Жанр: Мемуары
По следам легенды
...ькой
дочуркой. Он догадался, что это игра в милосердие, как могли они отослать
письмо отсюда, из хортистского Будапешта, в СССР? Что же, надо было
перехитрить тюремщиков, и Олекса написал еще одно письмо, когда ему дали
бумагу и чернила... И когда его вели на казнь, чьи-то руки незаметно взяли
из его рук этот сложенный в квадратик листик, и письмо по нелегальным
каналам выпорхнуло на волю, преодолело поля сражений, пришло к нам...
Ночь перед казнью тянулась невыносимо долго. Сквозь густо заплетенное
в решетку окно виделся только черный траурный квадрат ночного неба, но
память была сильнее оков решетки, она уводила Олексу на волю, перенесла в
Карпаты, в совсем недавнее прошлое.
Это святая правда, что перед смертью и бессмертием человек видит всю
свою жизнь. Увидел ее и Олекса — годы борьбы, свою любимую Сирену, своих
верных друзей...
Всю жизнь я был честным, преданным народу, и никогда
у меня не было мыслей о личной выгоде
.
Узкая дорога петляла у гор. Чуть дальше она стремительно уходила по
их склонам вверх, туда, где неясно плыли в дымке вершины. А пока
извивалась на склонах, пробивалась сквозь ущелья, старательно обходила
убогие нивки — земля здесь была на вес золота. Порой казалось, что дорога
исчезла, провалилась в пропасть, а это она просто играла в свои игры с
путниками, неожиданно и грациозно пряталась в тени ясеней, буков, кленов.
По дороге катилась легкая бричка-пролетка. Парой лошадей правил
пожилой гуцул. Его пассажирами были молодые люди, один из них явно из
здешних мест, другой приезжий, городской.
Бричка остановилась у перекрестка, где две дороги образовали крест.
Давным-давно поставили здесь каменную капличку. Под щитком из белой жести
— иконка с увядшими цветами.
У каплички на траве разложили на холстине скудную еду слепой старик
скрипач и девочка-поводырь.
Путешественники подошли к деду.
— Здравствуйте, отец!
— Слава Йсу!
— И ты, дивчинка, здравствуй! Как тебя зовут?
— Маричка, — несмело ответила девочка.
— Какое красивое имя! — сказал один из приехавших.
— Имя красное, да доля тяжкая, — откликнулся старик. — Внучка моя,
отца с ненькой недород да голод доконали. Чех? — спросил он молодого
человека.
— Да, отец, из Праги.
— А чего занесло в наши края? По голосу слышу, не из купцов-банкиров
ты, из других...
Незрячие глаза старика, казалось, видели собеседника, прощупывали его
взглядом.
— К другу приехал... — ответил пражанин.
— Ко мне, — подтвердил невысокий, с резко очерченным лицом, быстрый,
но несуетливый его спутник. — Я Олекса, из Ясияей...
Дед помолчал, взял скрипку в руки, тронул струну, поплыли в
прозрачном воздухе печальные звуки.
— Жив твой отец, Олекса? — спросил он.
— Прощен будет, дедусь, — ответил Олекса так, как велит обычай.
— А старший брат, Василь? — снова спросил слепец.
— Знаете его?
— Помню, в восемнадцатом, когда Советы у нас ненадолго установились,
он землей бедноту наделял. Славный опришок* был.
_______________
* О п р и ш к и — участники народно-освободительной борьбы в XVI
— первой половине XIX века в Галичине, Буковине, Закарпатье. Боролись
против феодально-крепостнического гнета.
— Почему
был
? Живет и сейчас, только не из опришков он — коммунист,
— поправил его Олекса.
— Не перечь, — строго ответил слепец, — опришки — то гордость народа
нашего, сыны Карпат. И у тебя имя, как у Довбуша, — Олекса...
Снова тронул он струну, и показалось, это не скрипка, это горы
зазвенели, затосковали...
— Предскажи нам судьбу, дедусь, — попросил пражанин.
— Я не цыганка-гадалка, — строго ответил слепой старик, — они,
цыгане, во-он там таборятся, — указал вдаль. На берегу быстрой речки и в
самом деле расположился цыганский табор. — Куда путь держите? —
поинтересовался слепец.
— К центру Европы! — ответил Олекса.
— А-а, это туда, где камень со знаками стоит. Возле Рахова... Всю
Европу не увидите, хоть и высокое место, но долю свою, говорят в народе,
можно там угадать...
— Возьмите нас с собой, — тихо попросила Маричка.
— Подрасти и сама к нам приходи, — ответил ей Олекса, — вместе будем
искать лучшую жизнь...
— Не просись с ними, Маричка, — сказал слепец, — неизвестно еще, у
кого путь легче, у нас, убогих, или у них.
— Вйо-о! — взмахнул батожком гуцул.
Старик и девочка долго стояли у каплички. И снова показалось, что
видит слепец, как по извилистой дороге катит вдаль легкая бричка.
Когда поднялись выше, все Карпаты — их полонины, леса, вершины,
поддерживающие небосвод, — раскинулись у ног молодых людей. Они стояли у
крутой пропасти — внизу стремительно перекатывала воду через камни горная
речка. Неподалеку от них возвышался гранитный обелиск с надписями на
нескольких языках.
Карпаты открывались им во всей своей первозданной красоте:
бескрайние, могучие, спокойные. Они всматривались в даль и видели
небольшие села, отары овец, крутые дороги, исчезающие в зеленом море
лесов.
Неподалеку присел на камень-валун возница-гуцул, не хотел мешать
молодым в разговоре.
— Хорошо, что ты привез меня сюда, Олекса, — сказал Юлиус. — Я видел
Карпаты у нас в Чехословакии, они там тоже прекрасны, но здесь...
Он охватил взглядом бескрайние просторы.
— ...Здесь они совсем другие... Даже горы как-то отражают характер
живущего в них народа.
— Напиши о наших Карпатах в своей
Творбе
, товарищ Фучик.
— И напишу! — горячо пообещал Юлиус. — Только напишу не о том, какие
они удивительные, эти горы. Я буду писать, как жандармы расстреляли мирную
демонстрацию в самом центре Иршавы, как бастовали рабочие Хуста, как на
обочинах горных дорог богатейшего края умирают от голода дети и старики...
— И это все — в самом центре Европы, — горько подтвердил Олекса. Он
указал на гранитный обелиск.
— А иные привыкли думать, что центр Европы находится в
капиталистических столицах, на Елисейских полях или Унтер-ден-Линден... —
улыбнулся Фучик. Он помолчал, сказал с удовлетворением: — А хорошо, что
товарищ Готвальд послал меня к тебе.
— Я просил его об этом, когда возвращался после учебы в СССР через
Прагу в свое Закарпатье. Товарищ Клемент обещал...
— Знаю, но тогда меня не было в Праге. Потом вызвали в ЦК, говорят:
отправляйся в Мукачево, там редактором
Трудящейся молодежи
назначен
молодой товарищ. Помоги ему...
— Спасибо тебе, Юлек, — серьезно проговорил Олекса. — Быстро
пролетели эти дни, а след от них останется на всю жизнь... Значит, уже
завтра — в Прагу?
— Пора. Товарищ Готвальд просил не задерживаться. Сложно у нас, —
задумчиво сказал Фучик. — Оппортунисты голову поднимают, есть и
откровенные капитулянты... Ну, ничего, у нас с тобой дорога прямая —
вместе со всей партией, со всем народом... И навсегда — в братстве с СССР!
— Только так! — подтвердил Олекса.
— Хорошо ты это сказал:
на всю жизнь
... Я чех, ты украинец, гуцул,
но судьба у нас одна. Сами ее выбирали...
— А если крушение, гибель? — спросил Олекса. — Об этом не думаешь?
— Такого быть не может, — твердо сказал Фучик. — Временные поражения,
неудачи, даже смерть твоя или моя — в борьбе всякое случается. Но впереди
— только победа.
Сверкнули молнии, переплелись в небе и вдруг будто высветили для
молодых людей их судьбу: тюрьмы в Берлине и Будапеште, решетки на окнах,
виселицы на тюремной брусчатке...
Олекса и Юлиус смущенно взглянули друг на друга. Затянувшееся
молчание нарушил гуцул.
— Хлопцы, — позвал он, — пора вниз, гроза уже рядом...
В горах мощно полыхали зарницы, край горизонта затягивался темной
полосой.
— Сейчас, вуйко, — откликнулся Олекса, — успеем.
— Тебе гроза в горах нипочем, ты вырос здесь, а вот пражский товарищ
может простудиться, — чуть насмешливо ответил гуцул.
— А я грозу люблю! — воскликнул Фучик. — И пусть будет гром —
настоящий! И ветер — прямо в грудь! Буря в центре Европы! Ради такого
стоит и промокнуть под ливнем.
— Тогда нам действительно по пути, — сказал Олекса. — Когда узнал,
что ты приезжаешь, заволновался. Твои статьи вся рабочая Чехословакия
читает, за твоими плечами — несколько арестов...
— Не печалься, Олекса, все это у тебя еще будет — и аресты, и тюрьмы,
— насмешливо откликнулся Фучик.
— Ну, хлопцы, — проворчал гуцул, — напророчите один одному. Про
лучшее думайте, а это — на последний случай.
— Судьба у нас такая, вуйко, — посерьезнел Фучик. — Сами
предупреждаете — гроза надвигается. А она не только Карпаты захватит своим
крылом. Мне кажется, — повернулся он к Олексе, — что я и вправду отсюда,
из центра Европы, всю ее вижу. И чувствую: пронесутся над нашей старой
Европой ураганы, кого-то унесут с собою.
— Юлек, — протянул руку Олекса, — вот тебе моя рука! Будь моим
побратимом — и в счастливое, и в лихое время...
— До самых крайних дней... — протянул Олексе свою руку Фучик. И
добавил: — В самые свирепые грозы...
Прямо с гор Олекса и Юлиус подъехали к вокзалу. Был вечер, солнце уже
закатилось за дальний горизонт, но еще не стемнело окончательно. И в этом
неясном свете, где-то на смене дня и ночи, увидели Олекса и Юлиус на
привокзальной площади переселенцев.
Они расположились табором — распряженные подводы, тощие лошади
уткнулись в охапки соломы, бегают малые дети, ужинают вместе с
провожающими их родственниками перед дальней дорогой. На подводах —
деревянные сундуки, фанерные чемоданы, узлы, иконы — убогий скарб, который
неизвестно зачем везут они за океан.
Смотрят печально на переселенцев Олекса и Юлиус, видят, как плачут
дети, сутулятся старики. Здесь же стоит слепой музыкант со своей внучкой
Маричкой. Гомон привокзальной площади перекрывают печальные звуки скрипки,
и звучит песня:
Верховние, свiте милий,
Рiдна моя мати,
Чому твоi дiти ходять
По свiту блукати?
Чому ходять, блукаючи,
Доленьки шукають?
А пройдисвiти, злодюги
Тебе обкрадають...
— Тысячи людей покидают наш край, — сказал Олекса Фучику, — уезжают в
неизвестность. Бегут отсюда от голодной смерти, чтоб встретиться с нею за
океаном...
— Мне переселенцы напоминают израненных, измотанных журавлей, которые
отбились от своего ключа, — задумчиво проговорил Юлиус.
— Как в
Фата моргана
у Коцюбинского: словно калеки-журавли... И
такие же несчастные... Здесь, наверное, и мои земляки есть. — Олекса
всматривался в привокзальную площадь, выхватывая из этого человеческого
муравейника лица людей, сцены разлуки.
— Вуйко! — окликнул он пожилого гуцула у ближайшей подводы — тот
слезно и тяжело прощался с лошадью. — Где люди из Ясиней?
— Та-ам, — гуцул указал на край площади.
Переселенцев было много. Вербовщики специально собирали большие
партии, чтобы расходы на дальнюю дорогу были меньшими.
— Эгей, Ясиня! — выкрикнул Олекса во всю свою молодую силу.
— Здесь! — откликнулись издали.
Олекса и Фучик шли в толпе, и обступали их со всех сторон нищета,
отчаяние, безысходность. Наконец нашли переселенцев из Ясиней, и Олекса
обнялся с односельчанами. Здесь были и совсем молодые люди, его
сверстники. Они обступили земляка.
— Это мой друг, журналист из Праги, — представил Олекса Юлиуса
Фучика.
— Что, пан журналист любопытствует, как люди нищету на беду меняют? —
спросил молодой переселенец в кептаре*, перетянутом широким кожаным поясом
— чересом.
_______________
* К е п т а р ь — гуцульская, верхняя одежда.
— Товарищ Фучик пишет по правде, — строго сказал Олекса.
— Раз тебе он товарищ, то и нам не чужой человек. — Взгляды у
переселенцев стали более доброжелательными.
Все собрались в круг, ждали, что еще скажет Олекса, который был, как
и они, с гор.
— Зачем уезжаете, люди добрые? На кого горы наши покидаете? — спросил
Олекса.
Площадь и все, кто был на ней, слушали печальную песню:
Верховине, свiте милий,
Рiдна моя мати,
Чому твоi дiти ходять
По свiту блукати...
— Горы наши, — продолжал Олекса, — хоть и из камня, но живые, им силы
нужны, чтобы стоять вечно! Без людей они поседеют, рухнут, осядут в
землю...
— Правильно говоришь, Олексо, — ответили ему, — только что делать?
— У меня убогий шмат земли за долги забрали...
— У меня хату в казну отписали..
— Мои детки у порога хаты голодную смерть встретили...
— Да знаю я, что не от сытости за моря-океаны бежите... Только что
найдете вы на чужбине? В Америке хорошо тем, у кого капитал имеется,
доллары. Там этому богу молятся. А вы своих богов везете, — указал Олекса
на иконы. — Тяжко будет богам нашим древним, русинским, из чужих углов на
вашу беду смотреть!
— То правда, Олексо! — зашептались переселенцы. — Только что делать?
Здесь конец известный. А там — вдруг повезет... — сказал пожилой лесоруб.
Олекса и Юлиус попрощались с переселенцами, пошли к вокзалу. За ними,
словно тень, брел сквозь толпу человек, одетый в одежду явно с чужого
плеча.
— Кажется, нас провожают? — заметил его Юлиус.
— Бис с ним, — засмеялся Олекса. — А вот их, — он указал на табор
переселенцев, — жалко, ох как жалко!
— Придет время, — твердо сказал Юлиус, — и иной станет этот край, эта
земля. Для того живем!
— Для того живем... — повторил Олекса.
По перрону вокзала быстро шла, почти бежала девушка с цветами.
— Еле успела! — перевела она дыхание. — Это вам, товарищ Фучик, —
протянула она цветы Юлиусу.
— Познакомься, Юлек, — представил ее Олекса. — Сирена тоже
журналистка, работает в нашей партийной газете.
— Значит, Сирена... — весело заулыбался Фучик. — А мою жену зовут
Густой! — Юлиус вскочил на ступеньки вагона.
Поезд тронулся, и Юлиус взмахнул рукой на прощание:
— Скоро снова приеду!
Наши враги знают, что наша нынешняя борьба — это
начало их гибели...
Начальник полиции просматривал донесения агентов в пухлой папке. Взял
одно из них, отчеркнул красным карандашом...
Юлиус Фучик
... Нажал на
кнопку звонка.
— Позови Будяка, — приказал вошедшему офицеру.
Будяк, бравый хлопец, тот, что
провожал
на вокзале Олексу и Фучика,
появился немедленно.
— Твое сочинение? — показал ему бумагу начальник полиции.
— Так точно, господин полковник, — подтвердил Будяк.
— Где сейчас Фучик?
— Отбыл в Прагу вечерним поездом, — доложил Будяк.
— Кто провожал?
— Этот новый редактор
Трудящейся молодежи
и дивчина из
Карпатской
правды
. Ну и мы, как положено... в стороне постояли, — ухмыльнулся Будяк.
— Провели пана коммунистического публициста с почетом...
— Чего он к нам приезжал?
— Не установили.
— Остолопы! — Полковник быстро выходил из себя. — Навели справки о
новом редакторе комсомольской газеты?
— Так точно, — тянул Будяк. — Партийная кличка — товарищ Олекса.
Родом из Ясиней. Старший брат коммунист. Олекса закончил горожанскую школу
в своем селе, потом торговую в Мукачеве. Выезжал года на три в Европу,
чтобы, значит, коммерцией заниматься.
— Чем-чем? — удивился полковник. — Да ты еще глупее, чем я думал!
Уехал в Европу, торговал неизвестно чем и с кем, а вернулся красным
журналистом и редактором газеты...
— Про то не подумали, — растерялся Будяк.
— Так думайте, для того вас кормим и выпить даем. Теперь вот что:
взять этого
товарища
Олексу под постоянный надзор, пусть наши люди по
пятам за ним ходят, в спину ему дышат. И прятаться им особенно не надо, мы
— власть здесь, имеем право. Ясно?
— Куда ж яснее, — ощерился в улыбке Будяк. — Чтоб испугался,
значит...
Полковник тяжело задумался. Будяк почтительно молчал.
— Неспокойно в крае, — проговорил начальник полиции, — забастовки,
демонстрации, к коммунистам тянутся уже не только рабочие, но и
крестьянство, лесовики, те, кто от века политикой не занимался... И Фучик
неспроста приезжал...
— А что Прага? — позволил себе поинтересоваться Будяк.
— Прага сообщает, что публицист этот — из готвальдовцев. Готвальд ему
обычно ответственные задания дает. И к кому зря посылать не станет.
Значит, наш редактор, этот товарищ Олекса, — у них перспективная фигура...
— Держится уверенно, — подтвердил Будяк. — И его слушают. Красиво
выступает, — неожиданно для себя сказал Будяк.
— Займитесь паном редактором вплотную, — распорядился полковник. — И
выясняйте, на чем его подловить можно, скомпрометировать — вдруг на
горилку падкий, до дивчат ласый... Или еще чего... Нет человека без
греха...
— Это уж точно. — Такое Будяку было понятно.
— Как твоя сотня? — спросил полковник.
— Формирую из надежных хлопцев. Соколы! По первому приказу будут
резать и вешать, кого скажем.
— Про то не мели языком! Мы живем в стране, где законы соблюдают!
— Ага ж, в республике... — ухмыльнулся Будяк.
— Вот-вот! А если кто-то хочет, чтобы всякие лайдаки и голодранцы
тихо сидели в своих курятниках, то это тоже понятное желание.
— Мы им пропишем права на том месте, на которое они и сесть не
смогут, — мрачно пообещал Будяк.
— Но чтоб недоразумений не было! — повысил голос полковник. — Вы
самостоятельно ведете борьбу. Оружие мы вам дадим, а дальше уж ваше
дело...
Хустское кровопролитие свидетельствовало о
чрезвычайном обострении классовой борьбы
.
Редакция
Трудящейся молодежи
— краевой молодежной газеты выглядела
более чем скромно. Это несколько комнат, тесно заставленных столами,
стульями, шкафами для книг, газетных подшивок, папок с вырезками.
Олекса поднялся из-за письменного стола с густо исписанными
листочками в руке, сказал коллегам:
— Послушайте, что получилось...
Он читал четко, ясно, выделяя интонацией главное:
—
7 ноября трудящиеся Советского Союза вместе с мировым
пролетариатом будут отмечать 13-ю годовщину победоносной пролетарской
революции в России, годовщину новой эпохи, эпохи диктатуры пролетариата и
строительства социализма
.
Олекса — невысокого роста, неистраченные силы чувствовались в каждом
движении.
—
Буржуазная Чехословакия 28 октября праздновала 11-ю годовщину
своего господства, годовщину жестокого ущемления и угнетения трудящихся
масс...
Журналисты слушали редактора с одобрительным вниманием. Это были
молодые люди, одетые просто, по-рабочему.
— Очень правильно сказано, — поддержали они Олексу. — Какое название
выбрал?
—
Две годовщины
, — ответил быстро Олекса, — в этом суть! По времени
они почти совпадают, эти две даты истории, но какая социальная пропасть
лежит между ними!
В комнату вошла девушка, очень строгая, неулыбчивая.
— Товарищ Олекса, — сказала она, — тебя приглашают в крайком.
— Ну улыбнись же, Мирослава, — шутливо сказал ей Олекса, — тебе будет
к лицу улыбка, все это подтвердят!
— Товарищ Олекса, — все так же невозмутимо повторила Мирослава, —
тебя просят не задерживаться...
— Иду... — вздохнул Олекса.
Секретарь крайкома КПЧ пожал руку Олексе, садиться не пригласил —
времени в обрез.
— Через несколько дней, — сказал устало, — в Хусте начнется
забастовка рабочих фирмы
Вейсхауз
. Там уже находится сенатор Иван
Локота, другие наши товарищи. Жандармы стянули в Хуст дополнительные силы.
Крайком партии предлагает выехать тебе в Хуст...
— Еду! — сразу же решительно ответил Олекса. — Сейчас же!
— Возможны провокации, — предупредил секретарь крайкома. — Как стало
известно, жандармам выдали боевые патроны.
— Вот уже до чего дошло... — протянул Олекса.
— Да, — подтвердил секретарь крайкома, — буря приближается... И это
ее первые порывы...
В Хусте приближение бури Олекса почувствовал сразу. Город волновался.
На улицах группками стояли рабочие. Они бросали косые, неприязненные
взгляды на вооруженные жандармские патрули.
Обыватели попрятались в домах, лавочники торопливо закрывали
железными решетками и ставнями витрины магазинов.
Машины фирмы
Вейсхауз
провезли к строительной площадке
штрейкбрехеров. Те спрыгивали с грузовиков, испуганно оглядывались.
— Приступайте к работе! — надсадно распоряжались мастера. Их никто не
слушал.
По какой-то команде рабочие выстроились в колонну и преградили
штрейкбрехерам дорогу к стройке. Полетели камни и булыжники.
— Знамя вперед! — спокойно сказал Иван Локота. Олекса стоял рядом с
ним в первом ряду рабочей колонны.
Назревала схватка. Жандармы бросили карабины на руку, нервно
поправляли каски.
— Прекратить беспорядки! Разойтись! — тонкоголосо выкрикивал
жандармский офицерик.
— Долой карателей! — отвечали рабочие. — Хлеба и работы!
К офицеру сзади подобрался агент в штатском.
— Тот, что у знамени, — сенатор Локота. Желательно в него не стрелять
— политический скандал может случиться. А Олексу мы возьмем на себя...
— Провались ты... — злобствовал офицер. Он скомандовал: —
Приготовиться!
Демонстранты, увидев поднятые стволы винтовок, чуть подались назад,
теснее сжали ряды.
— В кого стрелять будете? — выкрикивали. — В народ? В голодных? По
какому праву? По какому закону?
Олекса, Локота, Мирослава нерушимо стояли у знамени, которое держал в
сильных руках молодой рабочий Гинцяк.
Низкорослый агент в штатском поближе пробирался к знаменосцам, к
Олексе. Мирослава поискала глазами своих помощников, которым поручила
охранять Олексу. Один из них, по виду деревенский хлопец, был совсем
рядом, и она еле приметным жестом обратила его внимание на агента. Хлопец
почти мгновенно оказался рядом с Олексой, чуть справа от жандармского
шпика.
— Огонь! — истерично скомандовал офицер. Свинец хлестнул по рядам
рабочих.
Низкорослый, почти вплотную подобравшийся к знамени, к тем, кто стоял
под ним, в эти секунды выхватил пистолет. Мирослава рванулась к Олексе,
закрывая его собою, а парень сбил шпика на землю резким ударом в висок.
Упал от толчка и Олекса. Выстрел хлопнул запоздало, пуля ушла вверх.
Парень схватил выбитый у агента пистолет и бросился в толпу, которая
оцепенело ждала второго залпа. Пороховой дым закрыл лица людей, страшная
тишина несколько мгновений стояла над площадью. Лежали неподвижно
несколько человек на брусчатке, раненые пытались отползти в сторону.
Молодой рабочий у знамени, не выпуская древко, медленно опустился на
землю, обвел землю и небо последним взглядом. Он что-то хотел сказать, но
смерть пришла к нему раньше, чем он успел произнести свое последнее слово.
Локота склонился над ним, потом укрыл погибшего знаменем. Олекса
встал на колени перед убитым, слезы текли по его лицу.
— Надо уходить! — уговаривала его Мирослава. Олекса ее не слышал, он
смотрел на погибшего будто умолял его встать...
Жандармы с винтовками наперевес теснили рабочих, прижимали к серым
стенам домов, некоторых хватали и бросали в крытые кузова машин.
К Локоте подошел жандармский офицер.
— Вы арестованы... Не трудитесь доставать свой мандат, господин
сенатор, нам известно, кто вы.
— И не боишься кровавых снов, каратель? — крикнул Локота. — За что у
человека жизнь отнял? За то, что он хотел иметь хлеб для себя и своих
детей?
— Митинг закончился, сенатор, — нервно задергался офицерик, — советую
замолчать!
— Ничего не простим! — гневно продолжал Локота. — Придет время, и
тебя, и таких, как ты, будем судить принародно!
— Арестовать! — выкрикн
...Закладка в соц.сетях
