Жанр: Мемуары
Литературные портреты, заметки, воспоминания.
... участвовать в
очередной конференции этого клуба в Вене. Я был тогда молодым писателем,
приглашение это мне очень польстило, и я стал рассказывать всем встречным и
поперечным, какой мне оказан неслыханный почет. В одной из редакций я
встретил Маяковского и, конечно, показал ему это заграничное письмо.
Владимир Владимирович, в свою очередь, спокойно достал из кармана пиджака
точно такой же элегантный конверт.
- Вот. И меня тоже пригласили, - сказал он. - Но я не хвастаю. Потому
что пригласили меня, конечно, не как Маяковского, а как представителя
советской литературы! И вас - тоже. Понятно? Подумайте, Катаич (так он
называл меня в добрые минуты), что значит быть писателем Советской страны!
Слова Маяковского запомнились мне на всю жизнь. Я понял, что своими
творческими удачами обязан воспитавшему меня советскому народу. Я понял, что
быть советским писателем - это значит идти в ногу с народом, равняясь на
партию, быть всегда на гребне революционной волны.
Есть у меня рассказ "Флаг", написанный, как говорится, на фактическом
материале. Содержание его таково. Фашисты окружили наших воинов и предложили
им сдаться. Но вместо белого флага наши вывесили алый стяг, сшитый из кусков
красной материи разных оттенков.
Наша советская литература тоже составлена из многих произведений разных
оттенков, которые в целом горят, как огненно-красное знамя революции.
Однажды, гуляя по Шанхаю, я случайно зашел на рынок, где находится так
называемый "Храм мэра города". Там продают для верующих свечки. За столиком
стоит старая китаянка, она достает из двух ваз странные палочки. Вы платите
десять юаней, женщина разрешает вытащить одну палочку с иероглифами. Потом
справляется в книге, спрашивая, какая у вас на палочке помечена страница. И
вот эту страницу она вырывает и отдает вам. На моем листике было написано:
"Феникс поет перед солнцем. Императрица не обращает внимания. Трудно
изменить волю императрицы, но имя ваше останется в веках".
Императрицы у нас нет. Эта часть предсказания отпадает. Весьма
сомнительно, что мое имя останется в веках. Тоже отпадает.
Остается только одно - "Феникс поет перед солнцем". С этим я согласен.
Солнце - это моя родина...
1957
О НОВАТОРСТВЕ
Дух новаторства должен пронизывать все поры нашего общества.
Революционное новаторство - вот главная черта всей деятельности Ленина,
в боях и борьбе создавшего первую в мире истинно рабочую партию коммунистов.
Дух новаторства руководил Лениным, когда он открыл совершенно новые формы
первого в мире Советского государства.
Так же глубоко был разработан в ленинские времена и знаменитый план
ГОЭЛРО, который Ленин назвал второй Программой партии.
Ленин никогда не отрицал права на мечту. Он прямо написал:
"Надо мечтать!"
Заметьте: не можно, а надо. Надо мечтать!
"Разлад между мечтой и действительностью, - цитирует Владимир Ильич
Писарева, явно разделяя его мнение, - не приносит никакого вреда, если
только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно
вглядываясь в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками
и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда
есть какое-нибудь соприкосновение между мечтой и жизнью, тогда все обстоит
благополучно".
Стало быть, нет никакого противоречия между нашей мечтой и
действительностью. Но есть противоречие иного рода. Планы наши - насквозь
новаторские. А между тем иные люди, призванные осуществлять эти планы,
проводить их в жизнь, нередко в своей практике, да и по духу своему
довольно-таки консервативны. То, что в дореволюционное время называлось
"просвещенные консерваторы". Наши советские "просвещенные консерваторы"
очень любят трактовать себя как больших новаторов.
Если же присмотреться к их ежедневной деятельности, к их практике, к их
безоговорочному открытому преклонению перед всем старым, проверенным и
спокойным, к их панической боязни всего сколько-нибудь нового, то можно с
уверенностью сказать, что в силу целого ряда исторических обстоятельств
образовался некий устойчивый тип работника-консерватора, тайного зажимщика
всякой смелой мысли, всякой непривычной идеи, идущей вразрез с усвоенными в
течение многих лет представлениями и навыками, - будь то животновод,
застрявший в своих представлениях на практике средневекового животноводства;
будь то отсталый председатель колхоза; будь то чиновный литератор,
воинственный охранитель устаревших, изживших себя литературных форм, в
которые уже явно не вмещается новое содержание; или же критик, пытающийся
представить дело так, будто допотопный реализм какого-нибудь
Шеллера-Михайлова - это именно и есть социалистический реализм.
Новое рождается в борьбе со старым, отжившим, косным. Такова
диалектика. Духу новаторства всегда противостоит консерватизм самых
различных, подчас очень тонких оттенков. Это закономерно. Мы знаем, что
жизнь развивается, не может не развиваться в борьбе противоречий. Старое
всегда сражается с новым.
Борьба нового со старым, передового с косным идет в науке, в эстетике,
в искусстве. Это борьба плодотворная, показывающая бурный рост нашей страны
во всех областях. Но она все же борьба, и в этой борьбе наша новаторская
Коммунистическая партия, ее ленинский Центральный Комитет призваны историей
помогать всему новому.
Нельзя забывать, что все большие и малые деяния, которые совершил наш
народ, наша партия, начиная с Октябрьской революции, были актами
новаторства.
Новаторством были коллективизация сельского хозяйства, строительство
индустриальных гигантов, освоение целинных земель, завоевание космоса.
Если можно сказать, что наш народ в короткий исторический срок пересел
с телеги на трактор, а вся наша страна совершила прыжок от лучины к радио,
от капитализма к социализму, то теперь новая Программа партии дает нам еще
более грандиозный маршрут, когда, образно выражаясь, нашему народу предстоит
пересесть с самолета на космический корабль.
Этот подвиг может совершить только народ-новатор.
Движение наше вперед совершается с такой быстротой, что сознание
человека зачастую не поспевает за развитием техники.
Сознание отстает. Это явление хотя и досадное, но оно показывает не
столько слабость нашего сознания, сколько быстроту, которую набирает наше
общество в своем движении вперед, к новым коммунистическим формам своего
бытия.
Задача в том, чтобы убрать с дороги все инертное и предоставить
"зеленую улицу" духу новаторства.
Программа партии открывает практически неисчерпаемые перспективы во
всех областях нашей жизни, в особенности в области человеческого труда.
Как человек, причастный к искусству, я, конечно, в первую очередь
мечтаю о наступлении эры большого новаторского искусства, ибо только оно
одно может во всей полноте отразить нашу эпоху новаторской техники и
новаторской политики.
Был такой момент, когда малейшее проявление в искусстве чего-нибудь
истинно нового вызывало раздраженные отклики, что, конечно, совершенно не
могло содействовать процветанию в нашей стране духовной свободы и
независимости.
В этой связи хочется вспомнить один случай с Владимиром Ильичем
Лениным. Это было в 1921 или в 1922 году, а может быть, годом раньше. Я
приехал в Москву в 1922 году, и об этом случае говорили все литераторы и
люди левого фронта, с которыми я встречался и дружил. Говорили о посещении
В.И.Лениным общежития Вхутемаса.
Среди огромных государственных дел Владимир Ильич нашел время, чтобы
приехать в общежитие Вхутемаса, посмотреть, как живут студенты. А время было
очень трудное, голодное. Ленин приехал вместе с Надеждой Константиновной
Крупской и поднялся по темной лестнице в общежитие, где жили тогда голодные,
но полные энтузиазма художники, горячие сторонники Советской власти и
страстные враги всего "академического". Были у них, разумеется, "левые"
крайности, свойственные и молодости, и первым годам революции, но, в общем,
были они замечательные парни, хотя в большинстве своем занимались ужасающими
вещами - например, супрематизмом. Это было и трогательно и трагично. Молодые
вхутемасовцы искренне считали, что они служат Революции и Советской власти.
Они варили пшенную кашу на "буржуйках" и занимались искусством, то есть
писали свои странные, трогательно детские полотна, с разноцветными кружками
и треугольниками - зачастую, надо признаться, довольно приятными на взгляд.
И вот Владимир Ильич Ленин попал в эту компанию. Ему сказали, что это
художники, представители самой что ни на есть ультралевой революционной
интеллигенции.
Владимир Ильич посмотрел их работы. Его окружили, заговорпли о
литературе - о Пушкине, Маяковском и начали спрашивать мнение Владимира
Ильича о "левом" искусстве. Владимир Ильич сказал: "Я совершенно этого не
понимаю. Мне лично нравится Пушкин".
Тут вышел бородатый дядька и горестно сказал:
- Пушкин?
- А вам, видно, Маяковский нравится больше, чем Пушкин?
- Больше.
- Почему же-с?
- Потому, что Маяковский стоит за Революцию, за Рабоче-Крестьянскую
Красную Армию.
- Вот как! - воскликнул Ленин. - Стоит за Революцию, за Красную Армию?
Гм, гм... Это меняет дело.
И он, посмеиваясь, уехал.
В этом эпизоде весь Ленин - прямой, принципиальный, в высшей степени
тактичный и прежде всего революционер.
Эти треугольнички супрематизма никому не пригодились, но из среды
вхутемасовцев тех легендарных лет с течением времени вышли многие подлинные
новаторы, революционеры по духу, по форме. Теперь их знают все. В их числе
Кукрыниксы, Черемных, С.Образцов... И много других. Значит, какое-то
здоровое начало было в их ранних новаторских стремлениях. Они искали новых
форм для выражения нового содержания. Я вспоминаю об этом, конечно, не для
того, чтобы найти какое-либо оправдание или подобие оправдания для
ремесленного, бескрылого формализма со всеми и всяческими выдуманными
"измами". Но ведь бывают и хорошие "измы". Хотя бы реализм, романтизм... Я
хочу напомнить, что молодое и революционное искусство всегда связано с
новаторством. Поощрять его - святая обязанность также и нашей писательской
организации. Ибо без непрерывного обновления ничто не может жить, а тем
более искусство. Конечно, процесс этот сложный, и среди молодежи неизбежны
люди увлекающиеся, падкие на новизну ради новизны. Но в руководстве
искусством ведь так важно терпение. Нужно уметь и нам быть терпимыми и
терпеливыми.
Но по отношению к поискам подлинно революционным, новаторским - таким,
которые в русле социалистического реализма ищут новых струй и течений, - мы
должны быть внимательны, терпеливы, дружественны. Ибо не идти вперед, стоять
на месте - значит катиться назад.
А это было бы не по-большевистски.
1957-1961
СЛОВО О ГОГОЛЕ
Гоголь - одно из самых дивных явлений русского художественного гения.
Только великий народ мог дать миру такого великого писателя.
Гоголь - художник совершенно самобытный, небывало оригинальный.
Пушкин как-то записал в своем дневнике: "Вчера Гоголь читал мне сказку,
как Иван Иванович поссорился с Иваном Тимофеевичем - очень оригинально и
очень смешно".
Как видите, у Пушкина здесь описка: Иван Никифорович назван Иваном
Тимофеевичем. Но есть еще и другая обмолвка: повесть Гоголя названа сказкой.
Лично я уверен, что это не обмолвка и не описка. Думаю, что Пушкин
вполне сознательно назвал повесть Гоголя о двух миргородских обывателях -
сказкой.
При всей ее бытовой достоверности, жанровости, она по духу своему, по
кисти, в значительно большей степени - сказка, чем повесть. В ней житейская
пошлость и сами характеры героев доведены до чисто сказочных фантастических
масштабов.
Гоголь-художник, в значительной мере, вышел из стихии народной сказки и
народной песни.
И Пушкин это безошибочно почувствовал. Он гениально проник в самое
существо Гоголя и с волшебной точностью определил его излюбленную
литературную форму: не повесть, а именно сказка. Почти все написанное
Гоголем более всего похоже на сказку, начиная с "Вечеров на хуторе близ
Диканьки", "Миргорода" и кончая "Мертвыми душами". Они все населены
характерами поистине сказочными.
Не будем говорить о Вие, Панночке, Красной Свитке, Басаврюке, черте,
укравшем месяц, ведьме с отрубленной рукой, мертвецах, грызущих друг друга
на дне пропасти... Они являются, в прямом смысле, персонажами сказочными,
заимствованными из чистейших родников народного творчества.
Но возьмем даже персонажи "Мертвых душ" или "Ревизора". Ведь это тоже
характеры сказочные, хотя и взятые не из народной старины, а из окружающей
Гоголя действительности, что не помешало их фантастичности.
Реализм нисколько не противоречит фантастике. Больше того. Мне
думается, что народная сказка - в самой своей основе - реалистична, верна
жизни.
"Народ не выдумывал; он рассказывал только о том, чему верил..." -
пишет Афанасьев в предисловии к собранию русских народных сказок. Конечно,
верования народа были фантастичны. Но народ "не отважился дать своей
фантазии произвол, легко переходящий должные границы и увлекающий в область
странных, чудовищных представлений".
В этом - различие между фантастикой истинно народной и фантастикой
кабинетной, "высосанной из пальца", декадентской, действительно дошедшей до
"странных, чудовищных представлений".
Фантастика Гоголя реальна, хотя характеры, созданные им, сказочны,
точнее, сказочно преувеличены.
Уж если Хлестаков врет, так врет сказочно! Коли Ноздрев наглец, то
сказочный наглец! Если Плюшкин скуп, то он скуп, как царь Кащей, который
"над златом чахнет"... У Гоголя все реально и вместе с тем - все - сказка!
Если арбуз, то семьсот рублей арбуз! Если курьеры, то 35 000 курьеров! Если
взятка, то взятка сказочная: не чем-нибудь, а борзыми щенками. Если лошадь,
то розовой или голубой шерсти.
Господи боже мой! А дура Коробочка? А Яичница? А Держиморда? А дама
просто приятная и дама приятная во всех отношениях? Даже на секунду
появившийся в первой главе "Мертвых душ" молодой человек в белых канифасовых
панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушениями на моду, из-под
которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым
пистолетом! А сбитенщик с лицом, как самовар из красной меди, но с черною,
как смола, бородою!
Но и героические фигуры Гоголя также сказочны, легендарны, былинны.
Чего стоит один Тарас Бульба - величайшее создание гоголевского гения,
равного которому еще не видел мир.
Все это так. Но это не самое главное. Самое важное заключается в том,
что в народных сказках всегда присутствует высокое нравственное начало.
Понятие о добре и зле. О правде и кривде. Именно это высокое нравственное
чувство, которым как бы пропитаны все творения Гоголя, и ставит его на
огромную высоту, как художника воистину народного и национального - великого
писателя России.
Гоголь обладал совершенной "писательской аппаратурой". У него было
острейшее зрение, тончайший слух, изумительное осязание - словом, все пять
внешних чувств, обостренных и доведенных до совершенства. Но кроме этого, он
еще обладал, быть может, самым драгоценным для всякого подлинного художника
слова - шестым чувством: чувством внутренней музыкальности, ритма.
Гоголь был музыкален до кончиков ногтей. И этим он, несомненно, был
обязан стихии дивной народной украинской песни, под звуки которой засыпал,
еще лежа в своей младенческой колыбели, и которая потом всю жизнь звучала в
его удивительно израненной душе.
Приемом народной сказки, положенной на музыку народной песни Гоголь
изображал окружающий его мир, современное ему общество.
Язык Гоголя по-народному груб и местами сыроват. Но художник творил из
него истинные чудеса. Нет равного Гоголю в мировой литературе по умению
изобразить предмет, построить метафору.
Я помню, как однажды ко мне прибежал взволнованный Есенин:
- Слушай, ты давно читал "Мертвые души"? Там есть одно совершенно
гениальное, изумительное, неслыханное место. Понимаешь, там у Гоголя -
дороги расползались во все стороны, как пойманные раки, когда их высыпят из
мешка! Вот это, брат, настоящий имажинизм! Не нам чета!
Есенин тогда увлекался имажинизмом и, вероятно, был крайне поражен, что
у Гоголя сто лет назад метафоры были куда лучше.
Впрочем, кто из нас, открыв в сотый раз Гоголя, не удивлялся вдруг
невероятной силе его образов, дьявольской магии его изображения? Метафоры
Гоголя всегда поражают, их воспринимаешь, как прочитанные впервые.
"Шум от перьев был большой и походил на то, как будто бы несколько
телег с хворостом проезжали лес, заваленный на четверть аршина иссохшими
листьями".
"Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в
фуфайке".
Поразительная пластика!
Влияние Гоголя испытали на себе целые поколения русских писателей, в
том числе и лучшие советские мастера. Например, Маяковский, который много
раз прибегал в своих стихах к чисто гоголевским преувеличениям:
Я знаю силу слов,
я знаю слов набат.
Они не те,
которым
рукоплещут ложи.
От слов таких срываются
гроба
Шагать четверкою
своих дубовых
ножек.
Эти срывающиеся гроба - конечно, могучая реминисценция из гоголевского
"Вия".
Изобразительная сила Гоголя равнялась силе его обличительного таланта.
Поэтому его художественные произведения так беспощадно разили пороки
современной ему николаевской России - страшный мир Хлестаковых, Городничих,
Ляпкиных-Тяпкиных, Чичиковых, Ноздревых, Собакевичей и великого множества им
подобных монстров: взяточников, ябедников, доносчиков, плутов, тунеядцев,
крепостников, "небокоптителей", имеющих лишь весьма условное человеческое
подобие.
"...Давно уже не было в мире писателя, - писал Чернышевский, - который
был бы так важен для своего народа, как Гоголь для России".
Но и в наши дни, когда свободные народы Советского Союза вплотную
приступили к построению коммунизма, творчество Гоголя, величайшего русского
писателя, не устарело. Оно продолжает жить, помогая бороться с пережитками
прошлого в сознании наших людей.
И не только это.
Творения Гоголя доставляют нам неиссякаемое эстетическое наслаждение и
наполняют наши сердца гордостью за великий русский народ, давший миру такого
гениального художника слова, поэта и сказочника, как наш бессмертный Гоголь.
Вечная ему слава!
ЧЕХОВ
Двадцать пять лет тому назад, в Таганроге, в чеховские дни Мария
Павловна, сестра Чехова, рассказывала мне о том, как работал Антон Павлович.
Этот рассказ навсегда врезался мне в память.
- Антоша!
Не слышит.
- Антошенька! Посмотри на часы. Уже полчаса восьмого.
- Погоди, Маша.
- Опоздаем в театр.
Молчит.
А сам все пишет. Быстро-быстро. И не смотрит на бумагу. Шея вытянута.
Глаза неподвижно устремлены куда-то вдаль, широко открыты и светятся, как
плошки.
Мария Павловна именно так и сказала: как плошки.
Удивительно живо представилась вся картина: пишущий Чехов с глазами как
плошки. В это время он ничего не видел и не слышал вокруг себя. Все
происходило в нем. Это была таинственная, сокровенная минута
перевоплощения - самое драгоценное свойство подлинного художника.
Без этого дара перевоплощения, когда художник является в одно и то же
время и творцом, и собственным творением, - писатель, как бы талантлив он ни
был, никогда не станет великим.
Антон Чехов был писатель великий. У него был врожденный дар
перевоплощения.
Он вышел из низов. Из самой гущи народной. Его дед был крепостной.
"Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы покупают
ценою молодости, - писал Чехов Суворину, обобщая судьбу целого поколения
русской разночинной интеллигенции, вышедшей из народа. - Напишите-ка рассказ
о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, певчий,
гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук,
поклонении чужим мыслям, благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз
сеченный, ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучавший животных,
любивший обедать у богатых родственников, лицемеривший и богу и людям без
всякой надобности, только из сознания своего ничтожества, - напишите, как
этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба и как он,
проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не
рабская кровь, а настоящая человеческая".
Вот чего страстно желал, вот что неутомимо проповедовал Чехов, во имя
чего жил: чтобы в жилах людей текла не рабская кровь, а настоящая
человеческая!
Это была основная тема его творчества.
Подобно другому русскому человеку из гущи народной - Ломоносову, Чехов
не только "выбился в люди", как принято было раньше высокомерно говорить о
таких талантах из низов, но стал гордостью русского народа, нашей лучшей
славой, наряду с Пушкиным, Гоголем, Толстым, Достоевским.
На любви к Чехову сходятся люди самых различных, а подчас даже и прямо
противоположных вкусов. Он признан всеми. Мне еще никогда не встречался
человек, который сказал бы, что ему не нравится Чехов.
При мне спросили Маяковского, кого он любит больше всего из русских
писателей, и он, не задумываясь, сказал: Чехова!
В этой связи я вспомнил другое высказывание Маяковского о Чехове, еще
до революции, когда совсем юный Маяковский считал себя футуристом и по
молодости лет ниспровергал "с Парохода Современности" Толстого,
Достоевского, Пушкина и других классиков.
Вот что, между прочим, говорилось в статье Маяковского "Два Чехова",
где он достойно приветствовал Чехова как одного из династии "Королей Слова":
"Понятие о красоте остановилось в росте, оторвалось от жизни и объявило
себя вечным и бессмертным...
...А за оградой маленькая лавочка выросла в пестрый и крикливый базар.
В спокойную жизнь усадеб ворвалась разноголосая чеховская толпа адвокатов,
акцизных, приказчиков, дам с собачками...
...Под стук топоров по вишневым садам распродали с аукциона вместе с
гобеленами, с красной мебелью в стиле полуторы дюжины людовиков и гардероб
изношенных слов".
Здесь Маяковский явно имел в виду знаменитый "многоуважаемый шкаф".
"Из-за привычной обывателю фигуры ничем не довольного нытика, - пишет
далее Маяковский, - ходатая перед обществом за "смешных" людей, Чехова -
"певца сумерек", выступают линии другого Чехова - сильного, веселого
художника слова".
Как видите, молодой Маяковский со свойственным ему своеобразием
выступил на защиту памяти Чехова от тех критиков, которые всю жизнь мучили
Чехова, называя его "нытиком", "певцом сумерек", "хмурым человеком" и
прочими вздорными определениями.
Самое замечательное заключается в том, что мнение Маяковского о Чехове
оказалось весьма близким по духу к пониманию Чеховым самого себя.
"Мое святое святых - это человеческое тело, здоровье, ум, талант,
вдохновение, любовь. Вот программа, которой я держался бы, если бы был
большим художником..." - говорит Чехов в письме к поэту Плещееву.
Чехов в этом еще сомневался!
Он был не просто большим художником. Он был художником громадным.
Гением. И если разобраться, он действительно всегда твердо держался своей
благородной программы, которая жива в мире и поныне.
Интересно мнение о Чехове и Анри Барбюса. Однажды он спросил меня, кого
из французских писателей я ставлю выше всего. Я назвал несколько
прославленных имен, в том числе Мопассана.
- Мопассан! - воскликнул Барбюс в сильнейшем волнении. - Нет, вы
шутите! Как! Вы, русский, можете назвать великим писателем Мопассана, в то
время как у вас есть, такой действительно великий, действительно гениальный,
ни с чем не сравнимый писатель, как Антон Чехов!
А ведь еще на моей памяти считалось большим комплиментом Чехову, когда
говорили, что он русский Мопассан.
Русский читатель признал и полюбил Чехова прежде, чем современная
критика поняла его истинные масштабы. Даже после смерти писателя в
энциклопедии "Просвещение", в статье Скабичевского, который прославился
своим полным непониманием значения Чехова, Антон Павлович квалифицирован
всего лишь, как "известный беллетрист".
Невероятно, но это так!
Будучи писателем всемирным, Чехов прежде всего - писатель русский. В
нем соединились все лучшие качества русского национального характера: ум -
широкий, свободный, независимый, гордый; правдолюбие, неугасимое стремление
к истине, горячая любовь к своей родине и к своему народу, бескорыстное,
подвижническое служение этому народу.
И конечно, - поразительный талант.
Все эти качества позволили Чехову не только очень глубоко, до самого
дна проникать в самую суть всех явлений жизни, но и осветить их беспощадно
ярким светом своего разума, без чего художник не в состоянии создать
сколько-нибудь достоверные характеры, а тем более картину общества.
Говоря о писательском таланте, как теперь принято говорить -
...Закладка в соц.сетях
