Жанр: Мемуары
Никита Хрущев
...лько что закончили, не выдержала конкуренции со стороны
аналогичной ракеты Р-36 КБ Михаила Кузьмича Янгеля. Эти две ракеты делались
параллельно и предназначались для решения одинаковых задач.
Уже в процессе испытаний военные отдавали предпочтение ракете Янгеля. Их
активно поддерживал Дмитрий Федорович Устинов. Хотя в то время он уже
непосредственно не занимался оборонными делами, но авторитет его, как одного
из отцов ракетной техники в нашей стране, был чрезвычайно велик, и слово его
значило многое. Леонид Ильич Брежнев, к которому после инсульта Козлова
вместе с постом Второго секретаря ЦК перешло наблюдение за военной
промышленностью, по свойственной ему мягкости характера не высказывал
определенного мнения. Несколько месяцев тому назад к нему на прием пробился
Челомей. С присущим ему красноречием он убедил Брежнева в преимуществах
своего детища и получил заверения в полной поддержке. Однако в августе
случилось "несчастье". Устинов пошел к Брежневу, они проговорили за
закрытыми дверями несколько часов, и мнение Брежнева резко переменилось. Это
чувствовалось по недомолвкам и общему отношению к нашему КБ со стороны
работников аппарата ЦК, чутко улавливающих любые изменения в симпатиях
руководства.
Брежнева связывало с Устиновым давнее знакомство. Впервые они сошлись
сразу после войны, когда Брежнев был секретарем Днепропетровского обкома. На
строительной площадке гигантского ракетного завода молодой энергичный
министр вооружений познакомился с симпатичным секретарем обкома. С тех пор и
связывала Устинова и Брежнева если и не дружба, то непреходящее чувство
взаимного расположения. Пути их расходились, они не виделись годами, но при
встречах с удовольствием вспоминали конец сороковых. Деловой и
целеустремленный Устинов подчинял своей воле Брежнева, известного своим
податливым характером. Об этом знали все.
О чем же говорили в августе Устинов с Брежневым? Свидетелей не было.
Сейчас можно предположить, что главной темой были не челомеевские или
янгелевские ракеты: речь, видимо, шла о будущем без Хрущева. Ракетные дела
затронули лишь вскользь - пока надо сосредоточиться на главном.
Не подозревая, о чем же шла речь на этой встрече, мы все ломали голову: в
чем Устинов убедил Брежнева? (Как выяснилось, мы не угадали: на сей раз
Брежнев убеждал Устинова.) Какую позицию займет Леонид Ильич? Челомей
нервничал, бесконечно твердил:
- Я знаю характер Леонида Ильича. Он согласится со всем, что ему скажет
Устинов. Устинов им командует как хочет, он полностью подчиняет его своей
воле.
Технические характеристики ракет были примерно одинаковы, а поэтому чашу
весов мог перевесить в любую сторону самый незначительный аргумент.
И вот информация - Хрущев высказался не в нашу пользу. И хотя нашему КБ
недавно был дан крупный заказ и будущее рисовалось в розовом свете, неудача
с первым опытом создания баллистической ракеты всех опечалила. Однако это
были только первые сведения: и отец, и Челомей находились на полигоне. Мы с
нетерпением ждали их возвращения, хотелось все узнать из первых рук.
Все эти события отодвинули на второй план проблемы, высказанные
Галюковым. Там все сомнительно, а здесь сейчас решается судьба нашего
детища, плода упорной работы последних нескольких лет.
В первый день по возвращении с полигона отец, не заезжая домой,
отправился в Кремль. Домой он приехал в шестом часу, оставил в столовой
портфель с бумагами и позвал меня:
- Пойдем погуляем.
В последнее время отец сменил кожаную папку, которой пользовался все это
время, на черный портфель с монограммой на замке. Этот портфель подарил ему
один из иностранных посетителей. Чем-то он ему понравился, и, вместо того
чтобы передать его, как обычно, помощникам и забыть о нем, отец оставил
портфель себе и не расставался с ним до самой отставки.
Ритуал вечерней прогулки повторялся ежедневно - от дома к воротам, легкий
кивок взявшему под козырек офицеру охраны, поворот налево на узенькую
асфальтированную аллейку, идущую вдоль высокого каменного забора. Дорожка с
обеих сторон обсажена молодыми березками. В углу маленькая лужайка со
стайкой березок посредине. Здесь короткая остановка - нельзя не полюбоваться
на них. Это тоже вошло в привычку. И опять поворот налево. Справа за забором
- соседний особняк, точная копия того, в котором живем мы. Раньше там жил
Маленков, после него Кириченко, а сейчас дом пустует. В заборе зеленая
калитка, и при желании можно пройти через соседний участок к Воронову и
дальше до особняка, занимаемого Микояном.
Сегодня мы проходим мимо калитки и идем дальше, обходя дом справа.
Березки уступили место вишневым деревьям. Весной это пышные шары, покрытые
белыми цветами, а сейчас на тоненьких веточках только кое-где торчат
одинокие красноватые листочки - осень...
Дом позади, и дорожка начинает петлять по склону над Москвой-рекой - по
серпантину можно спуститься до самого берега, а затем вернуться и завершить
круг.
Мы гуляем вдвоем - эта привычка выработалась у нас обоих. Так ведется изо
дня в день. Иногда присоединяются Рада и Аджубей, реже мама. Наша же пара
постоянна. Часть пути шли молча: видимо, отец устал и говорить ему не
хотелось.
Я иду рядом, раздумывая: начать разговор о встрече с Галюковым или
отложить? Говорить на эту тему не хотелось - можно нарваться на грубое: "Не
лезь не в свое дело". Такое уже бывало в разговорах о Лысенко и генетике.
Сейчас мое положение еще более щекотливое - никто и никогда не вмешивался в
вопросы взаимоотношений в высшем эшелоне руководства. Эта тема запретна.
Отец никогда не позволял даже себе высказываться в нашем присутствии о своих
коллегах. Я же должен не только нарушить этот запрет, но намеревался
обвинить ближайших соратников и товарищей отца в заговоре.
Да и по-человечески мне этого делать очень не хотелось. И Брежнев, и
Подгорный, и Косыгин, и Полянский - все они часто бывают у нас в гостях,
гуляют, шутят. Многих я помню с детства еще по Киеву. Если все это окажется
ерундой, выдумкой малознакомого человека, в чем я все время пытаюсь себя
убедить, как я взгляну потом им в глаза, что они будут обо мне думать?
Словом, я решил отложить разговор. Вместо этого я осведомился о его
впечатлениях от показа техники.
Отец за эти дни подзагорел под осенним солнцем пустыни, выглядел
посвежевшим. Он был доволен увиденным и, как обычно, спешил поделиться
своими впечатлениями. Отец рассказывал о них своим коллегам за обедом в
Кремле, а дома его собеседником был я. Работая в КБ, я разбирался в технике,
и отец как бы проверял на мне свои впечатления, расспрашивал о деталях.
Сначала нехотя, а потом все более и более увлекаясь, отец начинает
говорить. Глаза его загораются, на лице уже не видно усталости. Ракеты - это
его гордость. Он перечисляет типы ракет, сравнивает их характеристики,
вспоминает разговоры с главными конструкторами и военными. Отец горд -
теперь мы сравнялись по военной мощи с Америкой. Когда он стал Первым
секретарем ЦК в начале пятидесятых годов, США были недостижимы, а
американские бомбардировщики могли поразить любой пункт на нашей территории.
Теперь же сам Президент США Кеннеди признал равенство военной мощи
Советского Союза и Соединенных Штатов. И всего за десять лет! Есть чем
гордиться.
На полигоне ему показали новый трехместный "Восход", который в ближайшие
дни должен будет стартовать на орбиту искусственного спутника, представили
его экипаж - Комарова, Феоктистова и Егорова.
Отец прямо-таки светился, - в космосе мы уверенно держим первенство.
Улучив удобный момент, я спросил:
- А как тебе понравилась наша ракета?
Явно не желая обсуждать проблему, видимо, там, на полигоне, обо всем было
много разговоров, отец ответил:
- Ракета хорошая, но у Янгеля лучше. Ее и будем запускать в производство.
Мы все обсудили и приняли решение. Не поднимай этот вопрос сызнова.
Я промолчал, хотя было очень обидно за наш коллектив, который столько сил
вложил в разработку.
Как бы почувствовав это, отец добавил:
- У вас много хороших предложений. Мы одобрили программу работ. Сейчас
Смирнов* занимается оформлением.
Закончилась неделя. В субботу вечером, как обычно, все отправились на
дачу. Жизнь текла по давно заведенному привычному ритуалу: в воскресенье
утром завтрак, затем отец просмотрел газеты, отметил заинтересовавшие его
статьи и пошел гулять.
Снова мы гуляли вдвоем. Дорожка извивалась в густом сосновом лесу. Шли
молча, я все выбирал момент, оттягивая начало разговора. Дошли до калитки,
через нее вышли за ограду дачи на лужок в пойме Москвы-реки.
Сейчас луг был разрыт. Везде валялись бетонные столбы, лотки, трубы.
Сельскохозяйственная делегация привезла из Франции новинку - оросительную
систему, вода в которой текла по бетонным лоткам, установленным на столбиках
над землей. Отцу это очень понравилось: вода не теряется в почве и арыки не
отнимают землю у посевов. Он загорелся новой идеей и решил испытать ее у
себя на даче. Сказано - сделано. Была дана команда, и через неделю появились
строители. Луг превратился в строительную площадку.
Теперь мы шли по краю леса, и отец с удовольствием обозревал содеянное.
Ему уже виделись ровные рядки лотков, на полтора метра поднятые над землей и
наполненные тихо журчащей водой. Через мерные отверстия на каждую грядку
попадает нужное для полива количество воды, ни больше ни меньше и без
потерь.
Обойдя луг, мы повернули обратно. Неприятный разговор больше откладывать
было нельзя, прогулка заканчивалась. Сейчас, вернувшись на дачу, отец
примется за бумаги, потом обед, но главное - вокруг будут люди, а мне не
хотелось затевать этот разговор при свидетелях.
- Ты знаешь, - начал я, - произошло необычное событие. Я должен тебе о
нем рассказать. Может, это ерунда, но молчать я не вправе.
Затем я коротко рассказал о странном звонке и встрече с Галюковым. Отец
выслушал меня молча. К середине рассказа мы дошли до калитки, ведущей к
дому. Секунду поколебавшись, он повернул обратно на луг.
Я закончил свой рассказ и замолчал.
- Ты правильно сделал, что рассказал мне, - наконец прервал молчание
отец.
Мы прошли еще несколько шагов.
- Повтори, кого назвал этот человек, - попросил он.
- Игнатов, Подгорный, Брежнев, Шелепин, - стал вспоминать я, стараясь
быть поточней.
Отец задумался.
- Нет, невероятно... Брежнев, Подгорный, Шелепин - совершенно разные
люди. Не может этого быть, - в раздумье произнес он. - Игнатов - возможно.
Он очень недоволен, и вообще он нехороший человек. Но что у него может быть
общего с другими?
Он не ждал от меня ответа. Я выполнил свой долг - дальнейшее было вне
моей компетенции.
Мы опять повернули к даче. Шли молча. Уже у самого дома он спросил меня:
- Ты кому-нибудь говорил о своей встрече?
- Конечно, нет! Как можно болтать о таком?
- Правильно, - одобрил он, - и никому не говори.
Больше к этому вопросу мы не возвращались.
В понедельник я впервые после болезни отправился на работу. За ворохом
новостей о происходившем на полигоне я совсем забыл о Галюкове. Вечером,
когда отец вернулся из Кремля, я был уже дома. Увидев подъезжавшую машину, я
вышел навстречу.
Отец, продолжая вчерашний разговор, сразу же начал без предисловий:
- Мы с Микояном и Подгорным вместе выходили из Совета Министров, и я в
двух словах пересказал им твой рассказ. Подгорный просто высмеял меня. "Как
вы только могли такое подумать, Никита Сергеевич?" - вот его буквальные
слова.
У меня сердце просто упало. Этого мне только не хватало: завести себе
врага на уровне члена Президиума ЦК! Ведь если все это ерунда, то Подгорный,
да и другие, кому он не преминет обо всем рассказать, никогда мне не
простят. Все, что я рассказал, можно квалифицировать как провокацию против
них.
Начиная разговор с отцом, я опасался чего-то подобного. Боялся, что
информация выйдет наружу, но такого я предположить не мог.
Правда, и раньше случались похожие происшествия. Некоторое время назад
отец долго меня расспрашивал о сравнительных характеристиках различных
ракетных систем. Я рассказал ему все, что знал, стараясь сохранить
объективность. Я не хотел выступить апологетом своей фирмы. На вооружении
нашей армии должно быть все самое лучшее, а кто что сделал - вопрос другой.
Слишком дорого мы заплатили в 1941 году за субъективизм, чтобы забыть эти
кровавые уроки. А через несколько дней, выступая на Совете обороны со своими
соображениями о развитии индустрии вооружений, отец вдруг бухнул: "А вот
Сергей мне говорил то-то и то-то..."
Когда мне об этом сообщили, я за голову схватился! И надо же было мне
лезть со своим мнением вперед. Можно было сказать, что я, мол, не в курсе
дела. Вот и "продемонстрировал" свою эрудицию и рвение в защите
государственных интересов. А теперь люди, с которыми мне работать, не
простят мне ни одного критического замечания отца в их адрес.
С тех пор я решил больше в такие ситуации не попадать. И вот на тебе -
еще хуже, вляпался по самые уши и с кем?! С членами Президиума ЦК!!!
- В среду я отправлюсь на Пицунду, по дороге залечу в Крым, проеду по
полям в Краснодарском крае, - продолжал отец. Я попросил Микояна
побеседовать с этим человеком. Он тебе позвонит. Пусть проверит. Он тоже
собирается на Пицунду, задержится тут немного, все выяснит, когда прилетит,
мне расскажет.
Я расстроился. Если все это чепуха, то зачем об этом говорить? Ну а если
нет, то как же можно выпускать нить событий из рук? Если же поручать
расследование Микояну, то как можно было делать это на ходу, в присутствии
Подгорного, о котором шла речь как об участнике готовящихся событий? Все
получалось на редкость несерьезно и глупо. В любом случае я оказывался в
самом нелепом положении. Однако дело было сделано, и переживать было поздно.
На ход событий я повлиять уже не мог.
- Может, тебе задержаться и самому поговорить с этим человеком? - робко
предложил я.
Отец поморщился:
- Нет, Микоян - человек опытный. Он все сделает. Я устал, хочу отдохнуть.
И вообще.... давай прекратим этот разговор.
- Можно я тоже прилечу на Пицунду? В этом году я в отпуске не был. Поживу
там с тобой, - переменил я тему разговора. В конце концов ему виднее, как
поступать в подобной ситуации.
- Конечно! Мне будет веселее, - обрадовался он. - Сведешь этого чекиста с
Микояном, бери отпуск и приезжай.
Подгорный в тот же день рассказал Брежневу о разговоре с отцом. Тот
запаниковал.
- Может быть, отложим все это? - запричитал он.
- Хочешь погибать, - погибай, но предавать товарищей не смей, - отрезал
Подгорный.
Брежнев сник. Порешили предупредить, кого удастся, особенно Мжаванадзе,
чтобы в случае разговора с Микояном они все отрицали.*
В последние сентябрьские дни отец отдавался делам, будто не существовало
никакого предупреждения. Перед тем как покинуть Москву, 30 сентября, он
встретился с Президентом Индонезии Сукарно, прибывшим в нашу страну с
официальным визитом.
На следующий день он приземлился в Симферополе. Отец выбрал кружной путь,
по дороге решил осмотреть новые птицефабрики, закупленные за рубежом. Его
очень беспокоило, почему в наших условиях они быстро теряют свою
эффективность. Количество кормов, затрачиваемых на килограмм привеса
возрастало вдвое, а то и втрое. В чем дело? Поиск ответа на этот вопрос и
тогда, в критический момент, представлялся отцу чрезвычайно важным.
В Крыму отца встречал Петр Ефимович Шелест, другие руководители Украины.
Шелест все знал, первый разговор с ним Брежнев провел еще в марте. Посетили
птицеводческий совхоз "Южный", затем бройлерную фабрику совхоза "Красный".
Отец вел себя как обычно, вникал в суть, интересовался, как содержат птиц,
как кормят. Шелест ожидал разноса, но его не последовало.
Через много лет в своих воспоминаниях Шелест отмечал, что отец показался
ему как бы подавленным, менее уверенным, чем обычно. Он пожаловался на
Брежнева, назвал его "пустым человеком". О Подгорном сказал, что пока
большой отдачи от него не видит, ожидал большего.
Посетовал, что Президиум ЦК - это общество стариков, в его составе много
людей, которые любят поговорить, но работать нет...*
В Крыму отец задерживаться не стал. Пожаловался Шелесту, что там угрюмо,
холодно, и уехал в Пицунду. Отдых начался приемом 3 октября группы японских
парламентариев во главе с господином Айитира Фудзияма. На следующий день
отец встретился с парламентариями Пакистана.
Я оставался в Москве, решив не проявлять больше инициативы.
Несколько дней прошли в обычных служебных хлопотах. Никто не звонил.
Иногда на меня накатывало какое-то предчувствие опасности, но я гнал его
прочь - нечего впадать в панику. Свой долг я выполнил - остальное не мое
дело.
И вдруг как-то в один из этих предотъездных дней у меня на столе зазвонил
телефон. Я снял трубку.
- Хрущева мне, - раздался требовательный голос.
Обращение было по меньшей мере необычным, и я несколько опешил.
- Я вас слушаю.
- Микоян говорит, - продолжил мой собеседник. - Ты там говорил Никите
Сергеевичу о беседе с каким-то человеком. Можешь его привезти ко мне?
- Конечно, Анастас Иванович. Назовите время, я созвонюсь и привезу его,
куда вы скажете, - отозвался я.
- На работу ко мне не привози. Приезжайте на квартиру сегодня в семь
вечера. Привези его сам, и поменьше обращайте на себя внимание, - то ли
попросил, то ли приказал Анастас Иванович.
- Не знаю, удастся ли его сразу разыскать. Ведь у меня только домашний
телефон, его может не быть дома, - засомневался я.
- Если не найдешь сегодня, привезешь завтра. Только предупреди меня, -
закончил Анастас Иванович.
Я тут же набрал телефон Галюкова. На мое счастье, он оказался дома и сам
снял трубку.
- Василий Иванович, с вами говорит Сергей Никитич, - начал я, умышленно
не называя фамилии. - С вами хочет поговорить Анастас Иванович. У него надо
быть в семь часов вечера, я за вами заеду без двадцати семь.
В тоне Галюкова было мало радости по поводу моего звонка, а когда я
сказал о Микояне, он просто испугался:
- Я бы не хотел, чтобы меня узнали. Меня хорошо знает Захаров*, могут
быть неприятности, - пробормотал он.
- Не беспокойтесь. Мы поедем прямо на квартиру в моей машине, я сам буду
за рулем. В семь часов уже темно. Охрана меня хорошо знает в лицо, я часто у
них бываю, дружу с сыном Микояна Серго. Они не будут выяснять, кто сидит со
мной в машине, - успокоил я его.
Не знаю, подействовали ли на Василия Ивановича мои разъяснения или он
понял, что другого выхода у него нет, но больше он не возражал.
Без пяти минут семь мы были у ворот особняка Микояна. Как я и ожидал,
выглянувший в калитку охранник узнал меня и, ничего не спрашивая, открыл
ворота. Мы подъехали ко входу и быстро прошли в незапертую дверь. Аллея
перед домом делала поворот, и от въезда нас не было видно. Прихожая была
пуста. Меня это не смутило, я хорошо знал расположение комнат в доме.
Раздевшись, мы поднялись на второй этаж и постучали в дверь кабинета.
- Войдите, - раздался голос Анастаса Ивановича.
Микоян встретил нас посреди комнаты, сухо поздоровался. Одет он был в
строгий темный костюм, только на ногах были домашние туфли.
Я представил ему Галюкова.
Обычно Анастас Иванович встречал меня приветливо, осведомлялся о делах,
подшучивал. На этот раз он был холодно-официален и всем своим видом
подчеркивал, насколько ему неприятен наш визит. Такой прием меня
окончательно расстроил - вот первый результат моего вмешательства не в свое
дело. А что будет дальше?
Все особняки на Ленинских горах были похожи друг на друга как близнецы.
Даже мебель в комнатах была одинаковой. Так же, как и в нашем доме, стены
кабинета Микояна были обиты деревянными панелями под орех. Одну стену
целиком занимал большой книжный шкаф, заставленный сочинениями Ленина,
Маркса, Энгельса, материалами партийных съездов. В углу у окна стоял большой
письменный стол красного дерева с двумя обтянутыми коричневой кожей креслами
перед ним. На столе сгрудились четыре телефона: массивный белый "ВЧ",
обтекаемый, с только что появившимся витым шнуром "вертушка", попроще -
черный городской и без наборного диска - для связи с дежурным офицером
охраны. Чуть в стороне на отдельном столике - большая фотография лихого
казачьего унтер-офицера в дореволюционной форме, с закрученными черными
усами и четырьмя "Георгиями" на груди - подарок Семена Михайловича
Буденного.
Анастас Иванович предложил нам сесть в кресла. Сам устроился за столом.
Обстановка была сугубо официальной.
- Ручка есть? - спросил он меня.
- Конечно, - не понял я, полез в карман и достал авторучку.
Микоян показал на стопку чистых листов, лежавших на столе.
- Вот бумага, будешь записывать наш разговор. Потом расшифруешь запись и
передашь мне.
После этого он несколько приветливее обратился к Галюкову:
- Повторите мне то, что вы рассказывали Сергею. Постарайтесь быть
поточнее. Говорите только то, что вы на самом деле знаете. Домыслы и
предположения оставьте при себе. Вы понимаете всю ответственность, которую
берете на себя вашим сообщением?
Василий Иванович к тому времени полностью овладел собой. Конечно, он
волновался, но внешне это никак не проявлялось.
- Да, Анастас Иванович, я полностью сознаю ответственность и отвечаю за
свои слова. Позвольте изложить вам только факты.
Галюков почти слово в слово повторил то, что он говорил мне во время
нашей встречи в лесу. Я быстро писал, стараясь не пропустить ни слова.
Пока Галюков рассказывал, Микоян периодически кивал ему головой, как бы
подбадривая, иногда слегка морщился. Но постепенно он стал явно проявлять
все больший интерес.
Василий Иванович закончил рассказ об уже известных мне событиях и
вопросительно посмотрел на Микояна.
- Вы давно работаете с Игнатовым? Расскажите о нем, может быть, вас
что-то настораживало раньше? - поинтересовался Микоян.
Галюков начал вспоминать о каких-то фактах многолетней давности, они
неожиданно вплетались в недавние события.
- Нужно сказать, что отношение Игнатова к Хрущеву менялось в зависимости
от продвижения Николая Григорьевича вверх или вниз по служебной лестнице. А
у него постоянно взлеты перемежались падениями. В эти периоды он начинал зло
ругать Хрущева. Когда нас перевели из Ленинградского обкома в Воронеж,
Игнатов был очень недоволен - из второй столицы его выбросили в рядовую
область.
Помню, приехал Никита Сергеевич в Воронеж на совещание по сельскому
хозяйству. Он тогда объезжал основные районы, проверял подготовку к севу,
беседовал с активом. Вышел Хрущев из вагона, поезд был не специальный, а
обычный. Вокруг народ снует, каждый своим делом занят: одни целуются,
обнимаются, другие уже вещички к выходу тащат. Никто на Хрущева внимания не
обращает. Только уж если кто совсем на него переть начинает, охранник в
штатском вежливо ручкой показывает - мол, обойдите сторонкой. Все это
недолго продолжалось.
Местное начальство, конечно, встречать Хрущева приехало: обком, исполком,
военные - как принято. Только мы подошли, толпа стала собираться -
любопытно, кого это встречают. Тут и узнали Хрущева, зааплодировали,
приветствовать стали, выкрики раздались одобрительные. Игнатов все заметил
и, когда мы, проводив Хрущева в приготовленную для него резиденцию, садились
в свою машину, удовлетворенно отметил:
- Не любят его. Видел, как плохо встречали?
Совещание проходило бурно. На нем были не только воронежцы, но и
руководители соседних областей. Никита Сергеевич часто перебивал
докладчиков, задавал вопросы, вставлял едкие критические замечания. Другим
доставалось, а Воронежскую область он похвалил.
В перерыве, когда Игнатов вышел из комнаты президиума, я поздравил его:
- С успехом вас, Николай Григорьевич. Нас одних Никита Сергеевич
похвалил.
- Что ж, я мало труда вложил? - задиристо ответил Игнатов.
- Бывает, работаешь, работаешь, сил не жалеешь, а начальство приедет и по
косточкам разложит.
- Хм, попробовал бы он только. Я бы его сам разделал, - отозвался он и
отошел.
Или вот в ту же осень отдыхали мы в Сочи, как обычно. Я узнал, что на
отдых приезжает Хрущев. Доложил об этом Игнатову и предложил съездить в
Адлер, на аэродром, встретить.
Игнатов меня выругал:
- Хруща-то? Иди ты с ним... Если хочешь, встречай сам.
Надо сказать, что в раздражении он никогда не произносил фамилию
правильно, а сокращал презрительно: "Хрущ".
Потом из Воронежа мы перебрались в Горьковский обком. И там Игнатов не
мог забыть, что его выдворили из Ленинграда, по каждому поводу выражал свое
неудовольствие.
Стал Хрущев именоваться не просто секретарем ЦК, а Первым секретарем,
Игнатов тут же прокомментировал:
- Вот, приставку себе приделал. Ничего, он долго не протянет. Лет пять
еще от силы. Возраст у него уже преклонный.
Про пленумы и совещания по сельскому хозяйству отзывался неизменно
презрительно:
- Ничего у них не выйдет. Болтовня одна...
Потом все переменилось. Хрущев приезжал в Горький, он тогда предложил
отсрочку платежей по займам. Они долго разговаривали с Игнатовым, и того как
подменили - начал он Хру
...Закладка в соц.сетях
