Жанр: Мемуары
Дуче! взлет и падение бенито муссолини
...ударственному секретарю, барону Эрнсту фон Вайцзеккеру, Гитлер признался
со вздохом:
- Вы не представляете себе, как я счастлив, что мы возвращаемся наконец-то в
Германию. [170]
Бенито Муссолини прислушался, но все в доме еще спали. Набросив на плечи
халат, он в трусах спустился по лестнице своей семейной виллы Риччионе и пошел
к морю.
За ним было последовали охранники, но он махнул им рукой, чтобы они
оставались.
Кларетта ждала его, как и всегда, у причала рыбачьих лодок. На ней были белый
купальник и белая соломенная шляпка с голубой лентой, которые ему очень
нравились.
Было раннее утро. Они прошлись немного по пляжу, разговаривая, затем
Муссолини бросился в воду и поплыл, Кларетта последовала за ним.
В послеобеденное время, когда дуче выходил плавать "официально" и десятки
женщин различного возраста и сословий плескались в море, чтобы только его
увидеть, Кларетта находилась в пятнадцати километрах отсюда, в Римини. В
гребной лодке с Мириам на веслах она выходила в море на расстояние тысячи
метров от берега. Когда дуче, искупавшись, садился в моторный катер, то
отправлялся в открытое море и спешил на рандеву. Встретившись, они
разговаривали и плавали, пока солнце не начинало спускаться за горизонт.
Шел 1938 год. Однажды во время их утренней встречи Муссолини, сбросив халат,
обратился к морю и поднимавшемуся солнцу:
- Я люблю эту девушку, я обожаю ее. Я не стыжусь этого, пусть знает море. Я
обожаю ее - она моя юность, моя весна, самое лучшее, что есть в моей жизни...
Клянусь в этом морем и солнцем...
Кларетта слушала полуиспуганно, полувосторженно.
Порой она стояла часами, попивая маленькими глотками минеральную воду, на
пляже "Гранд-отеля" в Римини, где вся их семья проводила лето, ожидая его
звонка. Иногда они совершали вечерние поездки на машине по пыльным
романским дорогам, во время которых он вспоминал свое детство, а затем
возвращались к восьми часам на семейный ужин: дуче - на виллу [171] свою,
Кларетта - в "Гранд-отель". Довольно часто день ее заканчивался семейными
ссорами. Синьора Петаччи с подобострастием взирала на могущественного
покровителя дочери, муж же ее, неразговорчивый и рассеянный человек, относился
к этому неодобрительно.
Двадцатишестилетняя Кларетта испытывала любовь к мужчине в возрасте
пятидесяти пяти лет - он даже запретил газетам печатать статьи, посвященные
его дню рождения. Это чувство зародилось у нее еще во время ее первого визита во
дворец Венеция, когда Муссолини, держа ее руки в своих, продекламировал один
из сонетов Петрарки:
Блажен тот день, месяц, час и год, Когда мои глаза смотрят в ее...
С того момента жизнь их и встречи определялись временами года. Летом они
встречались в рассветные часы и при закате солнца в Риччиони или же на берегу
Тибра у замка Порциано, вблизи Рима, который был подарен ему королем. Они
кушали бутерброды, как на пикниках, играли в медицинский мяч, прежде чем дуче
просматривал газеты. Чтобы исключить сплетни среди полицейских агентов, на их
встречах всегда присутствовала Мириам. Зимою они совершали лыжные прогулки
в Терминилло - севернее Рима. Не менее десятка раз за сезон дуче падал, но
продолжал кататься до семи часов кряду.
Обычно жизнь Кларетты протекала в четырех стенах трехкомнатных апартаментов
на самом верхнем этаже дворца Венеция, куда можно было попасть только на
лифте. Ежедневно с трех часов пополудни она находилась в зодиакальной комнате,
названной так из-за голубого потолка с золотыми звездами, ожидая, пока
Муссолини освободится и присоединится к ней. В жизни ей ничего более и не
требовалось - только чтение поэзии вместе с ним, игра дуэтом на скрипках,
прослушивание новых записей Шопена или выслушивание его грандиозных планов
построения будущей Италии. [172]
Она каждый день чем-нибудь напоминала ему о своем существовании. Это были то
цветной деревянный орнамент, который стоял потом на его письменном столе в
резиденции, то простенькое изображение сердца с надписью: "Это сердце - ваш
дом", то ваза с цветами - розы, фиалки, ветки цветущего персика, -
поставленная ею перед портретом матери. Дважды в день она писала ему письма
на специальной бумаге, украшенной белым орлом и черной голубкой, с
изречениями типа: "Я - это ты, а ты - это я" или "Я не могу жить с тобой, но и
без тебя - тоже".
Случались и такие дни, когда "Бен", занятый государственными делами или
временно уставший от ее общества, не навещал Кларетту. Тогда она читала, пила
чай, приносимый симпатичным Квинто Наваррой, примеряла одно из пятнадцати
шелковых платьев с бархатными воротничками, подаренных ей дуче, или
экспериментировала с новыми духами. А то наводила порядок в комнатах, кое-что
переставляла или заменяла по своему вкусу, слушала радио и граммофонные
записи. Зная, что он не любил табак, воздерживалась от курения. В восемь часов
вечера она спускалась вниз на лифте, садилась в свою машину и ехала домой.
Но и дома после 1936 года она чувствовала себя как в тюрьме. Вначале она
проживала вместе с родителями, а с декабря 1938 года - в собственном
десятикомнатном парадном доме - Камилуччии - на вершине холма МонтеМарко,
из окон которого открывался вид на Рим. Такой дом ее мать хотела раньше
иметь постоянно (с резными окнами и громадным холлом).
По утрам в своей спальне, расположенной на первом этаже, украшенной
фотографией Муссолини в полный рост, играющего на скрипке, она ожидала его
звонка по телефону. И он звонил довольно часто. Ее бледно-розового цвета
телефонный аппарат имел столь длинный шнур, что она могла передвигаться из
комнаты в комнату. Семейный адвокат как-то прокомментировал это так: [173]
- Не пожелал бы и заклятому врагу жить такою жизнью.
Дуче вообще-то ее не баловал. Обеспечивая ее гардероб, он и не помышлял о
дорогих подарках или финансовой поддержке. Кларетта знала, что он очень уважал
Рашель, мать своих детей. Когда его семилетняя дочь Анна Мария заболела
полиомиелитом, Муссолини даже обратился к Богу. За подаренную журналистами
Анне Марии куклу он не смог их поблагодарить и прошептал сквозь слезы своему
пресс-секретарю Дино Алфиери:
- Я не могу говорить. Скажите им что-нибудь. Дуче жил по двойному стандарту.
Позже Мириам скажет:
- Он признавал за Клареттой право быть ревнивой, оставляя за собой свободу
действий.
Муссолини порвал с Маргеритой Заффарти. Из старых его приятельниц, однако,
оставалась блондинка Анджела Курти-Куччиати и еще несколько женщин, да к
ним прибавились еще и новые - Корнелиа Танци, любящая посплетничать
брюнетка, и Магда Фонтанье, экстравагантная французская журналистка.
- Он наставляет мне рога, - призналась Кларетта одной из своих подруг. - У
него одновременно штук семь различных женщин.
Неожиданный инцидент, подобный тому, когда он заявил морю о любви к ней,
убедил ее, что он, несмотря ни на что, нуждается в ней. Однажды один из его
самых доверенных слуг Камилло Ридольфи, который был одновременно его
учителем фехтования и наставником в верховой езде, устроил ему личную охоту в
лесах замка Порциано. Кларетта вместе с Мириам присутствовала как раз на этой
охоте: хотя дуче и стрелял дуплетом, в летящих птиц он не попадал.
- Ваше превосходительство, мы ведь пришли сюда, чтобы настрелять птиц, -
упрекнул его Ридольфи.
В ответ Муссолини только пожал плечами, усмехаясь: [174]
- Пусть оружейный мастер посмотрит эту штуковину. Кларетта знала: считая себя
хорошим стрелком, он
никогда не признается, что мазал на охоте. Она предложила закончить охоту, но
Муссолини продолжал стрелять. Тогда она неожиданным движением руки
наклонила стволы ружья к земле. К ужасу дуче в этот момент самопроизвольно
произошел выстрел и пуля проскочила в нескольких дюймах от ноги Кларетты.
Бросив ружье в сторону, Бенито обнял ее, нервно бормоча:
- Я мог убить тебя, малышка, я мог убить тебя... Он был так расстроен этим, что
Кларетта, преодолев
собственный испуг, произнесла успокоительно:
- У меня толстая кожа. Да и судьбою мне уготована не такая смерть. -
Улыбнувшись сквозь слезы, она добавила: - В конце концов, ты же знаешь, что я
готова умереть за тебя.
Без лишних церемоний маршал Итало Бальбо, правитель Ливии, бывший
интимный друг Муссолини, открыл дверь ресторана ударом ноги. Внутрь
"Ристоранте Италиа", излюбленного места горожан, первым прошел его гость.
Бальбо, сверкая голубыми глазами, дружески положил руку на плечо своего
спутника на виду всего обслуживающего персонала.
Еще несколько лет тому назад, увидев мужчину, севшего за столик напротив
Бальбо, официанты с самим метрдотелем во главе бросились бы услужливо к
гостю. Теперь же, после подписания Муссолини 14 июля 1938 года
антисемитского арийского манифеста, что было сделано явно под влиянием
Гитлера, мэр Феррари, симпатичный Ренцо Равенна, как один из 57 000
итальянских евреев, стал нежелательной особой.
Когда Бальбо с шумом занял свое место за столиком, официанты переглянулись
многозначительно. Следовательно, слухи, просочившиеся из Рима в Феррари, были
правдой: многие из бывших сотоварищей дуче, среди [175] которых были генерал
де Боно, Джиакомо Асербо, Луиджи Федерцони и Цезарь Мария де Веччи, создали
вместе с Бальбо оппозицию Муссолини. Маршал, проделавший из Триполи в Рим
путь в тысячу триста километров, прилетел в свой родной город не только для того,
чтобы выразить протест дуче за его последние деяния, но и переговорил по
телефону со всеми именитыми евреями, после чего пригласил Равенну, чтобы
разделить, как говорится, с ним хлеб.
А ведь именно Муссолини всегда с теплотой относился к евреям и даже
предупреждал Гитлера на первых шагах того к власти о нецелесообразности
антисемитской пропаганды. Тогда евреи бежали из Польши, Венгрии и прежде
всего из самой Германии, устраиваясь на работу в итальянских университетах за
половину положенных окладов, а то и без всякой оплаты. Называя действия
Гитлера "глупыми, варварскими и недостойными европейской нации", Муссолини
заявлял: "Есть две вещи, на которые истинный политик не должен поднимать руку:
на женскую моду и религиозные взгляды людей".
И вот теперь он ожесточил свое сердце, подобно фараону, против детей
Израилевых. С этого времени ни один еврей не мог жениться на итальянке или
занимать должности в армии и государственных школах, а также быть избранным в
парламент. Евреи не имели права создавать резиденции, открывать новые
магазины и иметь предприятия с числом работающих более ста человек.
Благодаря природной доброте итальянцев законы эти, однако, воспринимались в
большей степени как угроза, нежели как реальность. Тем не менее более 35 000
человек были сразу же уволены с работы. Американский посол Уильям Филипс
содействовал трем тысячам семей итальянских беженцев найти прибежище в своей
стране. Некоторые евреи, среди которых был физик Бруно Понтекорво, покинули
Италию, другие, например доктор Джиорджо дель Веччи, ректор Римского
университета, [176] нашли поддержку в лице Папы Пия XI и осели в Ватикане.
Банальная биологическая пропаганда дуче о необходимости "очищения"
итальянской расы никого не убедила. Миллионы людей видели в этом то, что и
было на самом деле, - явное выслуживание перед Адольфом Гитлером, и многие
говорили об этом открыто. Король раздраженно предупреждал Муссолини:
- Премьер, еврейская раса подобна улью - не суйте свою руку в него.
А Папа Пий XI, разочаровавшийся в Муссолини, заявил группе паломников:
- В духовном плане мы все - евреи.
Более того, в ватиканской газете "Л'Оссерваторе Романо", имевшей
антифашистскую направленность, он опубликовал статью, в которой, подобно
школьному учителю, назидательно сказал:
- Десять из десяти.
В личном же послании Муссолини, стремившемуся узаконить свою политику, Пий
написал: "Вам должно быть стыдно учиться у Гитлера".
На Генуэзской конференции фашистов дуче в оправдание своих действий
произнес:
- Тот, кто проявляет нерешительность, проигрывает. Папа немедленно
откликнулся на его слова из своей летней резиденции в замке Гандольфо:
- Тот, кто подвергает нападкам Папу, умрет!
Сарказм Итало Бальбо достиг своего апогея. Открывая дверь в кабинет Муссолини
в его резиденции, он сыронизировал:
- Не слишком ли это помешает основателю империи, если я зайду к нему на пару
слов.
Говоря с дуче об антисемитском декрете, Бальбо произнес слова, едва не
вызвавшие у Муссолини апоплексический удар:
- Ты, кажется, готов лизать германские сапоги. Дрожа от ярости после подобных
выпадов, дуче как-то проговорил: [177]
- Я не гарантирую будущее этого человека.
Были и другие действия, из-за которых Муссолини оказался, как говорится, на
ножах с бывшими товарищами. Через несколько недель после своего возвращения
из Берлина он ввел так называемый романский шаг, являвшийся упрощенной
версией немецкого гусиного шага, что вызвало недовольство в армии. Эмилио де
Боно, ставший маршалом после абиссинской кампании, выразил свой протест от
лица армии, заявив:
- Средний рост наших солдат - 160-165 сантиметров... И вы хотите устраивать
парады карликов с одеревенелыми шеями.
В свое оправдание Муссолини заявил королю:
- Это - шаг, который никогда не сможет освоить человек, ведущий сидячий
образ жизни, с пивным брюхом и слабоумный. Поэтому-то он нам и нравится.
Поощряемый секретарем партии Ачиллом Старасе, дуче старался довести
фашистский режим до абсурдности. Вместо рукопожатия, было введено
приветствие "Салют дуче", произносимое с рявканьем (по аналогии с "Хайль
Гитлер"). На партийных слетах фашисты среднего возраста совершали вслед за
Старасе прыжки в длину и высоту или сквозь горящее кольцо. Всем членам партии
было запрещено пить чай, носить шелковые шляпы, посещать ночные клубы, а
вместо автомашин рекомендовалось ездить на велосипедах. Муссолини стремился
превратить практичных, живых и непоседливых итальянцев в нацию автоматов с
мрачными лицами.
Многими ветеранами марша на Рим мероприятия Муссолини не одобрялись. За
отдельными деревьями он не замечал леса. На парадах, в которых участвовало
более ста человек, войска должны были проходить шеренгами по шесть человек, а
перед каждой тысячью шел оркестр, исполнявший другую мелодию. Дуче часами
мог наблюдать за тамбурмажорами, определяя, кто из них выдавал более звонкую
барабанную дробь. [178]
- Для управления итальянцами нужны две вещи, - говаривал он своему слуге
Квинто Наварре, - полиция и музыка на площадях.
Наварра, который служил четырем министрам, не мог вспомнить ни одного
премьера, лично выбиравшего оркестровую музыку или определявшего день, когда
дорожная полиция должна надевать белую форму.
Шофер дуче Эрколе Боратто отмечал: если раньше Муссолини, бросив взгляд на
какую-либо новостройку, предоставлял ее оценку экспертам, то теперь, сидя в
машине и положив на колени блокнот, что-то быстро записывал для последующего
внушения министру общественных работ, а то в дождь высовывался из автомобиля
для поощрения дорожных рабочих. В машине же у него часто возникали различные
идеи, которые он к следующему утру забывал. Однажды он позвонил маркшейдеру
и сказал к удивлению того:
- Тибр в городе делает слишком много поворотов, подготовьте план спрямления
его русла.
Даже его жена не могла более воздействовать на него. В течение шести лет она
занималась реставрацией сорокакомнатного особняка Рокка-делле-Каминате,
подаренного дуче жителями Форли. Работы то шли, то останавливались в
зависимости от ее бюджета, но она не теряла надежды, что Бенито станет там жить
после выхода в отставку.
Но Муссолини и не собирался оставлять свое кресло. Будучи человеком
чувствующим постоянно какую-то угрозу, он позволял себе немного расслабиться,
когда жизненные неурядицы исчезали из его поля зрения, и он начинал считать
себя всемогущим, как Гитлер.
- Итальянцы могут обойтись без Ватикана, - пришла ему как-то в голову
странная идея. - Достаточно одного лишь моего знака, чтобы разжечь
антиклерикализм в народе...
Постригшись подобно Цезарю, он считал себя стоящим выше Папы, заявляя: [179]
- Если люди сейчас ходят в церковь, то лишь потому, что знают: дуче требует
этого.
Дважды в неделю, по понедельникам и четвергам, надев котелок, черную куртку и
брюки в полоску, он собирался к королю, выезжая из своей частной резиденции,
подготовив декреты на подпись монарху. Это продолжалось шестнадцать лет и
вошло уже в обычай.
Комфортно расположившись на диване рядом с королем, он как-то сообщил тому
по секрету:
- В Италии насчитывается порядка двадцати тысяч бесхарактерных людей,
находящихся под исключительным влиянием евреев.
Король никогда не отмалчивался, будучи в чем-либо с ним несогласным, вот и на
этот раз сказал как отрезал:
- Да, дуче, и я - один из них.
Дуче не обращал по-прежнему внимания на признаки подвигавшейся беды. Другие
же были более прозорливыми. Одним из них являлся Джалеаццо Чиано,
проводивший свое время в увеселениях. Однажды летом он устроил гала-вечеринку
в Церколо-дель-Маре в Легхорне. Среди сосен в парке к небу поднимались
фейерверки в цветах национального флага - красные, белые и зеленые.
Все присутствовавшие считали, что он находился в великолепной форме. Его
пародии на Гитлера, Риббентропа и даже на Старасе вызывали взрывы смеха.
Никто не мог отрицать, что Джалеаццо преуспевал. Его жилище, выстроенное для
него отцом, в новом фешенебельном районе Рима - Париоли, а также имение в
глубине страны - в Понте-а-Мориано - были тому свидетельством. К тому же он
пользовался всеми благами, предоставляемыми ему режимом. Так кто же будет
думать, что Муссолини станет относиться к его излишествам слишком серьезно?
[180]
Внезапно смех затих. Стоя в дальнем конце террасы, Чиано прислонился спиной к
стене и неожиданно вскрикнул, затем распорядился:
- Пошли в помещение. Я не могу прикоснуться к стене без чувства озноба.
Лицо его побледнело. Среди гостей послышалось глухое бормотание.
Как бы в шутку он продолжил:
- Всякий раз, когда я подхожу к стене, у меня возникает ощущение, будто бы
экзекуционный взвод берет меня на мушку.
На террасе послышался громогласный хохот, заглушая взрывы петард. Все
посчитали сказанное Джалеаццо за лучшую шутку года.
В 8.30 вечера 29 сентября двойная стеклянная дверь салона на первом этаже
резиденции фюрера на Кенигсплац резко открылась. В этот исторический день
осени 1938 года делегаты Мюнхенской конференции собрались на ужин. Среди
своих коллег-журналистов находился и Асверо Гравелли, представлявший римскую
"Иль Маттино".
Более шести часов Гравелли вместе с другими наблюдал сквозь
звуконепроницаемые двери пантомиму решения вопроса судьбы Европы. Им было
видно, как переводчик германского министра иностранных дел Пауль Шмидт
настойчиво требовал, чтобы его не прерывали, подобно школьному учителю,
призывавшему свой класс к порядку. Им был виден и Гитлер, сидевший нога на
ногу, скрестив руки и поглядывавший на ручные часы, как судья во время
баскетбольного матча. Британский премьер-министр Невилл Чемберлен, забыв о
своей "упрямости и выносливости", постоянно зевал. Французский премьер
Эдуард Даладье также казался удрученным и часто выходил в соседнюю комнату,
чтобы сделать затяжку своих любимых сигарет "Перно". [181]
Только Бенито Муссолини, вошедший в зал заседаний держа руки в карманах,
сидел скучая и мало прислушиваясь к спорам, как бы зная заранее о том решении,
которое будет принято.
Когда Муссолини появился в дверях, Гравелли, давно состоявший в политическом
совете фашистской партии, поспешил ему навстречу. Помогая ему надеть плащ, он
нетерпеливо спросил:
- Чем все закончилось, дуче?
С оттенком великодушия человека, оказавшего услугу потомкам, Муссолини
ответил:
- Не так уж и плохо. Уверен, что мне удалось спасти Европу.
Шофер дуче по прибытии на главный железнодорожный вокзал Мюнхена утром
обратил внимание на то, что личная эсэсовская охрана фюрера была одета не в
прежнюю черную форму, а в серо-зеленую. Знакомый унтер-офицер объяснил ему:
- Так это же военная форма одежды. Мы готовы к маршу, и никакая конференция
нас не остановит!
Когда Муссолини с Чиано и другими сопровождавшими лицами выехал в шесть
часов вечера 28 сентября с Центрального вокзала Рима в сторону пограничного
Куфштайна, над городом висела тишина. Казалось, ничто уже не остановит
вооруженное столкновение в Европе. В качестве предлога для занятия и
ликвидации Чехословацкой Республики, созданной после Первой мировой войны
по мирному договору, Адольф Гитлер инициировал восстание трех с четвертью
миллионов су-детских немцев, оказавшихся там в меньшинстве, которое было
прекращено только в результате объявления в стране чрезвычайного положения.
В результате присоединения Австрии немецкие войска могли теперь окружить
Чехословакию с трех сторон. Гитлер заявил о намерении "стереть с карты мира
Чехословакию". 14 сентября по настоянию Даладье, имевшего обязательство
оказать Чехословакии военную помощь в случае нападения на нее, Чемберлен
вылетел в Берхтесгаден, [182] горную резиденцию Гитлера в Оберзальцбурге,
чтобы попытаться найти мирное решение проблемы.
Уже тогда Чиано отмечал, что дуче предвидел развитие событий, заявив:
- Войны не будет, но престиж Англии будет подорван.
В тот самый вечер, когда Чемберлен сидел с Гитлером в Берхтесгадене, Муссолини
передал в Милан по телефону издателю газеты "Иль Пополо" редакционную
статью. Хотя Чехословакия его, фактически, не интересовала, Муссолини понимал,
что война Италии не нужна, зная об истощении ее ресурсов после военных
действий в Абиссинии и участия в гражданской войне в Испании. Он видел
возможности, благодаря которым Гитлер мог получить то, что желал, и без войны.
В "Открытом письме лорду Ранчимену", советнику Чемберлена по судетскому
вопросу, дуче показывал фюреру шаги для достижения "наиболее простой
модификации карты Европы" - в частности, путем проведения плебисцита по
вопросу разделения Чехословакии на зоны.
"Вы можете предложить проведение плебисцита, - писал Муссолини лорду, - и
не только по Судетам, то есть по немецкому вопросу, но и по проблемам,
затрагивающим интересы других наций, проживающих в Чехословакии. Разве она
откажется от этого? Тем самым вы дадите им понять, что Англия примеряет семь
раз, прежде чем отрезать, а значит, и вступить в войну для сохранения
"сосисочного государства". Если мир будет знать, что Лондон не сделает резких
движений, никто другой также не сделает этого. Игра, как говорится, не стоит
свеч..."
Далее он поддержал ключевую позицию Германии.
"Если Гитлер аннексирует территорию с тремя с половиною миллионами чехов, то
Европа по праву выступит и будет действовать против этого. Фюрер же обеспокоен
судьбой трех с половиной миллионов немцев, и только их..." [183]
Как показали события, Муссолини оказался прав. За показным противодействием
Британии и Франции скрывалось их желание избежать войны любыми средствами.
Уже в Берхтесгадене Чемберлен согласился в принципе на отделение от
Чехословакии Судетской области. То, что произошло затем в Мюнхене, лишь
подтвердило предсказание Муссолини.
Многие делегаты конференции никогда раньше не видели обоих диктаторов
вместе, но все обратили внимание на то, что Гитлер, казалось, был целиком в
руках Муссолини. Даже в моменты наиболее острых разногласий, вызванных
выступлениями французского посла в Германии Андре-Франсуа Понсе, мнение
Муссолини играло для Гитлера решающую роль. Он почти не отрывал своего
взгляда от лица дуче, и, когда тот отрицательно или согласно кивал, фюрер
поступал именно таким образом.
Хотя мало кто разбирался в деталях их отношений, Муссолини еще раз показал, кто
из них был учителем, а кто учеником.
Статья дуче, опубликованная в "Иль Пополо" 15 сентября, привела Гитлера в
неприятно растерянное состояние. Он намеревался осуществить марш своих войск
на Прагу, но рассуждения дуче о пронацистском плебисците прозвучали для него
диссонансом. Поэтому 27 сентября Гитлер был в нерешительности.
Франция проводила мобилизацию, и через шесть дней на границе Германии будут
стоять шестьдесят пять дивизий против десятка немецких. 28 сентября британский
флот будет также отмобилизован. Румыния и Югославия - как сообщали
итальянские послы в Бухаресте и Белграде - предупредили Венгрию, что выступят
против нее, если она вторгнется в Чехословакию.
То, что произошло дальше, было смесью фарса и трагедии. В 10.30 вечера того же
дня Гитлер, понимая, что его обошли более искусным маневрированием, срочно
позвонил Чемберлену в Лондон, предлагая встретиться для завершающего
разговора. Когда британский премьер [184] выразил согласие на встречу, ситуация
складывалась так, что Муссолини мог потерять свой контроль над ней.
- Этот старый дурак Чемберлен может все испортить, - сказал он Чиано. - Да и
Гитлер намерен совершить головотяпство. Они думают, что обойдутся без меня!
Хотя Муссолини и не собирался ни обмануть Гитлера, ни бороться за
Чехословакию, он не хотел терять липа в глазах мировой общественности. К тому
же он намеревался показать Гитлеру, что Третий рейх должен обязательно
консультироваться о своих шагах с партнером по "оси".
В полдень 28 сентября - за два часа до объявления Гитлером ультиматума
чехам - итальянский посол Бернардо Аттолико ворвался в имперскую
канцелярию. Получив указание дуче, он даже взял такси, чтобы не терять времени.
Увидев выходящего из своего кабинета в сопровождении переводчика Пауля
Шмидта фюрера, Аттолико бесцеремонно воскликнул:
- У меня для вас срочное сообщение от дуче, фюрер.
Шмидт тут же перевел текст: британское правительство через своего посла в Риме,
лорда Перча, передало о своем согласии принять посредничество Муссолини по
судетскому вопросу. Дуче полагает благоразумным встретиться с англичанами, но
просит Гитлера воздержаться от мобилизации. После секундного раздумья Гитлер
ответил:
- Передайте дуче, что я согласен.
Муссолини принял все меры для восстановления своего доминирующего
положения. Четыре раза за три послеполуденных часа в тот критический день
Аттолико навещал Гитлера с новыми предложениями дуче, в результате которых
29 сентября в 12.45 состоялась конференция четырех
...Закладка в соц.сетях
