Жанр: Мемуары
Литературные портреты, заметки, воспоминания.
...мастерстве, Чехова, я имею в виду ту высшую простоту, скромность
художественных средств, которые в руках подлинного художника стоят гораздо
дороже самых изысканных словесных построений и метафор, многозначительных
архаизмов и кустарных подделок под якобы народную речь в духе чеховского
Епиходова, - словом, без всего того ложнохудожественного, что многие критики
и до сих пор еще продолжают самоуверенно называть "сочно", "красочно" и
чего, по свидетельству Ивана Бунина, Чехов терпеть не мог.
"Красочно" - ведь они же не знают, что у художников это бранное
слово!" - говорил Чехов.
В смысле простоты изобразительных средств, и в первую очередь языка со
всей его возможной точностью, краткостью и ясностью, - Чехов является
продолжателем лучших образцов классической русской прозы, которые нам
подарили Пушкин и в особенности Лермонтов в "Герое нашего времени".
Недаром же Чехов так восхищался "Таманью", считая ее лучшим русским
рассказом.
Кроме Льва Толстого, никто из современных Чехову писателей не мог
сравниться с ним по силе языка и вместе с тем по его удивительной
прозрачности, почти неощутимости, в чем, как мне кажется, Чехов зачастую
превосходил даже самого Толстого.
Чехов был новатором в области литературной формы. Подобно тому как
Пушкин преобразовал русский стих, приблизив его к живой разговорной речи,
так же и Чехов преобразовал русскую прозу, сделав ее язык более сжатым,
емким, почти стереоскопически объемным и также еще более разговорным,
демократическим, народным.
Его новаторство, между прочим, заключалось также и в том, что он не
усложнял тех элементов русской прозы, которые были выработаны до него целыми
поколениями писателей, и не привносил в художественную ткань различные
изобразительные красоты и излишества, а, напротив, строжайше очищал язык от
всего лишнего, в течение многих лет наросшего на нем, как ракушки на киле
корабля. Как бы это лишнее ни казалось красивым, заманчиво художественным,
Чехов его беспощадно устранял, оставляя только то, что было абсолютно
необходимым.
Этим и объясняется та волшебная легкость, с которой каждая созданная
Чеховым фраза, каждая мысль доходят до сознания и мгновенно усваиваются, не
требуя от читателя никакого дополнительного умственного напряжения. В его
рассказах нет ничего лишнего. Оттого-то Чехов, как принято говорить, так
"легко читается". Чем проще, тем легче.
Эта высшая простота - плод неутомимого писательского труда, громадного
творческого усилия. Она дается лишь истинному таланту.
Известно, как нежно любил Чехова Лев Толстой. По его мнению, никто не
двинул русскую прозу так далеко вперед, как Чехов. Толстой назвал Чехова
Пушкиным русской прозы. До настоящего времени еще никому из русских
писателей не удалось в области формы пойти дальше Чехова.
Он достиг величайшего совершенства в умении слить два элемента
художественной прозы - изобразительный и повествовательный - в единое целое.
До Чехова повествование и изображение, обычно даже у самых тонких мастеров,
например Тургенева, за исключением разве Толстого и Достоевского, почти
всегда чередовались, не сливаясь друг с другом. Описание шло своим чередом,
повествование - своим: одно после другого.
У чеховского Тригорина, наблюдательного беллетриста, облако похоже на
рояль. Недурно. Пахнет гелиотропом: приторный запах, вдовий цвет. Вдовий
цвет - совсем хорошо. Даже отлично. Наконец, известное тригоринское описание
лунной ночи: на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от
мельничного колеса. Вот вам и лунная ночь. Ничего не скажешь. Похоже. Ну и
что же? Перефразируя знаменитое изречение Гете по поводу похоже
нарисованного мопса, можно сказать: одной лунной ночью больше, только и
всего.
Но Чехов не Тригорин. Хотя, по сути дела, Тригорин цитирует рассказ
самого Чехова "Волк". У Чехова изображение лунной ночи настолько тесно слито
с повествованием о движении человеческой души, с течением жизни, что уже
представляет собой не просто неподвижную картину, пейзаж, а нечто неизмеримо
большее и качественно совсем другое.
Например, чеховская лунная ночь из повести "Три года".
Здесь нет ни щегольской подробности разбитой бутылки, отражающей луну,
ни приторного запаха гелиотропа.
Просто: "Ночь была тихая, лунная, душная; белые стены замоскворецких
домов, вид тяжелых запертых ворот, тишина и черные тени производили, в
общем, впечатление какой-то крепости, и недоставало только часового с
ружьем. Цвела черемуха... Каждый уголок в саду и во дворе напоминал ему
далекое прошлое. И в детстве так же, как теперь, сквозь редкие деревья виден
был весь двор, залитый лунным светом, так же были таинственны и строги тени,
так же среди двора лежала черная собака и открыты были окна у приказчиков".
Все удивительно скромно, буднично. Но дело в том, что все это пропущено
через душу героя повести Лаптева, слилось с его мыслями, чувствами, со всей
его личностью, даже черная собака посреди залитого лунным светом двора,
которая, как сказано у Чехова, "валялась на камнях, а не шла в поле, в лес,
где бы она была независима, радостна. И ему (Лаптеву. - В.К.), и этой собаке
мешало уйти со двора, очевидно, одно и то же: привычка к неволе, к рабскому
состоянию...".
В этом поразительном слиянии изобразительного с повествовательным -
одно из открытий Чехова.
У Чехова почти никогда не бывает безлюдных пейзажей. У него пейзаж слит
с человеком. Пейзаж и человек дополняют друг друга. Вот в чем принципиальная
разница между пейзажем Чехова и пейзажем Левитана, хотя почему-то принято их
считать очень родственными. А по-моему, ничего похожего.
Чехов достиг величайшего совершенства в умении коротко, сжато, как бы
вскользь, между прочим и почти незаметно для читателя, дать законченный
портрет человека. Причем это вовсе не эскиз, не беглая подмалевка. Нет. Это
нечто вполне законченное, даже документальное.
Дар перевоплощения помогает Чехову найти для каждого персонажа свой
стиль, неповторимую интонацию. Чехов поразительно музыкален.
Свои повести и рассказы он строит, как стихотворения, подчиняя их
строгой, сжатой ритмической форме. Это позволяет ему в маленькую повесть
вместить такое количество материала, которого для другого писателя с
излишком хватило бы на целый роман. Такая маленькая повесть-роман тоже одно
из открытий Чехова. До него так емко не писали, да и после него, откровенно
говоря, так писать еще не научились.
Развитие этого чеховского открытия - впереди.
Это одно делает Чехова совершенно новым, оригинальным явлением не
только русской, но и мировой литературы.
Я не говорю уже о поразительном многообразии Чехова-писателя: и
миниатюры, и повести, и драмы, и водевили, и записные книжки, которые,
кстати сказать, после Чехова стали особым литературным жанром.
Чехов создал громадную галерею типов и характеров всех классов
современного ему общества.
С поразительной достоверностью он изображал мужиков и помещиков,
министров и белошвеек, офицеров, жандармов, купцов, рабочих, капиталистов,
священников, лакеев, хористок, кондукторов, матросов и великое множество
прочих жителей Российской империи.
При этом каждый человек, как бы мало ему ни было отведено автором
места, - не условная фигурка, не иероглиф, а подлинный, живой, многогранный
человеческий характер с неповторимыми чертами, целое общественное явление со
всеми своими большими или малыми противоречиями.
Понятно, что этого достигнуть простым "изучением действительности"
нельзя. Нужно горячо любить свою родину, свой народ. Будучи человеком из
народа, Чехов всегда жил народными интересами, жил для народа.
"Но ведь я не пейзажист только, - говорит чеховский Тригорин, - я ведь
еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я
обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о
науке, о правах человека..."
Можно не сомневаться, что это были и мысли самого Чехова, написавшего в
записной книжке:
"Желание служить общему благу должно непременно быть потребностью души,
условием личного счастья..."
Чехов умел и любил изображать хороших, мыслящих людей, мечтающих о
прекрасном будущем, любил писать о чистых сердцем, простых женщинах, о
детях, о животных, о птицах. И все, к чему ни прикасалась его добрая большая
рука, начинало светиться радостной, теплой улыбкой. Но в основном он,
конечно, был художник-разоблачитель. На первый взгляд он кажется мягким,
даже лиричным. Но вчитайтесь в Чехова. И даже в самых мягких его вещах вы
вдруг почувствуете беспощадного сатирика, силой своей, на мой взгляд, ничуть
не уступающего Щедрину или Гоголю, а кое-где и превосходящего их жизненным
правдоподобием, художественной достоверностью.
Его сатира зачастую облечена в скромные бытовые одежды. Но тем
неожиданнее и сильнее она действует.
При внешне спокойной, даже как бы холодноватой манере, Чехов с такой
глубиной и внутренней страстностью вскрывает пороки отдельных людей и всего
общества, что иначе как великим сатириком его не назовешь.
Он рубит под самый корень ненавистный ему мир российского мещанства и
обывательщины, с неслыханной силой он бичует, беспощадно высмеивает
человеческую жадность, жестокость, самодовольство, глупость, чванство,
бездарность, стяжательство. Он, например, за уши вытаскивает на свет божий и
показывает всему миру опасного тупицу, дьявольски живучую разновидность
"наукообразных" в лице профессора Серебрякова, который, как об этом в
отчаянии восклицает несчастный дядя Ваня, "ровно двадцать пять лет читает и
пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет
он пережевывает чужие мысли о реализме, натурализме и всяком другом вздоре;
двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для
глупых неинтересно: значит, двадцать пять лет переливает из пустого в
порожнее". Чехов показывает также страшную и на вид такую безобидную
миленькую мещаночку Наташу из "Трех сестер", а на самом деле беспощадную
хищницу, исчадие ада, воплощенное мещанство - злобное, воинствующее и
омерзительное. Чехов выставляет на всеобщее обозрение мракобеса,
человеконенавистника, настоящего современного расиста Рашевича из рассказа
"В усадьбе" с его: "В харю! В харю! В харю!" - и холодного эгоиста,
петербургского чиновника, консерватора Георгия Орлова из "Рассказа
неизвестного человека".
Чехов, конечно, не был революционером. Но дело, которое он делал, -
беспощадная критика современного общества и государственного строя, -
сыграло, мало сказать, прогрессивную роль, оно оказало определенно
революционизирующее влияние на сознание сотен тысяч и даже, быть может,
миллионов его прижизненных читателей.
Молодой Ленин, прочитав в журнале рассказ "Палата № 6", так выразил
свое впечатление:
"Когда я дочитал вчера вечером этот рассказ, мне стало прямо-таки
жутко, я не мог оставаться в своей комнате, я встал и вышел. У меня было
такое ощущение, точно и я заперт в палате № 6".
Это, быть может, самое драгоценное для нас свидетельство силы
чеховского гения.
Художественное сознание Чехова не отставало от жизни, что постоянно
случается с писателями среднего таланта. Наоборот. Сознание Чехова почти
всегда опережало время. А быть впереди своего времени - это и есть главный
признак подлинного художника.
Опережая свое время, Чехов был предвестником новой, светлой жизни,
которую угадывал в будущем.
Он говорил о гармоническом человеке, в котором "должно быть все
прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли".
Но в том страшном мире капитализма, в котором жил Чехов, это было
неосуществимо.
Нужна была революция.
"...здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка", - говоря словами
чеховского Тузенбаха из "Трех сестер".
Эта буря, эта громада была Великая Октябрьская социалистическая
революция, с ее бессмертными коммунистическими идеями. Только она одна могла
превратить раба в свободного, гордого, гармонического человека, о котором
всю жизнь так страстно мечтал Чехов.
Страстная, беспокойная, горячая любовь Чехова к своей родине и к своему
народу была не пассивна и не сентиментальна. Это была любовь деятельная,
требующая вмешательства художника в жизнь, освещающая все пороки общества
для того, чтобы народ мог их познать, а познавши - уничтожить.
Чехов не был созерцателем. Он был борцом.
Он говорил: "Все мы народ, и все то лучшее, что мы делаем, есть дело
народное".
Популярность Чехова не только в нашей стране, но и во всем мире -
огромна.
За сто лет со дня его рождения в истории человечества произошли такие
грандиозные события, как Великая Октябрьская социалистическая революция, две
мировые войны, появление могущественного социалистического лагеря, начало
распада колониальной системы, расщепление атома, завоевание космоса и
множество другого, что можно назвать началом эры коммунизма на земном шаре.
Однако Чехов выдержал испытание временем. Он не только пережил это
потрясающее столетие, но слава его небывало выросла и, что самое
замечательное, продолжает расти.
Чехов из писателя национального стал писателем всемирным.
Нечего и говорить, как много мы все, вся советская литература, обязаны
своим развитием гению Чехова.
Влияние чеховской школы явственно ощущается во всем мире. Нет
возможности перечислить всех крупных писателей пяти континентов нашей
планеты, в той или другой степени испытавших на себе влияние Чехова.
Достаточно назвать таких поистине громадных художников нашего времени, как
Томас Манн, Голсуорси, Мартен дю Гар, Лу Синь и многие, многие другие.
Чехов по-прежнему продолжает учить свой народ и все другие народы мира
ненавидеть мещанство. Он и сегодня бичует стяжательство, грубость,
лицемерие, ложь, расизм, человеконенавистничество, преклонение перед
золотом - все пороки, доставшиеся в наследие от старого мира, время которого
не всюду на земном шаре еще истекло.
Богатейшая галерея носителей этих пороков - человеческих типов, -
созданная Чеховым в его книгах и в его неповторимом новаторском театре, о
котором следует говорить отдельно, ежедневно помогает нам распознавать как
бы с помощью беспощадного чеховского рентгена ткани мирового общества,
местами пораженные, как раком.
Весь мир празднует сейчас радостный день рождения Антона Чехова,
великого русского и всемирного писателя-новатора, гуманиста, учителя.
Есть нечто глубоко знаменательное в том, что столетие со дня рождения
Чехова отмечают во всем мире сотни миллионов людей, которые хотят, чтобы
наша земля была не атомным полигоном, а прекрасным садом и небо было в
алмазах, как об этом часто мечтали и чеховские герои, и он сам.
1960
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПИКАССО
В области живописи я человек несведущий. Я ее просто люблю. Иногда мне
кажется, что живопись - моя вторая душа. Этого, конечно, слишком мало для
того, чтобы давать глубокие оценки творчества любого художника, в
особенности такого противоречивого, как Пикассо, но вполне достаточно, чтобы
выразить свои эмоции, тем более что, по-моему, живопись - родная сестра
литературы.
Я хочу засвидетельствовать свое почтение и выразить изумление громадным
талантом знаменитого французского художника по случаю его 80-летия.
Позволю себе сказать всего лишь несколько слов.
Пабло Пикассо принадлежит к числу тех живописцев, вокруг которых всегда
идет горячий спор. Я даже не побоюсь слова "скандал". Так было раньше, когда
молодой Пикассо выставил первые свои полотна, так обстоит дело и по сей
день.
Совсем недавно очередной скандал разгорелся на французской выставке
перед одной из последних картин Пикассо.
Существует мнение, что на Западе давно примирились с Пикассо,
безоговорочно его признали и лишь в таком "отсталом" городе, как Москва,
возможны дебаты по поводу Пикассо.
Но это совсем неверно. Недавно в Париже, в туалетной комнате выставки
молодых художников, я видел на стене размашистую, запальчивую надпись
карандашом: "Вив Матисс! А ба Пикассо!"
Стало быть, в "передовом" Париже до сих пор ниспровергают Пикассо.
Впрочем, Франция - страна весьма традиционная, а Париж - город, где
слава держится очень прочно, в течение десятилетий, если не столетий.
Тридцать лет назад, я помню, о Пикассо в Париже говорили то же самое, что и
сегодня, и он был в такой же моде.
Еще до первой мировой войны Пикассо был признан гением, и - я уверен -
эта репутация будет держаться прочно.
Пикассо уже не личность, а явление. Он стал неким коэффициентом,
который, говоря о любых проблемах живописи, ставят перед квадратными
скобками. Если говорят, например, об Эль Греко, то непременно заметят: Эль
Греко - это тогдашний Пикассо. Если где-нибудь в пещере находят рисунок,
сделанный рукой первобытного человека, то восклицают:
- Посмотрите, как чудесно нарисован мамонт, прямо-таки Пикассо.
Мне кажется, что гений Пикассо в том, что у него мировая душа. Мировая
как в пространстве, так и во времени.
Многие из современных взрослых, образованных, искушенных в жизни людей
не понимают Пикассо. Однако я заметил, что дети его отлично чувствуют. У
меня есть внучка Тинка, ей нет еще и трех лет. Мы рассматривали с ней
репродукции современной живописи. Я показал ей "Ню дан зюн ороре" Пикассо,
работы 1908 года, и спросил: "Кто это?" - "Тетя", - сразу ответила Тинка.
Затем я показал ей "Портрет d'Ambroise vollard", работу 1910 года - нечто
невероятно кубистское, и моя Тинка на вопрос: "Кто это?" - в одну секунду
разгадала ребус и безошибочно сказала: "Дядя". Действительно, это был дядя,
хотя и составленный из кубиков и треугольников.
У Пикассо детская душа, чистая, первобытная, ясная. Его искусство
отнюдь не "инфантильно", как, например, живопись Анри Руссо, а именно
говорит о душевной ясности и чистоте, без малейшего жеманства.
Пикассо пришел в живопись, как аналитик. Перед ним стоял прекрасный
гармонический мир: люди, деревья, облака, дома, солнце. Но он не захотел
копировать этот мир, как делали до него. Он захотел его сначала исследовать,
разъять, разложить на части, разрезать на кубики, посмотреть, что в
середине, внутри этой "божественной гармонической красоты". Он стал
кубистом. И запутался среди своих кубиков. Разложить-то он мир разложил, но
собрать не сумел. Или, вернее, сумел, но не сразу. Много лет потребовалось
Пикассо, чтобы путем невероятных усилий создать из своих кубиков новый мир.
Этот новый мир еще и сейчас не вполне совершенен, так как некоторые кубики
попали не на свое место или стали вверх ногами. Одним словом, Пикассо
захотел, как пушкинский Сальери, проверить гармонию алгеброй. Но тем не
менее Пикассо не Сальери. Если бы он был просто Сальери, ему не суждено было
бы стать Пикассо. Он Сальери с душой Моцарта или Моцарт с душой Сальери -
как вам будет угодно. Ибо только Моцарт мог бы создать свой голубой и
розовый период, только Моцарт мог нарисовать голубя мира, или сделать
легкие, строгие, классически прекрасные иллюстрации к Бальзаку, или,
наконец, создать чудесный воздушно-легкий рисунок - портрет Юрия Гагарина,
получеловека, полуптицу в крылатом шлеме, с детской улыбкой и голубем мира в
руке, - портрет, репродукцию которого можно было вздеть во всех эстампных
магазинах Парижа гагаринской весной этого года.
Соединение Моцарта и Сальери, органическое слияние старческой мудрости
с детской непосредственностью, наконец, традиционного с новаторским и есть
то явление, которое мы называем Пабло Пикассо.
Смысл этого явления в том, что мир слишком велик, вселепная слишком
разнообразна и человек слишком сложен для того, чтобы можно было изображать
его внутренний мир, его сущность, применяя один какой-нибудь способ. Таких
способов должно быть, по крайней мере, два. И Пикассо это доказал: способ
анализа и способ синтеза. А настоящий гений, быть может, и должен иметь два
лица и две души: душу Сальери и душу Моцарта. Таков Пабло Пикассо.
МЫСЛИ О ТВОРЧЕСТВЕ
Как создается книга? Я считаю, что раньше всего появляется тема.
Появляется и начинает мучить писателя. По мере того как она укрепляется в
сознании, возникают и созревают образы людей, вещей, элементы будущего
пейзажа. Сначала все это отрывочно, не связано, потом становится компактней,
складывается в сумму впечатлений, которые давят на художника, требуют
воплощения. И он уже не может ни о чем другом думать, ничем другим
заниматься. Такое творческое самочувствие - самое главное для художника.
Что такое замысел? Как он возникает у писателя? Этого никто не знает.
Все совершается почти неощутимо. Масса жизненных фактов проходит мимо вас.
Вы что-то прочли, увидели, услышали - все скользит мимо. Но вдруг что-то
останавливает ваше внимание, происходит нечто вроде электрической вспышки.
Какое-то "внутреннее зажигание" от внезапного соприкосновения вашего
сознания с внешним явлением, в котором есть для вас что-то важное. Вы
чувствуете - вот то, что мне надо! И "оно" входит в ваше сознание, словно
патрон в обойму, и должно выстрелить. Проходит некоторое время, "оно"
созревает и выстреливает - появляется книга. Но может и не выстрелить, может
"залежаться" в обойме - тогда никакой книги не будет. Во мне вечно, и раньше
и сейчас, бродит масса сюжетов, которые еще не отстоялись; может быть, они
не отстоятся никогда. Я охотно отдаю их другим, как в свое время отдал Ильфу
и Петрову сюжет "Двенадцати стульев". Я вижу - тема хорошая, но не моя. А я
беру тему только тогда, когда чувствую, что могу писать, движимый чем-то
изнутри, без малейшего напряжения.
Был ли у меня с самого начала замысел всего цикла "Волны Черного моря"?
Нет, конечно. Прежде всего, я не предполагал, что будет четыре книги, - ведь
когда писалась первая книга, не было еще Великой Отечественной войны и я не
знал, что она будет и что будут катакомбы, куда попадут мои герои. Был ли у
меня замысел хотя бы первой книги - "Белеет парус одинокий"? Тоже нет.
Первоначально был задуман один роман - "Хуторок в степи". Но когда я
приступил к работе над ним, я стал думать: что предшествовало в общественной
жизни событиям, которые должны были совершиться в книге? Начал копаться в
биографиях своих героев, докопался до их детства и написал "Белеет парус
одинокий". Могу ли я поэтому сказать - когда, в какой момент, от какой
электрической вспышки возник замысел этой книги? Со мной случилось примерно
то же - извините меня за нескромную аналогию, - что случилось с Толстым. Он
начал писать роман о декабристах, сделал экспозицию, а когда стал думать о
своих героях - кем они были до декабрьского восстания, то дошел до 1812 года
и начал писать "Войну и мир". Конечно же, это в известной мере роман и о
декабристах, потому что Пьер Безухов, несомненно, был декабристом, Андрей
Болконский стал бы им, если бы не был убит, и Николенька, сын Андрея, тоже
был бы декабристом, если бы успел к тому времени стать взрослым.
"Белеет парус одинокий" я написал быстро, месяца в четыре, без
малейшего напряжения, с тем ощущением внутренней свободы, которое
сопутствует работе над своей темой. Может быть, отсюда и возникла
уверенность, что книга написана правильно, уверенность, которая была
настолько сильна, что я ни разу не возвращался к работе над повестью. Только
теперь, после многочисленных русских изданий и семидесяти зарубежных, я
впервые как следует, внимательно, от начала до конца перечитал роман и
кое-что чуть-чуть в нем подправил.
Книга была закончена. Но судьбы героев и их место в событиях внешнего
мира не были еще окончательно определены. Хотелось писать дальше. Это
желание подогревалось читательскими письмами, которые шли ко мне в громадном
количестве. Читатели требовали рассказа о том, что было дальше, что стало с
Петей и Гавриком. И я решил писать "Хуторок в степи", то есть вернуться к
теме первой задуманной мною книги.
Но в это время произошли мировые события, помешавшие моим планам.
Началось обострение советско-германских отношений, и хотя еще не было
известно, как и чем оно кончится, но в воздухе уже ясно ощущалось дыхание
надвигавшейся войны.
В те дни я много думал о том, что необходимо написать произведение,
которое подняло и разожгло бы в сердцах и умах советских людей
патриотические чувства, готовность идти на подвиг в защиту отечества. Но я
думал об этом отвлеченно, не имея какого-либо определенного сюжета, еще не
видя перед собой своих персонажей. Я искал. И вот однажды в "Правде" мне
дали пачку хранившихся в сейфе материалов об интервенции на Украине и
попросили срочно, отложив всякую другую работу, написать об этом. То были
приказы генерала Гофмана, командовавшего в 1918 году оккупационной
германской армией на юге России, донесения партизанских отрядов того
времени, выписки из немецкой прессы. Познакомившись с этими материалами, я
вдруг ощутил в себе "магическую вспышку", и так же стремительно, как
"Парус", написал "Я сын трудового народа...".
Через пол
...Закладка в соц.сетях
