Жанр: Мемуары
Воспоминания
...в
направлении Сталинграда. Наши войска вновь вели упорные бои, и мы несли
большие потери. Я несколько раз выезжал туда. Мы послали на этот участок за
старшего, который на месте объединял усилия людей Захарова. Это направление
стало нас серьезно беспокоить, потому что мы все пятились и пятились к
Сталинграду. Возникла реальная угроза, что Манштейн прорвется. К этому
времени мы получили сообщение, что нам передается 2-я Гвардейская армия под
командованием Малиновского (8). Я знал Малиновского и высоко ценил его. Мы с
Еременко очень обрадовались этому известию и стали ждать, когда придет
Гвардейская армия. Вскоре она поступила в наше распоряжение, и мы сейчас же
направили ее против войск Манштейна.
Это была спасительная сила - свежая, крепкая, обученная и хорошо
вооруженная молодежь. Во 2-й Гвардейской армии имелось три стрелковых
корпуса, в составе каждого корпуса - три дивизии и танковый полк, по 22 или
24 танка в полку, по тому времени - большая сила. Одним словом, полная
армия. Заместителем ее командующего был Герой Советского Союза генерал
Крейзер (9). Молодой военный, он произвел на меня очень хорошее впечатление.
Начальником штаба армии был Бирюзов (10). Тоже молодой и тоже хороший
генерал. Одним словом, и командование, и войска были отборными.
Эта армия вступила в декабре в соприкосновение с вражескими войсками на
р. Мышкове. Разгорелись напряженные бои, и враг был остановлен. Мы стали его
опять теснить. В то время вновь прилетел к вам Василевский. Мы с ним
выезжали на передний край и видели, с каким упорством шло сражение. У нас
были большие потери. Иногда мы с ним "примерялись" (как определяют военные)
- вставали в определенной точке и смотрели, сколько окажется убитых в поле
зрения. Увы, насчитали очень много трупов наших солдат, преимущественно
молодежи. Я достал у одного убитого комсомольский билет, простреленный
насквозь: ему пуля попала в грудь.
Вскоре мы получили в подкрепление дополнительно танковый корпус, которым
командовал Ротмистров (11). Хороший корпус, укомплектованный "с иголочки"
людьми, отменно знающими танковождение. Это уже было значительное усиление
фронта.
Я тогда больше всего находился у Толбухина, в Верхне-Царицынском.
Малиновский расположил свой штаб тоже в Верхне-Царицынском. Таким образом,
там было два армейских штаба: Толбухина, который держал с юга линию
окружения войск Паулюса, и Малиновского, который действовал юго-западнее,
сдерживая войска Манштейна. Несколько раз я выезжал в кавкорпус к Шапкину.
Однажды, приехав к нему, застал очень тяжелую картину: возле населенного
пункта, где располагался Шапкин со своим штабом, лежало много наших погибших
кавалеристов и побитых лошадей. Проезжал я через какой-то мостик, рядом
лежит убитый офицер, и мародеры уже сняли с трупа сапоги. Я рассказал об
этом Шапкину, он навел справки: "Да, - говорит, - это командир эскадрона". -
"Как же так? - спрашиваю, - вы не убираете убитых? Грабят своих! Мертвых,
правда, но все-таки смотреть и жалко, и неприятно". Вот как бывало на
войне... Шапкин в те дни всячески сдерживал натиск противника. А когда
подошла армия Малиновского, мы, отбив врага, перешли в наступление.
Перед подходом сил Малиновского случился такой эпизод. Прибыл к нам
представитель Ставки по использованию кавалерии О.И. Городовиков (12). Куда
же его направить? Он был тогда генеральным инспектором кавалерии, и мы,
конечно, направили его в кавкорпус, единственный на этом участке. Ока
Иванович уехал туда. Я был у Толбухина, затем у Попова. К тому времени была
сформирована новая армия, командовать ею стал Попов. Эта ударная армия (13)
была нацелена по правому берегу Дона на Тормосин. Приезжает вдруг к Попову
Ока Иванович, очень взволнованный, возмущенный. Он говорил недостаточно
чисто по-русски. Высказывается: "Какой сашка? Этот сашка - шашлык резать, а
не рубить! Сашка плохой, не сашка, нет". Действительно, вооружение, включая
шашки, было в кавалерии не первоклассным. Ока Иванович рассказывал мне:
"Сижу в окопу, смотрю, где противник, вижу - вот противник. Я тогда говорю:
Попов, ты что, хочешь меня тут в плен сдать?". Манштейн наступал (дело было
еще до подхода 2-й Гвардейской армии Малиновского), и, видимо, это произвело
на бравого кавалериста сильное впечатление. Потом спрашивает меня: "Товарищ
Хрущев, когда вы поедете в штаб фронта? Где штаб фронта?". Я сказал ему, что
штаб фронта находится там, куда вы попали, когда прибыли из Москвы, то есть
в поселке Рай-Городок на самом берегу Волги. Не знаю, почему он так
назывался.
По сути, это была большая деревня, все ее постройки - сплошь деревянные.
"Вы, - продолжает генерал-полковник, - собираетесь туда ехать?". -
"Собираюсь". - "Давайте вместе поедем". - "Давайте. Только вы когда хотите
ехать?" - "Я хочу сейчас ехать". - "Не советую сейчас, ночью ехать очень
плохо, фары зажигать нельзя, по фарам стреляют немецкие самолеты, а ехать
без фар - можно разбиться еще скорее, чем если попадешь под пулемет
противника. Лучше поедем завтра на рассвете, когда еще не светло и дневные
самолеты еще не летают, а ночным уже опасно, потому что ночные
бомбардировщики-тихоходы летают на низкой высоте, их легко сбить из пулемета
и даже можно сбить из винтовки. Поэтому выберем вот такое время". - "Хорошо,
созвонимся". Но когда я утром позвонил, дежурный ответил мне, что Ока
Иванович уже уехал. "Когда он уехал?" - "С вечера". Он, видимо, настолько
был взволнован и потрясен, что не дождался утра. С тех пор я Оку Ивановича
больше не встречал. Когда-то он командовал 2-й конной армией, был героем
Гражданской войны. Но в эту войну появились и другие средства ведения боевых
действий, и другие условия. Он, конечно, чувствовал, что какой-либо
конкретной помощи оказать не сможет, его приезд ничего не давал фронту, он
же мог продемонстрировать только свои добрые намерения, честность и
преданность Советскому государству. Хороший воин, но уже выдохся. И по своим
знаниям военного дела, и по физическому состоянию он уже не мог играть
должной роли.
Я уже отмечал, что больше времени проводил в Верхне-Царицынском, нежели в
штабе фронта: у меня там была постоянная квартира. И вот я в очередной раз
приехал туда, получил очередную информацию об обстановке, и мы разошлись
отдыхать. Вдруг ко мне вваливается Малиновский, прямо в бекеше, не
раздеваясь, очень взволнованный. Гляжу, у него слезы ручьем льются. "Что
такое? Что случилось, Родион Яковлевич?". "Произошло несчастье, Ларин
застрелился" (14). Ларин был членом Военного совета 2-й Гвардейской армии,
боевой человек. Они были большие приятели с Малиновским, служили вместе еще
перед войной. Когда Малиновский командовал корпусом, Ларин был у него
комиссаром. Малиновский всегда выпрашивал, чтобы Ларин у него оставался либо
начальником политотдела, либо комиссаром. Он как политработник заслуживал
уважения. До того, как все это случилось, был ранен. Я заходил к нему на
квартиру. Он лежал, но рана была несерьезная, в мякоть ноги, кость не была
повреждена, пуля лишь задела голень. Ларин разговаривал, был в полном
сознании. Наблюдала за ним женщина, армейский врач. Потом мне рассказали,
что перед тем, как застрелиться, он довольно весело болтал с нею.
Малиновский был крайне взволнован событием и оплакивал Ларина. Я не знал,
как его успокоить. Что же вызвало такую акцию? Почему Ларин застрелился?
Потом его адъютант сообщил, при каких обстоятельствах это произошло.
Обстоятельства были довольно неясными. Ларин выехал на передний край и
наблюдал за ходом боя под прикрытием какого-то стога сена. Он расхаживал,
как бы маячил перед противником, явно искал смерти. Вовсе не было
необходимости так вести себя. Он просто вызывал огонь на себя. Конечно,
вскоре его ранило. Хотя рана оказалась несерьезной, он вдруг застрелился. В
чем же дело? Бывало, стрелялись в начале войны, когда мы отступали. А тут мы
наступаем, окружили войска Паулюса, ведем сражение с Манштейном, можно
сказать, на переломном рубеже. Давно уже перестали бежать, начался новый
этап наших военных операций против врага. 2-я Гвардейская, сильная и крепкая
армия, успешно отражает удар Манштейна. И вдруг он стреляется? Ларин оставил
записку, тоже очень странную. Я сейчас не смогу точно воспроизвести ее
ДОРОГА НА РОСТОВ
Начали мы теснить противника на юго-запад. Потом Южный фронт перешел
своим правым крылом через Дон и стал продвигаться по его западному берегу. Я
сейчас не могу вспомнить, конечно (да это и не нужно, и я не ставлю перед
собой такой задачи), в какое время и в каком месте мы перешли Дон. Кажется,
это было где-то в районе Цимлянской. Там мы отбросили войска Манштейна на
правый берег реки. Это значило, что немцы уже отказались от стремления
выручить Паулюса. Паулюс был обречен. Войска Манштейна требовались теперь
для того, чтобы преградить путь продвижению войск Южного, Воронежского и
Юго-Западного фронтов (1) (или тогда был еще только Воронежский фронт, а
Юго-Западного не было?) на запад. На западе у немцев какое-то время,
собственно говоря, была на этом участке пустота, войск у них там не имелось.
Когда я летел по вызову в Москву, то заехал по дороге к сталинградским
своим товарищам - Шумилову и Сердюку. Они рассказывали о таком эпизоде. Нам
очень хотелось знать, о чем беседуют пленные немецкие генералы с Паулюсом.
Для этого мы вместо солдат приставили к ним для обслуживания наших офицеров,
знающих немецкий язык и переодетых солдатами. Впрочем, ничего особенного не
услышали. Но однажды кто-то из генералов задал Паулюсу вопрос: "Господин
фельдмаршал, как Вы считаете, когда немецкие войска смогут остановить
советские войска, которые продвигаются на запад после краха наших войск в
Сталинграде?". Тот подумал и ответил: "Сейчас эту дыру, которая образовалась
в результате гибели наших войск, закрыть нечем. Может быть, удастся это
сделать где-то возле Днепра, на очень большой оперативной глубине. Собрать
новые войска в Германии и доставить их на фронт, с тем чтобы задержать
русских, трудно. Потребуются время и большие усилия, чтобы собрать нужное
количество войск". Это было правильно. Наши войска продвинулись тогда
довольно далеко в глубь оккупированной территории, чуть ли не до
Днепропетровска. Мы освободили Харьков, Павлоград, подошли к Новомосковску.
Так что Паулюс более или менее верно определил, насколько глубоким окажется
прорыв после разгрома немцев и их союзников под Сталинградом.
При продвижении на юг мы встретили более упорное сопротивление, чем с
запада. Это вполне понятно, потому что наше продвижение на юг, на
Котельниковский и Маныч по левому берегу Дона, угрожало всей группировке
немецких войск на Северном Кавказе. Хотя противник и перевел отсюда силы
Манштейна на другой участок, но, видимо, снимал свои войска с Северного
Кавказа и бросал их против Южного фронта. Шли довольно упорные бои, мы несли
большие потери. Конечно, и сами наносили противнику еще большие потери.
Какие особенности наблюдались при проведении тех боев? Прежней активности
немецкой авиации, которая была в первые дни войны и даже на второй год
войны, мы уже не чувствовали. Противник чаще вел авиационную разведку и,
конечно, бомбил нас, но уже не с такой интенсивностью. Нам удавалось сбивать
его разведчиков, и я допрашивал пленных летчиков: интересовался, каково
положение у немцев с горючим. Немцы переживали тогда большие трудности с
горючим, но пленные старались бодро отвечать на этот вопрос и заявляли, что
не встречают никаких затруднений, получают горючее в нужном количестве и
нужного качества, и авиационное, и танковое, и автомобильное. Но теперь по
документам, опубликованным самими немцами, известно, что к тому времени они
уже переживали чувствительные затруднения с горючим, хотя горючее у них,
конечно, имелось.
Вызвали меня в Москву. Я прилетел туда в феврале или, может быть, в конце
января 1943 года. Сталин встретил меня хорошо. Настроение у него было уже
другое. Он выпрямился, распрямил свою спину. Это был не тот человек,
которого я видел в начале войны. Меня он встретил словами: "Ну, мы все-таки
приняли решение освободить Еременко от командования войсками Южного фронта".
Отвечаю: "Ну, что ж, раз приняли решение, значит, приняли. Ничего не
поделаешь. Но я считаю, что этого не следовало бы делать". - "Нет, он сам
просил". И прочел мне телеграмму, в которой Еременко обращался к Сталину с
просьбой освободить его от командования войсками этого фронта и предоставить
ему возможность полечиться. Сталин продолжал: "Он сам просит, и мы
удовлетворили его просьбу". Я: "Мне понятна его просьба. Он сильно нуждается
в отдыхе и лечении. У него, действительно, болит нога, он хромает и не так
подвижен, как хотел бы, как это нужно было бы командующему. А он человек
подвижный. Но здесь кроется и его обида: он не может ее перенести, так как
считает, что обида нанесена ему лично, поскольку его лишили возможности
торжествовать победу при разгроме вражеских войск в Сталинграде. Это наш,
Сталинградский фронт выстоял, а слава перейдет к другому командующему, то
есть Рокоссовскому". - "Рокоссовский уже принял командование Донским
фронтом, Еременко же мы освободили", - сказал Сталин с каким-то даже
озлоблением.
Почему он так обозлился и проявлял такую нетерпимость, я не знаю. Мне
трудно было определить это, а ждать от Сталина искренности было невозможно.
Сталин вновь ко мне: "Кого назначим новым командующим?". "Я не знаю, кого Вы
считаете необходимым назначить командующим". - "Нет, вы должны назвать". -
"Мне трудно назвать командующего. Командующий войсками фронта - это такая
величина, которая относится к компетенции Ставки". "Нет, вы скажите", -
опять нажимает он, и упорно нажимает.
Из всех командующих армиями, которые имелись у нас на фронте, самым
подготовленным, который мог справиться с этим делом, был Малиновский. Но
Малиновского я не решался назвать. На Малиновского вешали тогда всех собак:
Малиновский сдал Ростов, у Малиновского член Военного совета, его друг и
приятель Ларин, написал записку сомнительного политического содержания,
закончив ее словами: "Да здравствует Ленин!", и застрелился. Я уже говорил,
как обыгрывал эту записку Щербаков. А Щербаков - тут как тут. Он вьюном
вертелся перед Сталиным, угодливо подбрасывал и "растолковывал" ему все
вопросы. По существу, ярил Сталина. Это меня очень возмущало.
Людей, которые будут позднее знакомиться с моими записками, я просил бы
учесть этот факт. Может быть, это моя слабость. Но это обстоятельство
вызвало у меня чувство негодования. Возможно, я слишком чувствительно
переживал линию Щербакова, но она была несправедлива. Хотя она была
направлена против Малиновского, но больше била по моему авторитету. Я ведь
хорошо характеризовал Малиновского Сталину, и вдруг, оказывается,
Малиновский чуть ли не враг. Ну, что же делать? Люди, окружавшие Сталина,
меньше заботились о государстве, чем о себе. Да и Сталин сформулировал свою
роль как роль создателя Красной Армии. А какой он создатель? Он такой же ее
создатель, как я - химик. Но Сталин тогда, как говорится, и казнил, и
миловал. Он все мог сделать. Порою даже окружение Сталина негодовало,
фыркало и плевалось, но ничего нельзя было поделать. Так было!
В конце концов Сталин вынудил меня назвать кандидата в командующие из
числа руководителей Южного фронта. И я говорю: "Конечно, Малиновский. Вы его
знаете, и я его знаю". - "Малиновский? Вы называете Малиновского?" - "Да, я
называю Малиновского". "Хорошо! Утверждаю Малиновского!". И к Молотову:
"Пишите!". Молотов сейчас же взялся за блокнот и карандаш, а Сталин
продиктовал приказ о назначении командующим войсками Южного фронта
Малиновского (2).
Потом зашла речь обо мне. Когда мы находились в Сталинграде. а противник
наседал на нас и выжимал из Сталинграда, Сталин в те месяцы чувствовал, что
Сталинград может быть нами потерян. И отношение его ко мне резко колебалось
в зависимости от положения дел на нашем фронте, да и вообще на фронте в
целом. Тогда же противник предпринял активные действия и на Северном
Кавказе. Если рассмотреть соотношение сил врага и наших сил под Сталинградом
и на Северном Кавказе, то не могло быть даже сравнения: на Северном Кавказе
наше преобладание было значительным. Помню, Бодин (3) говорил тогда:
"Удивительно, почему так плохо ведут себя наши войска на Северном Кавказе?
Ведь соотношение сил такое-то. Разведка свидетельствует, что у противника
имеются такие-то силы, а у нас такие-то. И все-таки враг продвигается
вперед".
Мнение Бодина я ценил очень высоко. Это был талантливый и грамотный
военачальник, я уже упоминал об этом. Но на Кавказе был Берия. Сталин
абсолютно доверял Берии, и Берия тоже мог влиять на Сталина. Так что там все
было объяснимо, поскольку конкретного соотношения сил на том или другом
участке фронта в целом Сталин никогда, по-моему, в деталях не знал. Он жил
тем, что доложит ему Генеральный штаб. Это, конечно, правильно. Но как
Главком он должен был бы и сам вникать в вопросы соотношения сил, изучать их
и взвешивать. Это доступно человеку, даже не имеющему военного образования.
Взвесить соотношение сил - это вопрос арифметики. Он доступен каждому
разумному человеку, а Сталин был очень разумный человек.
Сталин мне тогда сказал: "Мы считаем необходимым освободить вас от
обязанностей члена Военного совета Южного фронта и назначить членом Военного
совета Воронежского фронта. Воронежский фронт продвигается по территории
Украины, и вам надо быть там. Вам бы надо и заняться вопросами
восстановления Украины". Я удивился, но сказал: "Это Ваше дело, товарищ
Сталин. Если нужно, пойду туда, куда пошлют". Это меня поразило еще и
потому, что, когда мы находились под Сталинградом и я как-то тоже приехал в
Москву, Сталин сказал мне: "Вам не следует больше заниматься вопросами
Украины". А занимались мы тогда партизанами. Начальником штаба партизанского
движения на Украине был генерал Строкач (4). Он рассматривал все оперативные
вопросы и докладывал мне. Вместе мы принимали необходимые решения и давали
указания партизанам.
Сталин тогда сказал: "Этими вопросами теперь будет заниматься Корниец, а
вы русский человек, не украинец". Говорю: "Да, я русский, не украинец". В
душе же я просто возмущался. Он ведь знал, что я русский, когда посылал меня
раньше на Украину. Я просил его не посылать меня, учитывая, что я русский.
Тогда он сказал мне: "Украиной руководил Косиор, поляк, а чем русский хуже
поляка?". Я отвечал: "Косиор - поляк, но поляк только по происхождению. Он
вырос, воспитывался и работал в подполье на Украине. Это был украинский
поляк, украинец польской национальности". От себя добавлю, что он прекрасно
знал украинскую культуру и был признанным руководителем Компартии Украины.
Теперь же Сталин начал рассказывать, на мой взгляд, в оскорбительном
тоне, как он вызвал Корнийца (5) и давал ему такое задание: "Вот начали
освобождать Украину. Выясните потребности и составьте список того, что вам
будет нужно для Украины". Корниец выдвинул свои просьбы, попросил какую-то
мизерную чепуху. А Сталин издевался теперь над ним: "Человек совершенно не
представляет, с какими нуждами встретится, когда приступит к руководству
делом. Поэтому вы и будете членом Военного совета на этом направлении,
возьмете потом на себя организацию правительства и руководство теми районами
Украины, которые освобождает Красная Армия. А пока что, раз мы освободили от
должности Еременко и назначаем по вашему предложению Малиновского, вам
придется вернуться к Малиновскому. Там вы должны ни на шаг не отходить от
него, следить за ним и проверять его действия". Так он говорил мне, и когда
застрелился Ларин. Требовал, чтобы я все время был при Малиновском.
Для усиления нашего фронта и пополнения его войск к нам был прислан
генерал Ротмистров, который командовал танковым корпусом. Он поддерживал
тогда своими танками наступление на Котельниковский. Котельниковский был
освобожден. С Василевским (Василевский тоже прилетел к нам) мы и ездили
тогда к Ротмистрову, знакомились с положением дел. Наше положение было уже
очень устойчивым, а настроение приподнятым, бодрым: Манштейн сломлен, мы
уверенно продвигаемся вперед. Войска Южного фронта продвинулись в те дни до
станицы Мартыновской.
Хотел бы сейчас сказать несколько хороших слов о Ротмистрове, Главном
маршале бронетанковых войск. Потом он стал начальником Военной академии
бронетанковых войск (6). Начну тоже с зимы 1943 года. Когда мы начали
контрнаступление, у нас "больным зубом" являлась станица Верхне-Чирская. Или
Нижне-Чирская, сейчас точно не помню. Там был Чирский мост (7), я проезжал
по нему и разговаривал с нашими мостовиками, которые работали над его
восстановлением. Это была поистине героическая работа, потому что противник
часто "наведывался" и бросал бомбы, чтобы не только затруднить
восстановление, но и дополнительно разрушить мост. В такой ситуации нашим
инженерам и рабочим-красноармейцам из восстановительного мостового
управления приходилось очень упорно работать. Нам требовалось взять эту
станицу, чтобы обеспечить продвижение по западному берегу Дона. Довольно
длительное время предпринимались попытки выбить оттуда немцев, но они
кончались провалом. Тогда мы решили сконцентрировать здесь одну из армий и
еще танковый корпус. Корпус прибыл в наше распоряжение, как с иголочки и
полнокровный.
Мы с Василевским назначили оперативное совещание на берегу Дона, в
каком-то хуторке. Туда же приехал Ротмистров со своими людьми и командующим
той армией (8), которая должна была наступать на утро. Командарм доложил,
что он готов к наступлению и уверен, что займет станицу. Я его не знал, и у
меня закралось сомнение, правильно ли он оценивает положение. Мне
показалось, что он слишком легко подходит к решению своей задачи. Потом
начали считать, где находятся войска, которые должны будут участвовать в
атаке. Рассчитали, что эти войска в лучшем случае сумеют прийти рано утром,
к рассвету, и их надо будет посылать в бой с ходу, люди будут уставшими.
Явно все это будет дорого стоить, атака может захлебнуться, дело не будет
сделано.
Взял слово Ротмистров: "Товарищи, предлагаю поверить мне и не
организовывать наступление завтра утром. Войска будут уставшими,
измотанными, не смогут наступать. Мы лишь погубим их. Дайте мне отсрочку на
день или два, и я даю слово, что своим танковым корпусом захвачу эту
станицу". Далее он нарисовал яркую картину: в нужный день начнем на
рассвете, еще до восхода солнца, когда лишь забрезжит свет, при котором
можно было бы видеть, чтобы куда-нибудь не всадить танки. Танки расставим с
трех направлений. А с рассветом танки сразу откроют огонь и двинутся на
станицу. "Я, - говорил он, - убежден, что противник струсит и выскочит
оттуда. Врагов там немного. Они окопались, возвели укрепления, но силы у них
небольшие".
Мы с Василевским согласились с Ротмистровым и решили, что не будем
назавтра атаковать противника. Пусть командующий армией подводит свои войска
и приводит их в порядок. А Ротмистров станковым корпусом уже здесь, проведет
пока соответствующую работу с танкистами, а главное - среди командиров
танковых бригад, которые будут участвовать в операции. Назначили день и час
операции. Ротмистрову сказали, что мы с Василевским приедем как раз к
моменту атаки станицы танковым корпусом.
Так и сделали. Стояло морозное утро. Приехали мы к Ротмистрову на его
командный пункт. С рассветом он дал команду, танки двинулись на станицу. По
тому времени нам казалось, что было очень много огня. Конечно, если сравнить
со временем, когда наши силы нарастали быстрее и росло количество
вооружения, то у Нижне-Чирской было чепуховое количество огня. Но и
противник был слабый. И успех был достигнут, как и предполагал Ротмистров.
Вскоре появились самолеты противника. Погода была для бомбежки исключительно
благоприятная. Зато самолетов было немного. Они полетали, побросали бомбы, и
все, а наши танки ворвались в станицу, и противник, бросив ее, отступил. Все
мы поздравляли Ротмистрова, так как сберегли свою пехоту в результате
разумного, смелого и продуманного применения танков. Я и раньше с уважением
относился к умению вождения танковых войск Ротмистровым, а после этого мое
уважение возросло еще больше. Позднее я встречался с ним в 1943 г., уже на
Курской дуге, куда Ротмистров тоже прибыл с танковой армией. Об этом я буду
говорить в другом месте моих воспоминаний.
Наступление войск Южного фронта успешно продолжалось. Противник отходил,
хотя и с боями, и мы шаг за шагом продвигались все ближе и ближе к р. Маныч
и к станице Багаевской. Эта большая станица лежит неподалеку от
Новочеркасска. Новочеркасск находится на правом берегу Дона, а станица - на
левом. Заняли мы и Багаевскую, заняли и Ман
...Закладка в соц.сетях
