦК
окажет закарпатским коммунистам любую возможную помощь. А я... хочу своими
глазами увидеть твое Закарпатье...
— Может, напишешь? Здесь есть о чем писать... Борьба разворачивается
нешуточная, ожесточенная...
— По всей Чехословакии так... — задумчиво сказал Фучик. — Гитлер
рвется к власти, и обстановка везде резко обострилась. Если фашизм победит
— мы станем одной из его первых жертв.
— Да, это ясно каждому здравому человеку, — подтвердил Олекса.
— Плохо то, — говорил далее Фучик, — что в ЦК нет единства...
Откровенные капитулянты, уклонисты, деятели с сектантскими замашками
ослабляют наши силы. Трудно приходится товарищу Готвальду. Но скоро с
разбродом будет покончено...
— Давно пора, — горячо поддержал Олекса. — Сейчас мы должны особенно
заботиться о сплоченности, о единстве перед угрозой фашизма и войны... В
нашей организации подавляющее большинство выступает именно за это! Нельзя
во время боя болтаться на нейтральной полосе...
— Товарищ Готвальд поручил передать, — после паузы сказал Фучик, —
что ЦК намерен в скором времени рекомендовать тебя первым секретарем
крайкома партии...
— Мне бы опыта побольше, — смутился Олекса.
— Мы свой опыт приобретаем в борьбе.
В зал вошла Сирена. Олекса увидел ее, поднял руку.
— Добрый вечер, товарищ Фучик, — сказала Сирена.
— Вечер добрый... Только зови меня просто Юлеком.
— С радостью, — Сирена просияла. — Как Густа?
— Шлет тебе привет. Приглашает в гости.
— Хорошо бы, — мечтательно протянула Сирена. — Олекса, вокруг
ресторана полно шпиков. И наглые такие... Один мне говорит: Передай
своим, пусть заканчивают беседу, а то прохладно стоять...
Юлиус расхохотался.
— Ну и ну! У вас тут по-домашнему...
— Город небольшой, все друг друга знаем... Я уже привык к
сопровождению — наступают на пятки, но пока не наглеют... А померзнуть мы
их заставим, уйдем черным ходом...

Время не ждет. Положение чем дальше, тем
напряженнее.

По улицам и площадям Берлина шагали отряды штурмовиков. Коричневые
истово чеканили шаг, дружно вскидывали руки в фашистском приветствии. У
рейхстага бесновалась огромная толпа — ждали появления Гитлера. Перед
Берлинским университетом пылали костры из книг. С заводских конвейеров
сходили снаряды, танки, пушки...
Но волны беснующейся толпы не докатывались до мрачных серых стен
массивного здания, в котором размещалось гестапо. Здесь в одном из тихих
кабинетов за массивным столом просматривал документы молодой
штандартенфюрер.
Адъютант доложил е...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6

Закладка в соц.сетях