Жанр: Мемуары
Аплодисменты
...риеду.
- Чтобы мы сходи-и-или с тобой в кино-о, в па-а-арк... Как лю-ю-ди.
- Сходим, сходим, сходим.
- Погуля-а-али бы вме-е-есте ря-а-адом...
- Погуляем, погуляем, погуляем.
На экране тронулся поезд, оставив героиню на перроне, а зрительный зал
Дома кино проводил аплодисментами Андрея Михалкова. Впереди меня на
приставных стульях сидят Эльдар и Нина. Гладя на удаляющегося Андрея,
Эльдар так искренне смеется и аплодирует, радуясь за артиста, будто бы это
не он сам провожал его в кадре с командой "Мотор!". Поезд удалился, оставив
героев фильма один на один. Вот зрители вроде как притерпелись к этому
дуэту, к этим двум, казалось бы, абсолютно несовместимым людям. В самом
деле, почему интеллигентный человек должен полюбить вокзальную официантку?
Что в ней такого? Да ничего. Обыкновенная провинциальная женщина. А что
такое вообще обыкновенная женщина? Может быть, та, мимо которой прошел и не
заметил ее? С чего начать работу над ролью этой обыкновенной,
провинциальной, вокзальной официантки? Как она выглядит? Во что одета?
Какая прическа? Если бы фильм снимался лет десять назад, я бы одела ее в
кримплен, на голове бы возвышалась величественная "хала". И, может, где-то
еще и есть такие официантки, но меня интересовала такая женщина, которая
живет сегодняшним днем, чувствует пульс времени, моды, знает, что ей к
лицу, именно ей, Вере. Вера. Имя-то какое! У этой обыкновенной женщины
необыкновенная душа, чем так славится русская женщина. Ты прошел мимо, не
заметил ее и проиграл. А вот наш герой остановился. И всю роль Веры мы с
режиссером вели к диалогу-открытию, к которому пришел герой картины. Этот
диалог режиссер слушал во время съемки за кадром со слезами - первый
зритель - жизнерадостный талантливый человек. А теперь этот диалог звучит
для всех в зале Дома кино:
- Будете потом вспоминать, как застряли на промежуточной станции. И
подвернулась вам одна официанточка... Что вы молчите, смешно, да? Была она
не так чтобы очень, но ведь дело было проездом...
- Вера, вы себе цены не знаете! В вас нет того, что я ненавижу.
Ненавижу! Вы естественная, вы добрая, вы красивая, вы очаровательная...
Вера, вы... прекрасны!
Долгая пауза.
- Вы знаете, мне таких слов никто никогда не говорил.
По спине, по затылку Эльдара я вижу, как он неспокоен, как напряженно
вслушивается в это особенное дыхание зала. Ведь это непростой,
требовательный, кинематографический зритель. За один такой просмотр можно
потерять столько сил. Можно измотать все нервы. В такие минуты я почему-то
представляю нервы в виде жалкого пучка желтоватых ниток, которые хозяйка
мотает туда-сюда на волнистой стиральной доске.
Все происходящее доносится как бы издалека. Я сижу, погруженная в свои
мысли, мне только бы продержаться. И все равно тяжелее всех ему, режиссеру.
Он главный, и он обязан выжить, ведь он основной виновник. Да нет, Эльдар,
смотри, у людей, хоть и кинематографистов, взгляды благодарные. Недаром ты
отдал своему фильму год жизни и невосполнимую часть здоровья. А картина с
сегодняшнего дня пойдет бродить по свету, по городам, по экранам мира.
Пойдет к людям! Дорогой наш "Вокзал"! Пожалуйста, стань радостью не только
для двоих. Прощай, прощай, прощай, дорогой "Вокзал"! Пусть от встречи с
тобой у людей будет "хорошее настроение". Прощай.
Мелькали кадры из фильма... Мелькали кадры из жизни. Жизни, в которой
долгие годы не было работы. Жизни, о которой никто ничего не знал...
АХ, КАК ХОТЕЛОСЬ ЛЮБИТЬ!
Кто, из решивших стать актером, не мечтает, что своим появлением в
искусстве он перевернет мир? Кто из молодых не думает: вам не удалось, так
этим первым буду я. Проходит время, фантазии разбиваются о реальность, и ты
понимаешь, что мир не перевернулся. И по-прежнему прекрасен. Со временем
приходится нащупывать свое настоящее место. Более скромное, но свое. Так
начинается нормальная рабочая жизнь, естественная жизнь в искусстве, со
всеми приметами, которыми так замечательна, но и трагична профессия актера.
Как бы гладко и благополучно ни сложилась биография артиста, его жизнь -
это всегда трагедия. Можно помягче - оптимистическая трагедия. Цветы,
письма, поклонения и аплодисменты кружат голову и сшибают с ног только
вначале. Со временем эти дорогие вещи становятся только милыми и желанными,
но не самым главным в профессии.
Сложность моего положения была в том, что я достигла огромной
популярности, так и не познав своих актерских возможностей. Не успев
понять, что же сидит там, внутри, что мешает мне жить и просится в мир. И
если поначалу всех очаровывали молодость, жизнерадостность, подвижность,
голос, то потом популярность перехлестнула эти качества, и не стало знака
равенства. Ну и что - поет, это же не какое-то феерическое бельканто.
Музыкальна - а сколько музыкальных на свете. Ну, милая, способная девочка в
удачной картине. Но не больше. Не больше. Надо же быть реальной. А
неприятности разом оборвали мой стремительный рывок по главной дороге. И
уже ни на одной самой узкой тропинке я не видела укромного уголка. Я должна
была уйти от людских глаз. Надо было время, чтобы одуматься. А главное -
суметь смириться. Смириться, для того, чтобы выжить.
Когда я была в девятом классе, я в первый раз побывала на море. И там,
на пляже, я каждый день наблюдала за одной красивой парой. Тогда я еще не
могла определять возраст, но они были еще не старые. Эта пара была как одно
целое, что ли... Они и в море вместе. И смеялись одному и тому же, и тоже
вместе. И книгу читали одну. И если кто раньше прочитывал страницу, не
вскрикивал: "А я уже!" Вечером я видела их в парке Ривьера. Они гуляли,
тесно прижавшись. Их пронизывало что-то такое, чего я тогда еще не
понимала. Но аж мурашки пробегали по коже.
Это я к тому, что речь пойдет о любви. А то все говорю о невзгодах,
делах, будто героиня пятидесятых годов, когда титр "Конец фильма" шел сразу
после свадьбы. Ну, а дальше? А как же насчет любви? И что это такое? "Ишь,
хитренькие какие", - так сказала однажды моя дочка Маша дедушке. Ой, и об
этом надо рассказать. Нет, если о любви, то с этого и надо начинать.
Была у Маши бабушка - мама Машиного отца. Женщина необыкновенная.
Красоты, ума, таланта и женственности непревзойденной. Актриса и режиссер.
Была она из аристократического грузинского рода. В 1959 году, когда я
приехала в Тбилиси, уже заметно округлившаяся, пошли мы с ней в грузинские
серные бани. По незнанию того, что серная вода такая мягкая и мылкая, я
сильно шлепнулась на спину. Ах, как она испугалась! Собрала всех терщиц
(есть такая в тбилисских банях профессия - терщицы - прямо шкуру сдирают) и
все по-грузински с ними, по-грузински, ох да ах, и все "генацвали,
генацвалики"... Я улыбалась - все обошлось.
А потом ходили мы на балет "Отелло" с неповторимым Вахтангом Чабукиани.
И в антракте ей все кланялись в почтительном поклоне.
Она, казалось, не замечала моей провинциальности, невыдержанности и
относилась ко мне с нежностью за открытость и доверчивость. Ах, как они со
своей приятельницей тактично промолчали, когда я подряд два раза сварила им
один и тот же кофе. А что, думаю, один черный, другой будет, как чай. Как в
Харькове. А "чай и кофий - ето ж настыящий яд! Нада пить только молоко", -
учил меня папа в пятидесятых годах. А в Москве, в семидесятых, нещадно
натирал себя змеиным ядом: "Ты смотри, такое смертельное животное и якое
благо организьму даеть". Была грузинская бабушка и у нас в Харькове -
приезжала посмотреть внучку. Стол ломился от еды. Мама готовила с тетей
Соней два дня. Была даже рыба фиш - а вдруг она "рыбу больший ценить".
Своим ФЭДом папа нащелкал ворох снимков: грузинская бабушка за столом с
внучкой, около моего портрета, около портретов папы с мамой в день их
свадьбы и еще много разных поз.
- Лель, якая же высококультурная, приятная женщина! Только высоковата,
а?
- Ну, Марк, это же аристократы все же.
- Ну понятно, не моего поля ягода - а што ж вы, симановщина, што ж вы
усе разъелися, где ж ваша культура? Смотри, як человек есть - прямо
загляденье - аккуратнинечко, помаленечку. Лель, а ты знаешь, она совсем не
костистая. Я так за плечо ее пощупав - уполне упитанная.
- Марк, котик, ну сдержись ты - веди себя прилично, а?
- Лель, а што я такога зделав? Ты ж видишь, она довольная, уся
зарозовелася, влыбается. Што ж она, не живой человек?
Больше грузинскую бабушку мы никогда не видели. Она умерла, когда
Машеньке еще и года не было. Только-только получила новую квартиру, а жить
в ней так и не пришлось. Ее хоронил весь Тбилиси. "Якая чистая ангельская
душа - унученьку перед смертью приехала повидать. А ты, Леля, говоришь, что
бога нет! Царство ей небесное! Хай земля ей будить пухум". С тех пор
дедушка, если на экранах шел грузинский фильм, обязательно водил на него
Машу. А если по телевизору танцевали грузинские ансамбли, он обязательно ей
объяснял: "Смотри, Машуня, ето твои родичи танцують - грузинцы. Ты же в нас
мешанец, наполовину грузинка".
- Дедушка, а ты кто?
- Я? Я православной веры, чистокровный русский.
- А Леля кто?
- Леля? Леля русская. Редкой породы вредный человек. Они из столбовых
дворян, а мы из батраков, но никакой разницы з собой не вижу.
- А мама кто?
- Твоя мама? Ну як же, если мы з Лелею русские, то и твоя мама русская.
Машенька молчала, задумавшись, а потом сказала дедушке: "Ишь, хитренькие
какие", - мол, русскими устроились, а она, получается, мешанец какой-то.
Так вот, у Машеньки была необыкновенная грузинская бабушка. А у бабушки был
прекрасный единственный сын. А теперь... нет, лучше: итак, о любви.
С детства я влюблялась на всех перекрестках и во всех киногероев, если
"в него были зубы як мел, вусы як у Буденага". Короче, во всех "чернявых
орлов". В институте влюблялась на каждом этаже. Прошел красавец - сердце
ек! Но быстро разочаровывалась. И вдруг влюбилась. Влюбилась по уши,
по-настоящему. Но я помню, что временами вдруг ясно видела ту пару на
пляже, которая шла по парку, тесно прижавшись. У меня еще мелькала мысль,
неужели и меня будет кто-нибудь так любить? Почему же я мечтала о большем?
Опять же через время все становится понятным. Расстояние позволяет многое
увидеть на своих местах. Порой в невыгодной для себя мизансцене.
Конечно, с этим молодым человеком мы подходили друг другу, как поется в
песне: "мы с тобой два берега у одной реки". Это с теперешней колокольни. А
тогда... Несмотря на свою изысканную внешность, от которой не ждешь ничего
глубокого, это был сложный человек с набором неординарных качеств - больших
и малых. Все карманы его были забиты редкими книжками вперемежку с газетами
и журналами. Читал все на свете. Обладал особым чувством юмора. Считал, что
его личная самокритика самая точная и оригинальная. Отличался
музыкальностью, мужским обаянием. В нем для меня было недосягаемо все. И
наоборот. К моей профессии он относился с иронией. Музыкальную
картину-комедию считал зрелищем, далеким от искусства. Ну, а успех у
публики... Когда я залезала не в свою сферу, интересовалась его сложной
сценарной профессией, меня поражало, сколько иронии вызывал в нем мой
прыжок из легкомысленной примитивной актерской жизни в его таинственный
мир. Я еще не знала, еще не встречала таких людей. Да и где их было
встречать? Да и как поймешь, изучишь, что с людьми такого склада ой как не
просто рассчитать первый ход. А уступишь инициативу, сразу очутишься в
зависимом положении... Теперь никогда не вступаю в игру, потому что знаю -
это не мое. Тогда же глупо и рьяно сопротивлялась. Потому проигрывала. В
моих аргументах моментально отыскивалась трещина. И, главное, пропадала
вера в собственную позицию. Я выходила из поединка раздавленная, разбитая.
И в конце концов сдавалась. Ну и ладно. Ведь подчинилась силе. Вот и будет
у меня защита. И казалось - вот это надежное и вечное найдено.
Только-только расслабишься и захочешь опереться на плечо, наклоняешься - ан
плечика-то и нет. Он как-то талантливо умел жить рядом, будучи на своем
берегу. С невероятной силой воли нужно было учиться жить в одиночестве
вдвоем. А параллельно происходила моя катастрофа в работе. Я помню
бесконечные походы по инстанциям, чтобы выхлопотать мне московскую прописку
- тогда в Москве она была резко ограничена. После окончания института меня
распределили на "Мосфильм", но без прописки на работу не брали. Более
полугода прошло, пока не упросили прописать меня на три месяца
домработницей. И тогда взяли на "Мосфильм". В то время он проявил столько
заботы и доброты. И опять я чувствовала необыкновенную благодарность. И еще
сильнее захотелось расслабиться. Неужели же появилось то, что так
запечатлелось в паре, которая шла молча, тесно прижавшись друг к другу? Но
теперь я уже осторожно оглянулась, чувствовала, что плеча может и не быть.
И не ошиблась. Как же мне хотелось кричать на весь мир: "Люди, родные,
милые! Я так хочу любить, я так хочу быть преданной и расслабиться. Любить
на высшей волне, быть способной на то, что в себе и не подозреваешь". Ну
что же это? А то. Объект любви не мой. Поразительно, как долго я не могла
постигнуть, что начиная с головы и кончая кончиками пальцев - отсюда и
досюда - человек не мой. Прекрасен, но чужой. Очень, очень трудно понять
самой, а еще труднее объяснить другому, как кончаются долгие отношения.
Страстно хотелось счастья, и это было мое несчастье. Папа нашел свое
счастье в маме. Она приняла и разделила его эмоциональную бурю. Мне вдруг
порой ясно виделось, что быть счастливой крайне опасно. Счастье кончается,
как только ты решил, что оно будет длиться вечно. К нему привыкать нельзя.
Надо искать и найти применение своим эмоциональным силам. Надо найти
эквивалент популярности и счастья. Я буду искать. Но избыток чувств вреден,
наверное, как и нехватка. Мне ближе избыток. Вот положение, а? Взобраться к
славе на такую головокружительную высоту, карабкаться к любви небывалой - и
вдруг понять, что эти высоты не главное. А главное - где-то там, намного
дальше, и достичь его невозможно, да и просто нет сил, ни физических, ни
душевных. С чего начинать?
Время уносит, стирает и прощает многое. Многое навсегда ушло из памяти.
Так было нужно. И я забыла. Кроме одного дня, который не был похож ни на
один из дней. Моей дочке было полтора года. Она уже жила год у родителей,
чтобы я могла работать. Ее отец еще заканчивал институт. К тому времени мы
уже имели однокомнатную квартиру, казалось, все вело к счастью. Но река
становилась полноводнее. А берега все дальше и дальше отдалялись друг от
друга. Он мне казался очень сильным человеком, потому что про себя я была
абсолютно уверена: одна, без него, не проживу ни дня. С моим папой они были
антиподами. Не симпатизировали друг другу с первой минуты. Всю
дипломатическую сторону отношений на себя приняла мама. И провела честно
свою нелегкую миссию до конца, не отдавая предпочтения родной дочери. Но в
один из дней ее дипломатия стала резко односторонней: ведь мы с девочкой
оставались вдвоем. До сих пор невозможно понять и поверить, что такому
умному, тонкому человеку, самому выросшему без отца, легко далась фраза:
"Ну что ж, она будет расти без меня... У нее ничего от меня не будет...
собственно, это уже будет не моя дочь". Испытание своей силы? Игра в
мужественного супермена в двадцать шесть лет. Бесследно растворилось во
времени все. Я не знаю, что такое жизнь без отца. Мой папа для меня...
Неужели мой единственный ребенок будет лишен такого счастья?
Это было уже в конце. В самом конце. С Киевского вокзала мама проводила
меня в Киев на пробу в новую картину. А сама уехала с Курского "у Харькув
до дедушки и унученьки". Об этой картине и об этом периоде - еще впереди.
Но те слова, мизансцена, запах снега, холодный вечерний закат за окном
однокомнатной квартиры на окраине Москвы... как будто это было вчера.
ЧТО ТАКОЕ ЖЕНЩИНА?
В мае 1959-го я жила у родителей в Харькове и ждала мальчика, которого
хотела назвать Марком. Далеко запрятала альбомы с фотографиями из фильмов,
приклеенными столярным клеем так, что теперь их можно оторвать только
вместе с картонными листами. Сняла со стен весь "канастас" - папину
гордость. И стала жить тихими буднями, в которых не было ничего, кроме
стремления к покою. Хотелось жить, как все. Не взбрыкивать. Не
фантазировать. Жить тихо и ровно.
... Проходит время. И никто точно не может сказать, что же было на самом
деле. Помнят, что была какая-то история. Но какая? И раз была, то это уже
не история, а "история". То же самое слово, только взятое в кавычки. Так
просто...
Есть сильные люди, которые вопреки всяким "историям" выходят на сцену и
заставляют поверить в свои силы, в свой талант. В этот вечер зал забывает
обо всех "историях" такого сильного человека. Мощной талантливой натуре -
низкий поклон. Такие люди появились сейчас. Но то время не позволяло быстро
оправиться. Я помню, что даже мудрые и солидные артисты далеко не сразу
становились на ноги после подобных "историй". Как же я была наивна, если
думала, что смогу жить, как все. После того, как человек побывал в космосе,
он уже на всю жизнь космонавт. Человек, который прошел войну, - на всю
жизнь герой-ветеран. Эти люди были на таких высотах, что уже никогда не
смогут быть, как все. И для окружающих они навсегда люди особенные. Жизнь
артиста вся проходит на виду. А если есть еще в запасе пара "историй", тем
интереснее, тем любопытнее. Я хотела быть, как все. Но даже в палате, куда
меня привезли как всех (и где я долго еще пребывала в удивлении, что судьба
послала девочку), меня вдруг обожгли знакомые интонации. Роженицы разбились
на два лагеря: за и против меня. Победили сильнейшие. Вместо того чтобы
радоваться появлению на свет девочки, я в отчаянии плакала и никуда не
могла скрыться от людских глаз. Ощущения были еще острее от того, что это
происходило в родном городе: "Допрыгалась? То-то." Я думала: вот же другие
рядом. И у каждой есть о чем рассказать, и радостного и горького. Ну
поговорите о себе, оставьте меня. Смотрите на меня, когда я на сцене.
Обсуждайте меня, когда я на съемочной площадке. Тогда я не сжимаюсь в
комок, не стягиваю губы в противный узкий треугольник. Там я улыбаюсь
радостно и говорю своим голосом. И говорю то, что надо. А в больнице - моя
болезнь. В коридорах на приемах - мои вынужденные прошения. В очереди у
магазина - удовлетворение потребностей. Тех же, что и у всех. Я живу только
в работе! Остальное время гуляю, хихикаю, притворяюсь и жду, жду, жду -
когда же начну работать, когда же заживу!
В то время я обещала стать образцовой матерью. Боже мой, прижмешь к себе
ребенка и чувствуешь внезапный прилив крови, головокружение. Собираешь силы
на его защиту, хотя его еще не от кого защищать. У меня был такой порядок с
режимом, с питанием, с пеленками, что я сама диву давалась - неужели это я?
Откуда это? Это была я, но в новом качестве.
... Однажды на лекции по актерскому мастерству наш мастер задал нам
такой вопрос: "Как по-вашему, что такое женщина?" На всякий случай не
забудем, что в то время чаще произносили слово "девушка". Если задуматься,
у каждого из нас было определение такому распространенному "явлению",
идущему по улице не в брюках, а в юбке. "Ну, попытайтесь сформулировать
одним словом", - подсказывал нам учитель. Господи, куда нас только не
заносило.
А мне тогда вспомнилось, как еще до войны мы любили сидеть втроем на
нашей кровати с железными шариками "у кучечки". Я только начала говорить. И
папа меня дрессировал: "Дочурочка, покажи на папусика и скажи: "Сила-а". На
маму гавари "Мола-адасть", а на себя з улыбочкую - "Красата-а". Так я и
исполняла этот номер: "Сила, Молодость - и с особым удовольствием: -
Класата!" Первые годы в институте я была в "зажиме", когда разговаривала со
своим мастером. Сразу делалась ученицей. Я тогда еще долго не могла мыслить
свободно и самостоятельно. Говорю все не по делу. И когда до меня дошла
очередь, я со знанием дела сказала: "Женщина - это молодость и красота". И
тут же поняла, что сморозила глупость. А если женщина немолодая, но
красивая? Или наоборот? Вот черт побери с этой женщиной. "Женщина - это
ваза", "Женщина - это сосуд", "Женщина - это секс" - ого какое слово! Аж в
краску бросило. "Женщина - это не мужчина" - все засмеялись. А учитель стал
жестким. По скулам забегали тени. Мы притихли. "Женщина, дорогие мои, это
МАТЬ".
Это я поняла только тогда, когда стала матерью сама. А в институте меня
это открытие разочаровало. Я думала, услышу что-нибудь потрясающее,
что-нибудь этакое... Подумаешь, мать, - ходить с большим животом, позор
какой. Нет, женщина - это шляпы, перья, бантики и поклонники в черных
костюмах.
Материнство залечивало первые раны молодости. Оно меня смягчило и
внешне, и внутренне. Того, желанного покоя все равно я не нашла. Когда в
атмосфере появлялось хоть что-то похожее на покой, первый момент был
прекрасен. Но вдруг - откуда ни возьмись - на меня тянуло легким
кладбищенским ветерком. Успокоившийся человек, ищущий покоя артист - это
мертвый человек. Это мертвый артист. Долгое страдание вызвало вдруг внутри
протест к себе такой. Говорят, время залечивает все раны. Нужно начинать
жить. Передышка была. Передышка непростая. На свет появилась девочка. Нет,
Женщина! Мать! - так теперь я классифицировала то распространенное
"явление", которое ходит по улице не в брюках, а в юбке. Она должна
гордиться своей мамой, как я горжусь своими родителями. Решение принято -
надо работать. Под лежачий камень вода не течет. "Помирать, дочурка,
собирайся, а поле сей..."
Конечно, этому решению была причина, был стимул. В самый неожиданный
момент - телеграмма из Ленинграда. Ну кто же еще мог быть выше всяких
разговоров и всяких "историй"? Кто первым понял, что мне нужно становиться
в строй? "Ленфильм". Это было предложение не просто сняться, а впервые
попробовать свои силы после двух музыкальных комедий в непростой
драматической роли. Ну-ка, после всего реабилитировать себя, да еще в новом
жанре? Только сейчас я понимаю настоящее значение этого предложения. В
острых драматических ролях в кино меня никто не видел, разве кто-то знал
понаслышке о курсовых работах в институте.
В Ленинград, на кинопробы, мы отправились втроем: моя Маша, мама и я. В
группе не знали, что я уже мама. В первой серии фильма "Балтийское небо"
моей героине Соне еще только 14-15 лет. Хорош подросточек с ребеночком. И я
решила промолчать, а если утвердят, то уж тогда признаться. Режиссер фильма
Владимир Яковлевич Венгеров на репетиции задал мне первый вопрос: "А как
ваша Маша? - ведь она еще маленькая, кто с ней?" Я так растерялась,
наверное, оттого и сцену провела более-менее естественно. После пробы я
бежала со всех ног к знакомым, где остановились мама с Машей. Машенька
нервничала. Да и мне самой так хотелось поскорее к ним. Я отвыкла от
работы, целиком ушла в дом, в ребенка. Стою на пробе, а в голове: "Сейчас
она спит, только бы в Ленинграде не простудить ребенка..." - "Мотор!" -
"Ой, какой мотор? Ах, ну да, я же на съемке. Ну что ж, если не утвердят, то
и ладно: "что бог ни делаить, усе к лучиму!" А если честно, очень, очень
страшно было вступать в тот поток еще раз. Ведь он принес столько
огорчений.
А меня утвердили. Что делать с ребенком? "Лель, вже девычке пять
месяцев. Бувало, матка ще у поли, а малый брат кричить, месяц, як родився,
кушить просить, я ему у рядно..." - "Рядно?" - "Ну, ето як наша марля,
хлеба з молоком надавлю, он и чмокаить. А ну, давай, Лель, налей кашу у
бутылку и соску насунь. Ну? Ну што я гаварив? Ах ты ж, моя унученька, ах ты
ж, моя клюкувка, усю бутылку отметелила! Давно бы так во! А то наша
дочурочка ели ходить, одни кости светять. А етый пяхтерь пухнить и у вус не
дуить. Усе, моя птичка, моя дочурочка. Заберем мы з Лелюю ребенка до себя у
Харькув. Леля, молчи, у етый семье вже толку не будить, сердцем чую.
Дочурке перво-наперво нада работать. Ув обязательном порядку. Ето щас для
нас усех самое главное. Што було, то було. Назад, дочурка, не оглядайсь.
Допустила ляпсус - ты вже свое отболела, вже нема куда больший. Давай
дальший, моя птичка. Мы з Лелюю у тибя верим и гордимся тобою. Усе
пройдеть, усе наладится, никуда не денисся. Жисть есть борьба - ето ще
Маркс гаварив".
ДВА ГОДА ЖИЗНИ...
Осень 1959 года встретила меня в Ленинграде кипучей и разнообразнейшей
жизнью. В свободные дни я осуществляла такие грандиозные походы! Где только
силы брались. С утра - если нет съемки - обязательно Эрмитаж. Однажды
экскурсовод заметила, что Эрмитаж невозможно узнать ни за неделю, ни за
месяц. Что для этого нужно чуть ли не три года. И тогда, в 1959-м, я
поклялась, что, как только выдастся в Ленинграде свободный часок, во что бы
то ни стало - в Эрмитаж. Может, за всю жизнь эти три года да наберутся? И
клятве до сих пор не изменяю.
Это было время прекрасных спектаклей Большого драматического. Это было
...Закладка в соц.сетях
