Жанр: Мемуары
Воспоминания
...алел, когда она умерла.
Накануне ее кончины проходили октябрьские торжества... Шла демонстрация, и я
стоял возле Мавзолея Ленина в группе актива. Аллилуева была рядом со мной,
мы разговаривали. Было прохладно, и Сталин стоял на Мавзолее в шинели (он,
как всегда в ту пору, ходил в шинели). Крючки у него были расстегнуты и полы
распахнулись. Дул ветер, Аллилуева глянула и говорит: "Вот мой не взял шарф,
простудится и опять будет болеть". Все это было очень по-домашнему и никак
не вязалось с вросшими в наше сознание представлениями о Сталине, о вожде.
Потом кончилась демонстрация, все разошлись. А на следующий день
Каганович собирает секретарей московских райкомов партии и говорит, что
скоропостижно скончалась Надежда Сергеевна. Я тогда подумал: "Как же так? Я
же с ней вчера разговаривал. Цветущая, красивая такая женщина была".
Искренне пожалел: "Ну, что же, всякое бывает, умирают люди...". Через день
или два Каганович опять собирает тот же состав и говорит: "Я передаю
поручение Сталина. Сталин велел сказать, что Аллилуева не умерла, а
застрелилась". Вот и все. Причин, конечно, нам не излагали. Застрелилась, и
все тут. Ее похоронили. Сталин ходил провожать ее на кладбище. По его лицу
было видно, что он очень переживал, оплакивал ее.
Уже после смерти Сталина я узнал причину смерти Надежды Сергеевны. На
это есть документы. А мы спросили Власика1, начальника охраны Сталина:
"Какие причины побудили Надежду Сергеевну к самоубийству?". Вот что он
рассказал: "После парада, как всегда, все пошли обедать к Ворошилову2. (В
Кремле у него большая квартира была. Я тоже там обедал несколько раз.
Приходил туда узкий круг лиц: командующий парадом, в тот раз, по-моему,
Корк3, принимавший парад нарком Ворошилов и некоторые члены Политбюро, самые
близкие к Сталину. Шли туда прямо с Красной площади. Тогда демонстрации
надолго затягивались.) Там они пообедали, выпили, как полагается и что
полагается в таких случаях. Надежды Сергеевны там не было. Все разъехались,
уехал и Сталин. Уехал, но домой не приехал. Было уже поздно. Надежда
Сергеевна стала проявлять беспокойство — где же Сталин? Начала его искать
по телефону. Прежде всего она позвонила на дачу.
Они жили тогда в Зубалове, но не там, где жил последнее время Микоян 4,
а через овраг. На звонок ответил дежурный. Надежда Сергеевна спросила: "Где
товарищ Сталин?". — "Товарищ Сталин здесь". — "Кто с ним?". Тот назвал: "С
ним жена Гусева". Утром, когда Сталин приехал, жена уже была мертва. Гусев
— это военный, и он тоже присутствовал на обеде у Ворошилова. Когда Сталин
уезжал, он взял жену Гусева с собой. Я Гусеву никогда не видел, но Микоян
говорил, что она очень красивая женщина. Когда Власик рассказывал эту
историю, он так прокомментировал: "Черт его знает. Дурак неопытный этот
дежурный: она спросила, а он так прямо и сказал ей".
Тогда еще ходили глухие сплетни, что Сталин сам убил ее. Были такие
слухи, и я лично их слышал. Видимо, и Сталин об этом знал. Раз слухи ходили,
то, конечно, чекисты записывали
и докладывали. Потом люди говорили, что Сталин пришел в спальню, где он
и обнаружил мертвую Надежду Сергеевну; не один пришел, а с Ворошиловым. Так
ли это было, трудно сказать. Почему это вдруг в спальню нужно ходить с
Ворошиловым? А если человек хочет взять свидетеля, то, значит, он знал, что
ее уже нет? Одним словом, эта сторона дела до сих пор темна.
Вообще-то я мало знал о семейной жизни Сталина. Судить об этом я могу
только по обедам, где мы бывали, и по отдельным репликам. Случалось, Сталин,
когда он был под хмельком, вспоминал иной раз: "Вот я, бывало, запрусь в
своей спальне, а она стучит и кричит: "Невозможный ты человек. Жить с тобой
невозможно". Он рассказывал также, что, когда маленькая Светланка сердилась,
то повторяла слова матери: "Ты невозможный человек. — И добавляла: — Я на
тебя жаловаться буду". — "Кому же ты жаловаться будешь?". — "Повару".
Повар был у нее самым большим авторитетом.
После смерти Надежды Сергеевны я некоторое время встречал у Сталина
молодую красивую женщину, типичную кавказку. Она старалась нам не
встречаться на пути. Только глаза сверкнут, и сразу она пропадает. Потом мне
сказали, что эта женщина — воспитательница Светланки. Но это продолжалось
недолго, и она исчезла. По некоторым замечаниям Берии5 я понял, что это была
его протеже. Ну, Берия, тот умел подбирать "воспитательниц".
Аллилуеву же я жалел еще и чисто по-человечески. Славным она была
человеком. Когда она училась в Промакадемии на текстильном факультете,
овладевая специальностью химика по искусственному волокну, то была избрана
партгруппоргом и приходила согласовывать со мной всякие формулировки. Я при
этом всегда как бы оглядывался: вот придет она домой и расскажет Сталину о
моих словах... У Винниченко6 есть рассказ "Пиня". Этот Пиня был выбран
старостой в тюремной камере, поэтому он за всех принимал решения. Избрали
меня в Промакадемии секретарем парткома, и почувствовал я себя Пиней. Но ни
разу не пожалел, что сказал Надежде Сергеевне то или что-то другое. Да и
скромница она была в жизни. В академию приезжала только на трамвае, уходила
вместе со всеми и никогда не вылезала как "жена большого человека". Есть
старая истина: судьба нередко лишает нас лучших.
Я уже рассказывал, что Сталин часто вспоминал факты моей работы в
академии, а я смотрел и недоумевал: откуда он знает?
Потом понял, откуда он знает некоторые эпизоды из моей жизни. Видимо,
Надежда Сергеевна информировала его о жизни партийной организации
Промышленной академии в то время, когда я там учился, а потом и возглавлял
партийную организацию. По-видимому, она представляла меня в хорошем свете
как политического деятеля. Поэтому Сталин и узнал меня через нее. А сначала
я приписывал свое выдвижение на партийную работу в Москве Кагановичу, потому
что Каганович меня очень хорошо знал по Украине, где мы с ним были знакомы
буквально с первых же дней Февральской революции. Потом уж я сделал вывод,
что, видимо, мое выдвижение было предпринято не Кагановичем, а скорее всего
исходило от Сталина. Это, конечно, импонировало Кагановичу. Наверное,
Надежда Сергеевна меня, грубо говоря, расхваливала Сталину.
Сталин нравился мне и в быту. Иной раз при встрече в домашней
обстановке я слышал, как он шутил. Шутки у него были для меня довольно
необычными. Я обоготворял его личность и шуток поэтому от него не ждал, так
что любая шутка мне казалась необычной: шутит "человек не от мира сего".
Мне нравилась семья Сталина. У Сталина я встречал старика Аллилуева и
его жену, тоже пожилую женщину. Приглашался туда и Реденс7 со своей женой,
старшей сестрой Надежды Сергеевны Анной Сергеевной, и ее брат. Он мне тоже
очень нравился — молодой и красивый человек в командирском звании, не то
артиллерист, не то из танковых войск... Это были такие непринужденные
семейные обеды, с шутками и прочим. Сталин на этих обедах был очень
человечным, и мне это импонировало. Я еще больше проникался уважением к
Сталину и как к политическому деятелю, равного которому не было в его
окружении, и как к простому человеку. Но я тогда ошибался. Теперь я вижу,
что не все понимал. Сталин действительно велик, я и сейчас это подтверждаю,
и в своем окружении он был выше всех на много голов. Но он был еще и артист,
и иезуит. Он способен был на игру, чтобы показать себя в определенном
качестве.
Хочу описать еще одну встречу со Сталиным, которая произвела на меня
сильное впечатление. Это произошло, когда я учился в Промакадемии. Первый
выпуск ее слушателей состоялся в 1930 году. Тогда директором у нас был
Каминский8, старый большевик, хороший товарищ. Я к нему относился с
уважением. Мы его попросили, чтобы он обратился к Сталину с просьбой принять
представителей партийной организации Промышленной академии в связи с первым
выпуском слушателей. Мы хотели услышать напутственное слово от товарища
Сталина. У нас был запланирован вечер в Колонном зале Дома союзов,
посвященный выпуску слушателей, и мы просили, чтобы Сталин выступил на этом
торжественном заседании. Нам сообщили, чтобы мы выделили своих
представителей, и Сталин примет человек шесть или семь. В их числе был и я
как секретарь партийной организации. Остальные участники этой встречи уже
окончили Промышленную академию, а я попал именно как представитель партийной
организации.
Пришли к Сталину. Он сейчас же принял нас, и началась беседа. Сталин
развивал такую тему: надо учиться, надо овладевать знаниями, но не
разбрасываться, а знать свое конкретное дело глубоко и в деталях. Нужно,
чтобы из вас получились подготовленные руководители, не вообще какие-то
специалисты по общему руководству делом, а с глубоким знанием именно своего
дела. Тут он привел такой пример: если взять нашего специалиста, русского
инженера, то это специалист очень образованный и всесторонне развитый. Он
может поддерживать разговор на любую тему и в обществе дам, и в своем кругу,
он сведущ в вопросах литературы, искусства и других. Но когда потребуются
его конкретные знания, например, машина остановилась, то он сейчас же пошлет
других людей, которые бы ее исправили. А вот немецкий инженер будет в
обществе более скучен. Но если ему сказать, что остановилась машина, он
снимет пиджак, засучит рукава, возьмет ключ, сам разберет, исправит и пустит
машину. Вот такие люди нужны нам: не с общими широкими знаниями, это тоже
очень хорошо, но, главное, чтобы они знали свою специальность и знали ее
глубоко, умели учить людей.
Нам это понравилось. Я такую точку зрения слышал и раньше, еще когда
учился на рабфаке. Тогда проводилась в жизнь такая идея, что нам, конечно,
нужны и институты, но главным образом нужно побольше техникумов, чтобы иметь
у нас не столько просто образованных людей, знающих ту или другую отрасль,
сколько специалистов, окончивших техникумы, если проще говорить --
ремесленников, которые знали бы дело уже, но зато глубже, чем инженер той же
специальности. У нас тогда и споров не было, мы всецело придерживались такой
точки зрения. Поэтому слова Сталина, при личном знакомстве с ним, произвели
тогда на меня хорошее впечатление: вот человек, который знает суть и
правильно направляет наши умы, нашу энергию на решение коренной задачи
индустриализации страны, подъема промышленности и создания на этой основе
неприступности границ нашей Родины со стороны капиталистического мира. На
этой же базе основывался и подъем благосостояния народа.
Закончили беседу. Сталин сказал: "Я не смогу быть у вас, а придет к вам
Михаил Иванович Калинин9. Он вас поприветствует". Когда завершилась беседа
со Сталиным, мы увидели, что уже началось заседание в Колонном зале и нам
надо туда бежать. Пришли мы из Кремля в Колонный зал, когда доклад уже
кончился. С докладом, по-моему, выступал Каминский. Потом говорили слушатели
и, наконец, выступил Михаил Иванович. Мы все уважали его и внимательно
слушали. Но он говорил как раз обратное тому, о чем только что сказал
Сталин. Правда, он тоже утверждал, что надо учиться, овладевать знаниями и
быть квалифицированными руководителями нашей промышленности: "Вы кадровые
командиры и должны знать не только свою специальность, но должны читать
литературу, должны быть всесторонне развитыми. Надо быть не только знатоками
своей специальности, своих машин и приборов, вы должны быть знатоками нашей
литературы, искусства, истории и прочего". Те, кто был у Сталина,
переглядывались. Ведь мы только что пришли от него, а Калинин по этому
вопросу говорил как раз противоположное услышанному от Сталина. Я был на
стороне Сталина, считая, что он конкретнее ставит задачи, ибо прежде всего
мы должны быть специалистами, мастерами своего дела и не разбрасываться,
иначе мы не будем иметь настоящей цены. Тот, кто глубже знает свой предмет,
более полезен для своей Родины и для дела.
Когда началась моя партийная деятельность в Москве, то в январе 1931 г.
состоялась районная партийная конференция. Тогда районные партконференции
проводились или через шесть месяцев, или через год. На этой-то конференции я
был избран в январе секретарем Бауманского районного партийного комитета, а
Коротченко10 — председателем районного Совета. Заворгом в райкоме стал
товарищ Трейвас11, очень хороший товарищ. Агитмассовым отделом заведовал,
по-моему, товарищ Розов, тоже очень хороший, деятельный человек. Потом еще
Шуров12. У него так кончилась карьера: не помню, либо его арестовали, либо
он покончил жизнь самоубийством в Сибири в 1937 году.
Трейвас в 20-е годы был широко известен как комсомольский деятель. Это
был дружок Саши Безыменского13. Они вместе являлись активными деятелями
Московской комсомольской организации. Трейвас — очень дельный, хороший и
умный человек. Но меня еще тогда Каганович предупредил, что, мол, у него
имеется
политический изъян: он в свое время, когда шла острая борьба с
троцкистами, подписал так называемую декларацию 93-х комсомольцев в
поддержку Троцкого. Безыменский ее тоже подписал. "Поэтому, — сказал
Каганович, — требуется настороженность, хотя сейчас Трейвас полностью стоит
на партийных позициях, не вызывает никаких сомнений и рекомендуется от
Центрального Комитета заворгом".
Сейчас, когда прошло столько лет, я должен сказать, что Трейвас работал
очень хорошо, преданно, активно. Это был умный человек, и я им был очень
доволен. Но с ним я проработал только полгода, а потом меня избрали
секретарем Краснопресненского райкома партии. Это считалось повышением на
партийной лестнице, потому что Красная Пресня занимала более высокие
политические позиции, чем Бауманский район, ввиду ее славного исторического
прошлого--Декабрьского восстания 1905 года. Краснопресненская
парторганизация была ведущей партийной районной организацией в Москве.
Трейвас же остался в Бауманском районе. А секретарем Бауманского райкома
избрали, по-моему, Марголина14.
Трейвас кончил свою жизнь трагично. Он был избран секретарем Калужского
горкома партии и хорошо там работал. Гремел, если так можно сказать, этот
Калужский горком. Но когда началась "мясорубка" 1937 года, то и он не
избежал ее. Я опять встретился с Трейвасом, когда он уже сидел в тюрьме.
Сталин тогда выдвинул идею, что секретари обкомов партии должны ходить в
тюрьмы и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже
ходил. Помню, Реденс был тогда начальником управления ОГПУ Московской
области. Это тоже интересная фигура. Реденс, бедняга, тоже кончил жизнь
трагически. Он был арестован и расстрелян; несмотря на то, что был женат на
сестре Надежды Сергеевны Аллилуевой, то есть являлся свояком Сталина. Я
много раз встречал Реденса на квартире у Сталина, на семейных обедах, на
которые я тоже приглашался как секретарь Московской партийной организации,
да и Булганин как председатель Моссовета.
Вот с этим-то Реденсом ходили мы и проверяли тюрьмы. Это была ужасная
картина. Помню, зашел я в женское отделение одной тюрьмы. Жарища, дело было
летом, камера переполнена... Реденс предупредил меня, что там можно
встретиться с такой-то и такой-то, там попадаются знакомые. Действительно,
сидела там одна очень активная и умная женщина — Бетти Глан15. Она и
сейчас, кажется, еще жива и здорова. Была она вторым по счету директором
Центрального парка культуры и отдыха имени Горького в Москве. Но она была не
только директором, а фактически одним из его создателей. Я тогда не бывал на
дипломатических приемах, а она как выходец из буржуазной семьи знала этикет
высшего общества, и Литвинов16 ее всегда туда приглашал, так что она как бы
представляла наше государство на этих приемах. Теперь я встретил ее в
тюрьме. Она была полуголая, как и другие, потому что стояла жарища. Говорит:
"Товарищ Хрущев, ну какой же я враг народа? Я честный человек, я преданный
партии человек". Вышли мы оттуда, зашли в мужское отделение. Тут я встретил
Трейваса. Трейвас тоже говорит мне: "Товарищ Хрущев, разве я такой сякой?".
Я тут же обратился к Реденсу, а он отвечает: "Товарищ Хрущев, они все так.
Они все отрицают. Они просто врут".
Тогда я понял, что наше положение секретарей обкомов очень тяжелое:
фактические материалы следствия находятся в руках чекистов, которые и
формируют мнение: они допрашивают, пишут протоколы дознания, а мы являемся,
собственно говоря, как бы "жертвами" этих чекистских органов и сами начинаем
смотреть их глазами. Таким образом, это получался не контроль, а фикция,
ширма, которая прикрывала их деятельность. Позднее я подумал: а почему
Сталин так сделал? Теперь ясно, что Сталин это сделал сознательно, он
продумал это дело, чтобы, когда понадобится, мог бы сказать: "Там же
партийная организация. Они ведь следят, они обязаны следить". А что такое
"следить"? Как именно следить? Чекистские органы не подчинены нашей
партийной организации. Следовательно, кто за кем следит? Фактически не
партийная организация следила за чекистскими органами, а чекистские органы
следили за партийной организацией, за всеми партийными руководителями.
В то время мне приходилось очень часто встречаться со Сталиным и
слушать его: на заседаниях, на совещаниях, на конференциях, слушать и видеть
его деятельность при встречах с ним у него на квартире и в обстановке работы
руководящего коллектива — Политбюро Центрального Комитета. На этом фоне
Сталин резко выделялся, особенно четкостью своих формулировок. Меня это
очень подкупало. Я всей душой был предан ЦК партии во главе со Сталиным и
самому Сталину в первую очередь.
Раз присутствовал я на совещании узкого круга хозяйственников. Это было
тогда, когда Сталин сформулировал свои знаменитые "шесть условий" успешного
функционирования экономики17. Я тогда работал секретарем Бауманского райкома
партии. Мне позвонили, чтобы я явился на Политбюро, выступит Сталин.
Я сейчас же приехал в ЦК, там было уже полно людей. Зал, в котором мы
заседали, небольшой, вмещавший максимум человек 300, был битком набит.
Слушая Сталина, я старался не пропустить ни одного слова и, насколько мог,
записал его выступление. Потом оно было опубликовано. Повторяю, краткость
выражений и четкость формулирования задач, которые были поставлены,
подкупали меня, и я все больше и больше проникался уважением к Сталину,
признавая за ним особые качества руководителя.
Я встречал и наблюдал Сталина также при непринужденных собеседованиях.
Это случалось иной раз в театре. Когда Сталин шел в театр, он порой поручал
позвонить мне, и я приезжал туда или один, или вместе с Булганиным. Обычно
он приглашал нас, когда у него возникали какие-то вопросы, и он хотел,
находясь в театре, там же обменяться мнениями по вопросам, которые чаще
всего касались города Москвы. Мы же всегда с большим вниманием слушали его и
старались сделать именно так, как он нам советовал. А в ту пору советовал он
чаще в хорошей, товарищеской форме пожеланий.
Однажды (по-моему, перед XVII партийным съездом) мне позвонили и
сказали, чтобы я сам позвонил по такому-то номеру телефона. Я знал, что это
номер телефона на квартире Сталина. Звоню. Он мне говорит: "Товарищ Хрущев,
до меня дошли слухи, что у вас в Москве неблагополучно дело обстоит с
туалетами. Даже "по-маленькому" люди бегают и не знают, где бы найти такое
место, чтобы освободиться. Создается нехорошее, неловкое положение. Вы
подумайте с Булганиным о том, чтобы создать в городе подходящие условия".
Казалось бы, такая мелочь. Но это меня еще больше подкупило: вот, даже о
таких вопросах Сталин заботится и советует нам. Мы, конечно, развили бешеную
деятельность с Булганиным и другими ответственными лицами, поручили
обследовать все дома и дворы, хотя это касалось в основном дворов, поставили
на ноги милицию. Потом Сталин уточнил задачу: надо создать культурные
платные туалеты. И это тоже было сделано. Были построены отдельные туалеты.
И все это придумал тоже Сталин.
Помню, как тогда не то на совещание, не то на конференцию съехались
товарищи из провинции. Эйхе18 (он тогда, кажется, в Новосибирске был
секретарем парторганизации) с такой латышской простотою спрашивал меня:
"Товарищ Хрущев, правильно ли люди говорят, что вы занимаетесь уборными в
городе Москве и что это — по поручению товарища Сталина?". "Да, верно, --
отвечаю, — я занимаюсь туалетами и считаю, что в этом
проявляется забота о людях, потому что туалеты в таком большом городе
— это заведения, без которых люди не могут обходиться даже в таких городах,
как Москва". Вот такой эпизод, казалось бы, мелочевый, свидетельствует, что
Сталин и мелочам уделяет внимание. Вождь мирового рабочего класса, как тогда
говорили, вождь партии, а ведь не упускает из виду такую жизненно
необходимую мелочь для человека, как городские туалеты. И это нас подкупало.
Еще отдельные эпизоды, которые связаны с деятельностью Сталина и
характеризуют его. Помню, однажды на заседании Политбюро встал несколько
необычный вопрос об одном лице, командированном Внешторгом в какую-то
латиноамериканскую страну. Подошла очередь данного вопроса. Вызвали этого
человека. Пришел он, очень растерянный с виду, лет тридцати пяти. Начинается
обсуждение. К нему обращается Сталин: "Расскажите нам все, как было, ничего
не утаивая". Тот рассказывает, что приехал в эту страну делать какие-то
заказы. Сейчас я точно уже не помню, от какой организации и куда он ездил.
Но не это главное. Тут интересно, как реагировал Сталин. А человек
продолжает: "Я зашел в ресторан поесть. Сел за стол, заказал обед. Ко мне
подсел какой-то молодой человек и спрашивает: "Вы из России?". — "Да, из
России". — "А как вы относитесь к музыке?". — "Люблю послушать, если
хорошо играют на скрипке". — "А что вы приехали закупать?". — "Я приехал
закупать оборудование". — "А вы в России служили в армии?". — "Да,
служил". — "В каких частях?". — "В кавалерии, я кавалерист, люблю лошадей
и сейчас, хотя уже не служу". — "А как вы стреляете? Вы же были военным".
— "Неплохо стреляю". А назавтра мне перевели, что было обо мне написано в
газетах. Я просто за голову взялся. Оказывается, это был журналист,
представитель какой-то газеты, но он не представился мне, а я по своей
неопытности стал с ним разговаривать и отвечать на его вопросы. Он написал,
что приехал такой-то, что будет размещать заказы на такую-то сумму (все это
был вымысел), что любит ездить верхом, настоящий джигит, хороший стрелок и
спортсмен, стреляет вот так-то и попадает туда-то на таком-то расстоянии, к
тому же скрипач, и т. д. Одним словом, столько было написано чепухи, что я
ужаснулся, но сделать уже ничего не мог. Через некоторое время посольство
предложило мне, чтобы я возвратился на Родину. Вот я приехал и докладываю
вам, как это было. Очень прошу учесть, что было сделано без какого-либо
злого умысла".
Пока он рассказывал, все хихикали и подшучивали над ним,
особенно лица, приглашенные со стороны. Но члены ЦК и Ревизионной
комиссии, которые всегда присутствовали на заседаниях, вели себя сдержанно,
ожидая, что же теперь будет. Когда я посмотрел на этого человека, мне его
стало жалко: он оказался жертвой собственной простоты, наивности, а как
скажется на нем разбор дела на заседании Политбюро? Человек этот говорил
очень чистосердечно, но смущался. Сталин же приободрял его: "Рассказывайте,
рассказывайте", причем спокойным, дружелюбным тоном. Вдруг Сталин говорит:
"Ну, что же, доверился человек и стал жертвой этих разбойников пера,
пиратов... А больше ничего не было?". "Ничего". — "Давайте считать, что
вопрос исчерпан. Смотрите, в дальнейшем будьте поосторожнее". Мне очень
понравился такой исход обсуждения.
После этого объявили перерыв. Тогда Политбюро заседало долго, и час, и
два, и больше, делали перерыв, после чего все уходили в другой зал, где
стояли столы со стульями и подавался чай с бутербродами. Тогда было голодное
время даже для таких людей, как я, занимавших довольно высокое положение,
жили мы более чем скромно, даже не всегда можно было вдоволь поесть у себя
дома. Поэтому, приходя в Кремль, наедались там досыта бутербродами с
колбасой и ветчиной, пили сладкий чай и пользовались всеми благами как люди,
не избалованные яствами изысканной кухни. Так вот, когда был объявлен
перерыв и все пошли в "обжорку", как мы между собой в шутку ее называли, он,
бедняга, продолжал сидеть, настолько, видимо, потрясенный неожиданным для
него исходом дела, что, пока ему кто-то не сказал об окончании заседания, он
не двигался с места.
Мне очень понравились такая человечность и простота Сталина, понимание
им души человека. Казалось ведь, что человек уже обречен, раз поставлен на
обсуждение этот вопрос. Думаю, что, наверное, пришло какое-то донесение
Сталину, после чего Сталин сам поставил этот вопрос на Политбюро, чтобы
показать, каков он и как решает такие дела.
Еще один эпизод. Это произошло, наверное, в 1932 или 1933 году. Тогда
возникло в обществе движение, как мы тогда их называли, отличников. Лыжник
...Закладка в соц.сетях
