Жанр: Мемуары
Дуче! взлет и падение бенито муссолини
...туции.
И он попросил Гранди, как патриота и монархиста, не оставлять его одного.
Гранди старался выиграть время. Если бы не настоятельная просьба короля, он
отказался бы от поста министра юстиции и возвратился к своей частной практике.
Он видел, что ему придется не раз столкнуться с Муссолини по принципиальным
вопросам права.
Холодные и тусклые глаза короля не отрывались от его лица.
- Муссолини, - сказал он, - подобен моим верблюдам в Сан-Россоре. Нёбо у
них столь толстое, что они едят колючки, невзирая на шипы. Видоизмените и
смягчите декреты, и он этого даже не заметит. - Почти шепотом добавил: - Не
забывайте о том, что надо сохранить остатки конституции. Вы мне нужны, и очень
скоро я пошлю за вами.
Глубоко взволнованный, Гранди изменил свое первоначальное намерение и решил
предоставить себя в распоряжение короля.
- Этот человек, - напомнил ему король, и Гранди тут же понял, о ком идет
речь, - думает, что он разрушил конституцию. Но нет, он только подверг ее
коррозии.
Единственным слышимым звуком в комнате был скрип пера Джалеаццо. За
стенами дворца Чиги выпавший снег превратился в грязный лед на тротуарах, и на
улицах было мало прохожих. В новогоднюю ночь 1940 года большинство римлян
сидели по домам вместе со своими семьями. [201]
Чиано собирался отправиться в путь, но куда - еще не решил: пригласительных
карточек было много. Не знал он и того, в чьих объятиях проведет ночь. С тех пор
как они с Эддой вели раздельный образ жизни, женщин у него перебывало много,
но все его фаворитки ему быстро надоедали, становясь "вдовами Джалеаццо". Но
прежде чем уйти, ему надо было еще что-то сделать - внести записи в свой
дневник.
Вот уже три года, как он стал вести дневник, отражая в нем двурушничество,
повороты и обман фашистской и нацистской внешней политики. Записи он вел в
двух тетрадях - с красной и синей кожаными обложками, которые держал в сейфе
своего кабинета. Особое внимание он обращал на слепое увлечение Муссолини
"осью".
Дневник являлся ключом к загадке Бенито Муссолини и решениям, которые он
принимал и формулировал. Хотя за последние месяцы четкая линия стала
расплывчатой. Никто не мог сейчас сказать, что Муссолини сделает в ближайшие
дни. Быстрая смена его действий и решений напоминала скорее психограмму,
нежели четкий политический курс.
4 сентября 1939 года Чиано записал: "Временами кажется, что дуче вынашивает
идею нейтралитета... чтобы восстановить экономическую и военную мощь... но
почти сразу же он отказался от этой идеи. Теперь его заняла мысль
присоединиться к немцам".
25 сентября: "Дуче убежден, что Гитлер скоро станет раскаиваться в том, что
допустил русских в сердце Европы".
9 декабря: "Он все еще в фаворе у немцев".
26 декабря: "Он все более и более разочаровывается в немцах. Впервые он стал
желать им поражения".
Но в еще большей степени такое желание испытывал сам Чиано.
- Передайте его святейшеству, - попросил он как-то Франческо Боргонджини
Дучи, апостольского нунция в Италии, - что после Зальцбурга я ничего другого не
делаю, как веду борьбу за мир. [202]
К этому времени Чиано, однако, уже достаточно хорошо знал Муссолини, чтобы
выступать открыто против "оси". Вместе с тем у него было достаточно мужества,
чтобы заверить нового британского посла, сэра Перси Лориана, в том, что Италия
никогда не будет воевать против Англии и Франции.
Случилось так, что по тайным каналам эта новость достигла Берлина почти
одновременно с Лондоном, добавив недовольства фон Риббентропу.
Чиано по своей натуре был циничным фаталистом. В период данцигских событий
он сказал Андре-Франсуа Понсе:
- Это все равно что бросить камень во льва, пожирающего человека. Человек так
или иначе будет съеден.
- Не забывайте, - шокированно возразил ему французский посол, - что
Данциг - это символ свободы в Европе.
Вот и сегодня Чиано овладел фатализм. Что ожидало Италию в 1940 году? Вывод
напрашивался сам собой: маятник в своем качании совершил полный цикл.
В дневнике появилась запись 1 января: "В дуче вновь оживают прогерманские
симпатии..."
Судя поверхностно, между маршалами Итало Бальбо и Пьетро Бадолио было мало
общего. В душе Бальбо оставался все тем же импульсивным солдатом фортуны,
помогшим дуче организовать в свое время марш на Рим. Хотя он и провел пять лет
правителем Ливии в качестве наказания за свою откровенность, он все равно
говорил Муссолини правду, иногда даже прилетая из Триполи для этого.
Обозленный своей "ссылкой" и осознанием того, что его имя появлялось в газетах
не чаще одного раза в месяц, Бальбо все же был хорошим правителем. Благодаря
своему неуемному характеру, сделавшему его самым энергичным министром
авиации, он постоянно занимался вопросами [203] колонизации Ливии, иногда
влезая в такие мелочи, как обеспечение спичками каждого нового поселенца.
Временами на него нападала черная апатия. Из вечера в вечер он устраивал тогда
ставшие легендарными званые ужины, длившиеся порой до самого утра. На
пальмовых деревьях, окружавших его дворец, горели светильники, беспрерывно
играл невидимый оркестр, у стен из белого мрамора неподвижно стояли сипаи,
одетые во все красное. За бокалами с шампанским, изысканными сигарами и с
прекрасными женщинами Бальбо забывал свое одиночество.
Шестидесятивосьмилетний маршал Пьетро Бадолио жил строго по расписанию и
плану. Умный и бывалый человек, покоритель Аддис-Абебы, он был одержим
своей идеей: даже в условиях пустыни ежедневно проводил после полудня
получасовые совещания и разборы хода кампании, каждый вечер играл в бридж и
укладывался спать в 10 часов вечера.
Он никогда не забывал обид и любил говаривать:
- Я постепенно душу своих противников бархатными перчатками.
Заядлый курильщик с холодными голубыми глазами, он не упускал любую
возможность для улучшения собственного положения. Так, после окончания
абиссинской войны он добился получения земель, титула герцога и специального
содержания, так что его годовой доход превысил два миллиона лир. Его девизом
было:
- Я нападаю как сокол.
26 мая 1940 года Бадолио и Бальбо объединило одно общее дело. Они стояли в
кабинете Муссолини, потеряв дар речи от услышанного. Как только дуче вызвал их
из комнаты ожидания, они поняли, что предстоит что-то важное. Уперев руки в
бока, он стоял за своим письменным столом, глядя на них молча целую минуту.
Даже флегматичному Бадолио стало трудно дышать. Но тут Муссолини прервал
молчание:
- Я хочу сообщить вам, что вчера послал нарочного к Гитлеру со своей
письменной декларацией, что не намерен [204] и далее стоять в стороне, держа
руки в карманах. После 5 июня я готов объявить войну Англии.
Изумленный молчанием обоих, Муссолини широко раскрыл глаза, ожидая их
реакции на свои слова. Первым заговорил Бадолио, выпалив:
- Вы, ваше превосходительство, прекрасно знаете, что мы абсолютно к этому не
готовы. Вы же получали наши недельные донесения.
В подтверждение своих слов он привел последние данные: двадцать армейских
дивизий укомплектованы вооружением и техникой всего на семьдесят процентов,
другие двадцать - не более как на пятьдесят.
- У нас даже не хватает обмундирования для войск, - добавил Бадолио. - Как
же можно объявлять войну? Это просто самоубийство.
В такой оценке положения дел Бадолио не было ничего удивительного. Бенито
Муссолини сам знал не хуже его, что Италия не могла вести войну в полном
смысле этого слова. В течение ряда месяцев эксперты всех департаментов и
управлений составляли досье и представляли статистические данные, говорящие
об этом. Из каждого доклада следовало: даже исходя из потребностей Первой
мировой войны, итальянским войскам не хватит ни оружия, ни снаряжения, не
говоря уже о снабжении боеприпасами и продовольствием.
Не далее как в феврале министр экономики Рафаэлло Риккарди на одном из
совещаний доложил, что импорт продовольствия составил двадцать пять
миллионов тонн за истекший год, и предупредил о его нехватке в случае войны.
Риккарди напомнил:
- Ключи от Средиземноморья - в руках английского Адмиралтейства.
Хотя Муссолини тогда сразу же закончил совещание, он не мог заткнуть свои уши
от предупреждающих об опасности такого шага голосов. Военно-воздушные силы
обеспечены горючим только на сорок боевых вылетов каждого самолета.
Армейских резервов не хватит даже на оснащение семи дивизий. [205]
Подобное положение было и на всех потенциальных театрах военных действий. Из
Триполитании маршал де Боно докладывал: военное снаряжение подобно груде
хлама. Все пулеметы - с водяным охлаждением, артиллерия - времен Первой
мировой войны, ходовая часть танков такова, что их пришлось бы
транспортировать на поле боя. Из Ливии Бальбо сообщил об орудиях еще
гарибальдийского периода.
Министр военной промышленности генерал Карло Фавагросса нарисовал более
красочную картину. Если даже военные заводы будут работать круглосуточно,
Италия сможет вступить в войну лет так через девять, то есть в 1949 году.
Для Муссолини, мечтавшего о славе, это означало бы признать несостоятельность
не только страны, но и себя самого.
- Нам следует, подобно Швейцарии, помножить все на десять, - был его
пугающий всех вывод.
В течение ряда месяцев он находился под постоянным давлением - как в вопросе
сохранения нейтралитета, так и активизации своих действий. 26 февраля
малоразговорчивый заместитель госсекретаря США Самнер Уэллс встретился с
"человеком, выглядевшим лет на пятнадцать старше своих пятидесяти шести",
двигавшимся подобно слону, с белой как лунь головой и отвислым, морщинистым
лицом. Он предложил Муссолини встретиться с президентом Рузвельтом на
Азорах для обсуждения проблемы нейтралитета. Не прошло и двенадцати дней
после отъезда Уэллса, как в Риме появился Иоахим фон Риббентроп, сообщивший
дуче о необходимости срочной встречи с фюрером.
18 марта 1940 года Муссолини в четвертый раз встретился с Гитлером на
заснеженном Бреннерском перевале, в трехстах метрах от новой германской
границы. Встреча эта проходила в личном поезде дуче. Как позже отметил
немецкий переводчик Пауль Шмидт, диктаторы находились уже не в равных
условиях. Исходя из победных результатов польской кампании, Гитлер хвастался
[206] в разговоре численностью своих войск и резервами, Муссолини же всему
удивлялся, "как ребенок новой игрушке".
- Скорее на вулкане Этна уляжется снег, чем мне удастся превратить итальянцев
в расу воинов, - признался с неудовольствием дуче штандартенфюреру СС Ойгену
Дольману, личному представителю Гиммлера в Риме.
Шмидт отметил также, что Гитлер даже не упомянул о намечавшемся через три
недели, 9 апреля, вторжении немецких войск в Норвегию и Данию, о чем сам он
знал из источников в министерстве иностранных дел. На дуче Гитлер полагался
полностью, но не доверял королевской семье и итальянскому генеральному
штабу - этой "аристократической мафии". С этого момента Муссолини, ставший
младшим партнером, был в курсе лишь того, о чем фюрер считал необходимым или
возможным ему сообщить.
Гитлер сам определял и время для этого. Так, 10 мая в пятом часу утра Муссолини
был разбужен телефонным звонком на вилле Торлония. Это был Джалеаццо Чиано,
предупредивший его, что в течение ближайшего часа будет звонить германский
посол Ханс Георг фон Маккензен для сообщения личного послания Гитлера. И
лишь в 5.35 утра дуче узнал о пересечении немецкими войсками границ Бельгии и
Голландии.
Муссолини с горечью вспомнил о своем недавнем заверении, данном им
итальянскому послу в Брюсселе Марчезе Пауличчи ди Калболи на вопрос того,
"стоит ли им рассматривать себя туристами или же надо срочно упаковывать
чемоданы":
- Сидите спокойно в посольстве: немцы никогда не нападут на Бельгию.
Еще до своего заявления маршалу Бадолио дуче передавал через Дино Алфиери,
своего нового посла в Ватикане, Пию XII: постоянные выступления Церкви о мире
действуют на него подобно терниям, рвущим его, Муссолини, плоть. На это Папа
отвечал без колебаний: [207]
- Мы ничего не боимся, даже угрозы попасть в концентрационный лагерь.
Дино Гранди не забыл своего визита во дворец Венеция 17 мая, когда застал
Муссолини стоявшим перед огромной настенной картой Франции, испещренной
разноцветными флажками, изучая дислокацию войск.
- Посмотри сюда, - сказал дуче, тыкая пальцем на изгиб Сены, где продвижение
немцев было остановлено. - Немцы не войдут в Париж, хотя и считают, что уже
разгромили Францию. Неминуемо должно состояться новое марнское сражение.
Проклятые боши снова сломают свои шеи, и вся Европа станет свободной.
Гранди в тот момент почувствовал облегчение, считая, что человек, убежденный в
поражении Германии, вряд ли станет выступать на ее стороне.
Однако через несколько дней Муссолини убедился в беспочвенности своего
оптимизма: немцы сломили сопротивление Франции. Впервые в современной
истории немецкая угроза Италии возникала не с севера или востока, а с запада.
"Если Италия изменит свою позицию и выступит на стороне Англии и Франции,
ей одной придется вести войну против Германии", - заявил Муссолини в своем
секретном меморандуме.
После встречи с Гитлером на Бреннерском перевале ему на ум пришло изречение
Никколо Макиавелли: "Существуют две возможности защитить себя от врага: надо
либо убить его, либо обнять".
Когда до него дошли слухи, что в связи с войной оживились дела у меховщиков и
ювелиров на севере страны, дуче прокомментировал их так:
- Миланцам следует знать, что лучше торговать с немцами, чем видеть их в
городе.
Однако 26 мая к изумлению Бадолио и Бальбо он заявил, что не боится Гитлера.
- У вас не хватает хладнокровия, маршал, - обратился он покровительственно к
Бадолио. - Могу сказать вполне определенно, что к сентябрю все будет
закончено. [208] И мне потребуется всего несколько тысяч убитых, чтобы сидеть за
столом конференции как воюющая держава.
Но во дворце Чиги и другие, кроме Чиано, видели и понимали, что немцам
достаточно было сделать предупреждение, чтобы заставить его засуетиться. 27 мая,
на следующий день после встречи дуче с Бадолио, один из ведущих сотрудников
МИДа граф Луча Пиетромарчи получил из дворца Венеция строгое замечание.
Вплоть до этого дня он вел довольно успешно переговоры с англичанами, в
результате которых сэр Уилфред Грин, хранитель судебного архива, сделал
заявление в Лондоне, что Британия намерена ослабить свой контроль за
контрабандными перевозками в Средиземноморье в отношении Италии. Это
известие вызвало в Берлине острую реакцию со стороны Германа Геринга.
- Вам необходимо аннулировать любое соглашение с англичанами и
французами, - было передано Пиетромарчи. - Дуче сказал, что он не бандит с
большой дороги, делающий свои дела с пистолетом в одной руке и Библией в
другой.
С этого времени Муссолини видел свою жизнь как в разбитом зеркале - с одной
стороны реальность, которую он осознавал, с другой - представление о самом
себе, созданное им за предыдущие годы.
Вместе с тем вокруг него хватало еще подхалимов и льстецов, которые убеждали
его, что все обстоит хорошо. Даже Бадолио, бывший начальником генерального
штаба, старался не потерять свой доход в два миллиона лир. Генерал Убальдо
Содду, заместитель военного министра, для демонстрации военной мощи увеличил
на бумаге численность дивизий с сорока до семидесяти трех, засчитав полки в
качестве дивизий. Он знал, что Муссолини не догадается о наличии в составе
артиллерии орудий еще четырнадцатого века, отлитых из меди, а также о
включении в число армейских бронемашин полицейских, лишь окрашенных в цвет
хаки. [209]
Людей, подобных генералу Джиакомо Карбони, начальнику военной разведки,
Муссолини слушал с неохотой, предпочитая общение с теми, кто говорил ему то,
что он желал слышать. За время четырехдневной поездки в Германию в январе
Карбони установил, что разрекламированная Гитлером военная мощь является
блефом: для нужд армии не хватало продовольствия и сырья, подвижной состав
был сильно изношен, настроение армейского командования весьма
пессимистично. Муссолини расценил его доклад как "доклад человека, не
любящего немцев". Чтобы доказать ошибочность взглядов Карбони, дуче послал в
Германию некоего полковника, представителя итальянской молодежной
организации. И через четыре дня понятливый офицер доложил о наличии у
Гитлера двухсот отлично экипированных и боеспособных дивизий.
В 6 часов вечера 10 июня впервые за девять месяцев стеклянная дверь балкона во
дворце Венеция открылась, и на нем появился дуче, объявивший себя двенадцать
дней тому назад верховным главнокомандующим вооруженными силами. В
течение пятнадцати минут необычно высоким голосом, произнося каждое слово
подобно удару ножом, он толковал о будущем Италии собравшейся толпе,
выдрессированной новым секретарем фашистской партии Этторе Мути.
Уинстон Черчилль отметил по этому поводу, что "один человек поднял
итальянский народ на смертельную схватку с Британской империей, лишив
Италию симпатий и поддержки Соединенных Штатов".
И действительно, дуче ничего не согласовывал ни с кабинетом министров, ни с
большим советом, зная, что старая гвардия - Бальбо, де Боно, де Веччи, Гранди,
Джузеппе Боттаи, да и Чиано были настроены оппозиционно по отношению к
"оси". Один только отправленный в отставку Ачилл Старасе заявил:
- Для меня война все равно что поглощение блюда макарон. [210]
Большинство итальянцев почувствовали ужас, услышав слова дуче,
транслировавшиеся по всей Италии. В Генуе и Турине толпы народа слушали его
выступление молча, без воодушевления и аплодисментов. На кафедральной
площади в Милане люди плакали, как во времена Маттеотти.
- Настал час, определенный самой судьбой, - возвещал Муссолини. - Час
принятия необратимого решения. Декларации о войне уже вручены послам
Великобритании и Франции.
В заключение, воздав должное фюреру - вождю великого итальянского союзника
Германии, дуче выкрикнул:
- Итальянский народ, берись за оружие и покажи свою твердость воли, свою
храбрость и доблесть!
Когда толпа разошлась в тягостном молчании, фашистские молодчики стали
расклеивать объявления, что с этой ночи в стране вводится затемнение, и
дорожные рабочие начали закрашивать уличные фонари в синий цвет.
За час до этого на вилле Камилуччия в Монте-Марио, где проживала семья
Петаччи, раздался телефонный звонок. Мириам, взявшая трубку, услышала голос
Муссолини, приглушенный, звучавший как-то нереально. Девушка спросила
испуганно, не произошло ли чего.
- Через час я объявляю о начале войны, - ответил дуче. - Обстоятельства
вынуждают меня сделать это.
- Но она будет продолжаться недолго, дуче?
- Нет, - развеял он тут же ее иллюзии, - она будет длиться долго, не менее пяти
лет.
От слов Муссолини кровь в ее жилах заледенела, когда она представила, что
ожидает всех их в ближайшее время.
- Дерево Гитлера, - добавил дуче, - растет высоко, достигая самого неба, но
обречено на погибель.
Глава 6.
"Достаточно, остановитесь! мы - на вашей стороне!"
10 июня 1940 года - 24 июля 1943 года
- Как он может так поступать? - с яростью спросил Гитлер. - Это же безумие.
Риббентроп обменялся взглядами с фельдмаршалом Кейтелем, начальником штаба
гитлеровского верховного командования. Никто не мог найти подходящих слов.
Дело в том, что хмурым утром 28 октября 1940 года их союзник Бенито Муссолини
предпринял нечто, представлявшее прямую угрозу интересам "оси".
В 9 часов утра фюрер прибыл на своем бронированном поезде, состоявшем из
девяти вагонов, на центральный вокзал Болоньи. Он направлялся во Флоренцию и
позвонил туда по железнодорожному телеграфу. Оказалось, что он опоздал на два
часа, не успев остановить Муссолини, вторгшегося со своими войсками в Грецию.
Как вспоминал потом Пауль Шмидт, Гитлер был в бешенстве. Он только что
провел девятичасовую встречу с генералом Франциско Франко в Хендее, на
франко-испанской границе, пытаясь склонить того к вступлению в войну или же
добиться его разрешения немецким войскам ступить на испанскую территорию, но
Франко отклонил и то и другое.
- Я лучше позволю вырвать себе три, а то и четыре зуба, чем провести еще раз
подобные переговоры, - бушевал Гитлер. [212]
В нескольких часах езды до Берлина ему сообщили о катастрофическом намерении
дуче.
Шмидт вспомнил фразу, вычитанную им в какой-то детективной книге: "Полиция
поспешила к месту происшествия".
Прошлым вечером за ужином Риббентроп так оценил складывающуюся
обстановку:
- Итальянцы ничего не смогут сделать с греками в период осенних дождей и
зимнего снега. Поэтому фюрер намерен во что бы то ни стало предотвратить эту
дурацкую затею.
Муссолини сбил с толку Гитлера на целых четыре месяца. Он полагал, что дуче
объявил войну 10 июня для того, чтобы нанести скрытно подготовленные удары по
Корсике или Тунису, но тот не предпринимал ничего в течение одиннадцати дней.
Боевые действия не вели ни флот, ни авиация, поскольку Муссолини дал указание
Бадолио:
- Я не намерен предпринимать что-либо новое.
И только 21 июня, на следующий день после установления перемирия между
Германией и Францией, итальянские войска перешли французскую границу на
участке от Монблана до моря, имея указание не открывать огонь первыми.
Войска, в летней форме одежды, несли потери, однако не от французских пуль и
снарядов, а от суровых климатических условий Французских Альп. За эту
двухдневную кампанию Муссолини заплатил довольно дорого: 800 солдат погибли
и 3200 были госпитализированы.
О своем намерении напасть на Грецию на встрече обоих диктаторов на
Бреннерском перевале 4 октября Муссолини не сказал ни слова.
- Если он намеревается начать боевые действия против бедной маленькой
Греции, - задал Гитлер Кейтелю риторический вопрос, - то почему бы ему не
атаковать Мальту или Крит? По крайней мере, в этом был бы какой-то смысл в
плане войны против Англии в Средиземноморье. [213] Никто из них не мог
объяснить психологическую причину такого поступка Муссолини, которая
заключалась в мании преследования, сложившейся у дуче к тому времени.
На их бреннерской встрече Гитлер даже не упомянул о запланированном им через
три дня вторжении в Румынию. А ведь еще в середине августа фюрер предупредил
его против любых боевых действий на Балканах. Известие об оккупации немцами
Румынии привело Муссолини в ярость.
- Гитлер всегда ставит меня перед совершившимся фактом! - с гневом произнес
он Чиано 12 октября. - На этот раз я заплачу ему той же монетой. Из газет он
узнает, что я оккупировал Грецию. Таким путем будет восстановлено равновесие.
Хотя дуче и преследовал важные стратегические цели - порты Греции были
необходимым звеном для совершения нападений на британские конвои в
Египет, - мальчишеский импульс взял в нем верх над всеми другими факторами.
Глупое недомыслие усматривали в этом походе и другие люди, среди которых был
Пьетро Бадолио. Он понимал, что четыре итальянские дивизии, действуя против
пятнадцати греческих, ничего не могут добиться: для обеспечения успеха
требовалось не менее двадцати полнокровных дивизий. Муссолини рассчитывал,
что этот недостаток будет восполнен действиями итальянской пятой колонны.
Бадолио, высказавшийся вначале отрицательно по поводу намечавшегося
вторжения, затем уже на своем мнении не настаивал, хотя и не был убежден
доводами дуче. И кампания, спланированная за одну ночь бывшим младшим унтерофицером
Бени-то Муссолини, началась.
Когда Бадолио попытался напомнить, что, согласно союзническим обязательствам,
надо бы сообщить об этом немцам, Муссолини вспылил:
- А сообщили ли они нам о Норвегии? Сказано ли что было о Западном фронте?
Они поступают с нами, как если бы нас вообще не было. [214]
- Я не буду считать себя итальянцем, - заявил далее дуче, - если войска станут
испытывать трудности, ведя боевые действия против греков.
Он рассчитывал, что вся кампания продлится не более двух недель. Когда же ему
сообщили, что Греция имеет под ружьем 250 000 человек, он прислушался к тем,
кто утверждал: боеспособны там не более 30 000. Исходя из планов Гитлера в
отношении Балкан, Муссолини демобилизовал из армии 300 000 человек.
Ни малейшего следа сомнений не было видно на лице дуче, когда он 28 октября
появился на платформе железнодорожной станции Флоренции, чтобы встретить
Гитлера. Только 22 октября он написал фюреру, сообщая о намечавшейся акции, не
называя, однако, точной ее даты. По иронии судьбы дата приезда Гитлера во
Флоренцию совпадала с датой начала его вторжения в Грецию.
Когда поезд фюрера, громыхая на стыках рельсов, подошел к платформе,
Муссолини дал знак оркестру карабинеров, состоявшему из шестидесяти человек, и
тот заиграл итальянский королевский марш, забыв, кого встречали.
Резко повернувшись на каблуках, Муссолини замахал руками, и оркестр перешел
на германский национальный гимн. В окне вагона показался фюрер с натянутой
улыбкой, и Муссолини по красной ковровой дорожке пошел ему навстречу. В духе
фашистских военных сводок дуче приветствовал Гитлера:
- Фюрер, мы - на марше! Победоносные итальянские войска пересекли сегодня
на рассвете греко-албанскую границу!
Когда диктаторы пожали друг другу руки и направились на предварительную
беседу в специально подготовленное неподалеку помещение, фюреру стали
очевидны недостатки Бенито Муссолини как союзника. Первыми его словами,
обращенными к дуче, как он потом рассказывал Кейтелю, были:
- Результатом может быть лишь военная катастрофа. [215]
Но ни тот, ни другой не могли предвидеть, что этим безрассудным поступком
Бенито Муссолини обрек на гибель не только Третий рейх, но и собственный
фашистский режим.
В течение нескольких недель слабо оснащенные войска дуче отступали и оказались
прижатыми к морю в портах Дуррес и Влера. Чтобы помочь им и сохранить свое
господствующее положение на Балканах, Гитлер бросил против Греции 680тысячную
армию, прошедшую по территориям государств-марионеток Румынии и
Болгарии. Однако отважные югославы не смирились с ролью вассалов, отведенной
им по Тройственному пакту, оказав сопротивление, в результате чего Гитлер
принял решение разгромить их и сменить заодно приоритеты. План "Барбаросса"
предусматривал цель поставить р
...Закладка в соц.сетях
