Жанр: Мемуары
Аплодисменты
... Сказал бы, мол, заплачу за
труд, и дело с концом. Ах, какие ядовитые люди встречаются...
Мама вынула меня из поезда еле живую. Она нюхом почувствовала "тревожный
сигнал ажиотажа вокруг фильма". Поэтому о моем приезде в Харьков никто не
знал. Несколько дней дома я только ела и спала, ела и спала. До меня
долетали заботливые перешептывания моих родителей: "Ты корми дочурку
получий, як следуить быть. А то як схватить туберкулез! Тогда нам с тобой
крышка. Як же ето выходить, Лель? Ребенык еле живой. Можа, хто ее обидев??
Ты подлезь до ней, выведай, ты ж ето вмеишь". - "Не говори, Марк, ерунды.
Ты же видишь: ну что мы с тобой такое? Но даже нам стало неспокойно. Со
всех сторон нас рассматривают, не знаешь, как себя вести..." - "А с чего
ето тебе неспокойно? Ты гордися, як я. Неспокойно..." Папа долго ничего не
понимал. А мама сразу оградила меня от рассматривании и праздного
любопытства. После фильма у меня появилась куча родственников - ив
Харькове, и по стране, о существовании которых наша семья и не подозревала.
И папа серьезно разбирал поколения и родственные ответвления своей фамилии,
но концы с концами не сходились. Все молодые люди моего возраста, как
оказалось, учились со мной в одной школе и даже сидели чуть ли не за одной
партой. А я окончила женскую среднюю школу, и появление мальчиков на
выпускных вечерах было явлением исключительным и - не скрою -
"волнительным".
Слух о моем появлении в Харькове просочился и пополз по всему городу. И
началось все то же самое, что и в Москве. Но за неимением телефона люди
отовсюду шли прямо к нам домой, без предупреждений. И наш двухэтажный
обветшалый домик (не знавший ремонта с дореволюционных лет - только однажды
к 1 Мая стены его окатили мелом) - наш домик и наша маленькая
полуподвальная квартирка превратились в штаб-квартиру, куда приходили и
приезжали, откуда уходили и уезжали, где знакомились и договаривались. Папа
был весел и счастлив. Сбылась его мечта: "Дочурку увесь мир будить знать!
Ну, ще пока увесь мир не знаить, зато наша страна знаить уся. А наша
страна, щитай, одна шестая часть усей Земли - так лектор говорив".
А сколько удовольствия получал мой папа, читая письма! Он их распределял
на три группы, три категории: "Ответить", "Не отвечать", "Подумать".
Надписи он делал на конвертах жирным красным карандашом.
"Ыть ты, якая приятная девычка! Тоже целить ув артистки. Хай вдеть с
богум." - "Ответить".
"Людочка, я, конечно, понимаю, что я Вам нужен, как архиерею гармонь.
Мне 26 лет, но я еще учусь и хочу иметь образование. Кстати о гармони.
Пришлите мне пять тысяч рублей на баян. Что Вам стоит? Вы же теперь
миллионерша."
- Лель, як же ето? Значить, в нашей дочурки целый миллион? А мы ей сами
ув Москву деньги на комнату высылаем. - "Подумать!".
С подобной же просьбой ко мне обращались женщины, чтобы сшить себе такое
платье, как у меня в фильме, или чтобы я выслала свое: "Мне так хочется
такое же платье, я очень похожа на вас!"
- Лель, ничегинька не понимаю.
- Марк, котик, милый. Люди популярность прямо приравнивают к заработкам.
Ты же проходил политэкономию... Ну, прости, не сердись, это я пошутила...
- Лель, а як же дочурке теперь дальший? А если больший не дадуть ще одну
"Карнавальную ночь"?
- Марк, котик, будем высылать, как и высылали.
- Да ето я увсегда пожалуйста, з дорогою душою для моего кровнага
ребенка...
Как-то утром, рано, раздался стук в дверь. Мы с папой притихли, а мама
пошла на разведку.
- А здесь живет артистка? Нам бы хотелось на нее посмотреть.
- А кто вы?
- Это не важно. У нас большой спор возник.
- Я вас слушаю.
- Говорят, что ей сорок лет, что ее в кино просто так сделали.
- Я ее мать. Мне тридцать девять. Как же моей дочери может быть сорок?
- Во молодец мама! Як им врезаить. Пойду посмотрю, што за бабы.
Выяснилось, что кто-то приехал из Москвы и там, на студии, из
достоверных источников сообщили, что мне, на самом деле, сорок лет, и много
еще чего. Папа пригласил их в дом. Усадил за стол. И глазом приказал маме
подать им завтрак. Поставил на стол бутылку водки и несколько бутылок пива.
Себе приготовил минеральную "Березовскую". А потом к столу пригласил меня:
- А вот и моя дочурка, киноактриса.
Женщины заерзали, заулыбались. Они казались мне уже старыми, им обеим
было лет по тридцать. Я им вежливо отвечала на какие-то вопросы, косилась
на маму, мама на папу. А он наливая женщинам водку, советуя запивать ее
пивом, произносил "за честь, за дружбу". Потом вынес баян и громко, на весь
двор, заиграл. Женщины развеселились и под хмельком запели: "Зачем тебя я,
милый мой, узнала..." Мама переменилась, и ста-ла подыгрывать папе. А он
вдруг резко прекратил "завтрак".
- Значит, бабы, вот якое дело. Вы щас на пару выглушили поллитру и три
поллитры пива. Он якеи морды красные стали. А вот моя дочурка. Она ж еще
ребенык. Эх вы! Идите немедленно с глаз долов! И усем скажите, хай не
несуть напраслины. А то у меня, бабы, - и он через стол протянул свой
кулак, - пять братов свинцом налиты, смертю пахнуть!
- Да мы что... мы ничего... Это не мы...
- И чтобы ни звуку!
- Ну, Марк, котик, если мы так будем всех встречать, нам с тобой и трех
зарплат не хватит.
- Да я лучий у трубу вылечу, а дочурку ув обиду не дам!
Как хорошо дома - защита. С папой, с мамой ничего не страшно...
Папа нас уговорил, и в харьковской филармонии были объявлены мои
выступления. В первом отделении работали артисты местной филармонии, а во
втором выступали мы - вдвоем с известной харьковской пианисткой Анной
Фраймович. Мама была со мной за кулисами на охране, а папа сидел в первом
ряду рядом с моим педагогом по пению из музыкальной школы. Она, забыв, что
я сейчас не на уроке, все время шевелила губами и дирижировала. Тут же
находились наши соседи, работники Дворца пионеров, мои одноклассницы со
своими родителями. Зал был переполнен. Люди сидели и на приставных стульях,
и стояли... Дирекция филармонии потирала руки. План был выполнен на квартал
вперед. В грим-уборной даже цветы и фруктовая вода. Выступать перед своими
- дело неблагодарное. Все меня знают с детства. Когда перемены происходят
на глазах в течение времени, они мало фиксируются вниманием. Все-таки за
три года учебы в институте я многому научилась. И теперь я и для своих была
новой. Потому что ровно через две-три песни наша харьковская непростая
публика, если бы было что-то не так, дала бы мне это понять. Я передавала
людям в зал чувство родственное, интимное. Вот мой родной Харьков, мои
дорогие харьковчане. Я здесь родилась и выросла рядом с вами. Здесь, на
Сумской, я видела первые жертвы войны. Здесь, в кинотеатре, я смотрела
первые в жизни кинофильмы. Здесь проходили немцы. Здесь, в зале филармонии,
я слушала известных музыкантов и певцов из Москвы. Здесь я девочкой пела на
отчетных городских концертах музыкальной школы. И вот теперь я выросла.
Сбылась моя мечта. Я стала актрисой. И сейчас "я дарю вам песню эту"! Ну,
пожалуйста, "помиритесь те, кто в ссоре". И пусть никогда "хорошее
настроение не покинет больше вас"! Мои дорогие харьковчане! Они меня не
отпускали. А я уже спела все пятнадцать песен, которые были у меня в
репертуаре. Я так и сказала: "Больше не подготовила. Мне говорили, что надо
десять-двенадцать песен, а у меня - аж, пятнадцать! А вы приходите завтра".
В зале засмеялись и зааплодировали. Пришлось три раза подряд спеть песни из
веселой музыкальной кинокомедии. После концерта люди не расходились. Они
выстроились вдоль лестницы с обеих сторон. И мы шли сквозь живой коридор
людей. Папа вел меня под руку. Люди благодарили, жали руку, говорили очень
приятные слова. Я подписывала свою фамилию и протягивала открытку папе. Он
с удовольствием быстро ставил свой отработанный автограф. Папа кланялся
направо, налево, иногда с кем-то здоровался, иногда информировал: "Я отец
актрисы". Вот, папочка, любименький, я тебя не подвела, ты мною гордишься.
Когда его не стало, мы с мамой везде - на нотах, на книгах, даже на
Машиных учебниках и тетрадях - встречали его роспись. Он везде оставлял
свой знаменитый автограф и подписывал сбоку: "Отец актрисы".
На улице была свалка. Нас разрывали на части. Папе пришлось поработать
локтями и даже пустить в ход совсем неуместные в такой момент
идиоматические выражения. А что делать? Надо спасать дочурку! "Во люди! Ах
ты ж мамыньки родные, человека не видали. Рвуть напропалую. Во ужас!"
"Марк, а ты представь теперь, как ей там одной в Москве, а?" - "Зато
усех на лупаты положила. Ето ж лучий, чем ув углу сидеть, як квочка.
Актриса ето актриса. Хай рвуть. Хужий, когда не рвуть..."
Больше в Харькове я не выступала никогда. В самые тяжелые дни, когда мне
были нужны поддержка, сочувствие, мой родной город как-то отчужденно
молчал. Но об этом впереди. Оставались редкие нити, которые со временем
обрывались. А когда родители переехали в Москву, прервались почти совсем.
Проезжая на юг, рано утром, когда меня никто не видит и город еще спит, я
обязательно останавливаюсь и брожу по своим родным местам. Теперь сменились
поколения, и меня признали те, кто посмеивался над "выскочкой" из Харькова.
Давно нет никаких обид. Но уже все стало неузнаваемым, все застроилось
новым. И то, старое, снесено. Нет уже того моего города, который я так
помню и люблю. Пусть он останется для меня тем, что спасал и грел меня в
самые прекрасные и страшные детские годы. Мой родной, неповторимый город,
город моего взрослого детства, прощай!
"ЗВЕЗДНАЯ БОЛЕЗНЬ"
Однажды в павильоне, где снималась наша "Карнавальная ночь", появилась
группа странных товарищей. Хотя нашим словом "товарищ" их не назовешь.
Какие-то товарищи типа иностранцев. Прислушалась - точно, говорят
по-французски. Лично я иностранцев знала по кинематографу. Да и не только
я. Они жили себе в своих странах, а мы в своих. Живых контактов с ними не
было, но вот открылся занавес, и к нам в столицу "все флаги в гости"
пожаловали. Иностранцы с интересом наблюдали за тем, что происходило в
павильоне. Снимался номер: "Песенка о хорошем настроении". Подчеркиваю, что
именно в этом номере у меня самое красивое платье: черное муаровое с белой
муфточкой - хрустальная мечта моего военного детства. Иностранцам
представили нашего молодого режиссера Эльдара Рязанова. Он тут же рассказал
какую-то уморительную историю из их же жизни. Они зашлись от смеха.
Настроение у всех здорово поднялось, и не хватало только звуков пробок,
вылетающих из шампанского. Эльдар так свободно держался с иностранцами, как
будто ежемесячно выезжал в зарубежные развлекательно-деловые командировки.
Поразительно завидная легкость, коммуникабельность и сознание собственного
достоинства. Деловая часть его выступления-знакомства сводилась к тому,
что: "Я, действительно, еще молодой советский режиссер. Это моя первая
картина, но я уверен, что она будет удачной! Спасибо, мерси, мерси боку,
все может быть... Вполне возможно, что вы вскоре увидите наш фильм на ваших
парижских бульварах". Наша группа только переглядывалась: во наш молодой,
во дает! Фильм уже во Францию продает. "А это наша героиня. Это тоже ее
первая роль. Но успех ей, как вы сами сейчас убедились, я думаю, тоже
обеспечен". В общем, получалось так, что все мы советские люди и все
обеспечены успехом. Иностранцы довольно кивали: мол, конечно, конечно, так
и будет.
- Мадам спрашивает: вы русская?
- Я? Конечно. У меня и папа и мама совершенно русские...
- Она хочет потрогать вашу талию.
- Давай, Людмила, пусть пощупает. Не тушуйся.
- О, шарман, манифик, - седая элегантная старушка держала пальцы своих
рук кольцом и всем показывала это кольцо, означающее размер моей талии.
- Они слыхали, что все женщины в России крупные, большие.
- Скажите, что большому кораблю большое плавание.
- А как это переведешь?
- Ну как... Большой стране большие женщины.
После перевода иностранные товарищи заулыбались, а старушка кокетливо
погрозила нашему оператору сухоньким пальчиком, а потом направила свой
пальчик на меня: мол, а это как вы объясните?
- В семье не без урода... да нет, я шучу, скажите, дитя войны... После
голодовки не оправилась.
- Последнее переводить не стоит, - тихо шепнул директор картины. -
Товарищи иностранцы могут понять неправильно.
И пошли иностранные делегации и на киностудию, и в наш Институт
кинематографии. У нас на курсе побывали и театральный режиссер из Англии, и
наипопулярнейший в то время Радж Капур с актрисой Наргис. А старший
актерский курс играл перед ними. Наргис была потрясена игрой Майи
Булгаковой. Расплакалась, целовала ее и подарила ей на память очень
красивую брошь. Прямо так сняла с себя и с благодарным поклоном перед
незаурядным талантом преподнесла! Это было прекрасно!
По Москве висели афиши, извещавшие о зарубежных гастролях джазового
оркестра со знаменитым Бенни Гудманом, на других - имена певиц из Швеции и
Германии, балетных трупп из Индии, Америки, Франции. Можно было понять,
чего стоишь сам. Чтобы сделать рекордный прыжок в высоту, нужно знать, на
какой отметке стояла планка до тебя. Варишься в собственном соку, прыгаешь,
прыгаешь, ставишь рекорды, а его уже давно, оказывается, поставили и
забыли. Вот и радуешься, как говорится, победе "для дома с оркестром". В
искусстве отстанешь - не догонишь. Просто сходишь с круга. Как вовремя
раздвинулся занавес. Только в сопоставлении, только в мирной конкуренции
можно познать свои силы, почувствовать, каков твой потенциал. Тогда такие
мысли мне в голову не приходили, да и не могли прийти. Было только
естественное юношеское любопытство ко всему новому. Так я думаю сейчас, уже
имея за спиной опыт зарубежных встреч, острых пресс-конференций, порой
резко негативных выступлений, которые моим друзьям и мне приходилось
парировать, - и без лозунгов, оставаясь самими собой (что важнее всего),
открыто и свободно говорить о том, что так, а что не так, о том, что было и
чего не было. Никто из нас не бил себя в грудь и не доказывал никаких наших
преимуществ. Мы так живем и работаем. Но будем жить и работать еще
плодотворнее, а как же иначе. Но брать на заметку важные замечания,
проскальзывающие даже в самых недружелюбных выступлениях, нужно. Только в
споре, пусть даже таком странном, "межконтинентально-контрастном" -
рождается новое, движущее вперед. Вперед, "дальший" - это главное.
В те пятидесятые на нашей эстраде ни о каких пластических передвижениях
не могло быть и речи. Резче, "чем надо", выставишь ногу - "вульгарно,
развязно, дурной тон". Я сама через все это прошла. Некоторые делали свои
замечания вслух, а некоторые в письменном виде: "Смотрел вашу комедию.
Смеялся до слез. Вы прекрасно справились со своей ответственной ролью. Но
хочу сделать вам серьезное замечание: когда вы танцуете в черном платье, в
танце, при повороте, у вас неприлично поднялась юбка, выше нормы. Это
недостойно нашей советской девушки. Учтите на будущее". Это письмо написал
молодой человек. А ведь герой фильма Огурцов что-то подобное произносит в
сцене, где замечательно танцует балетная пара: "Теперь сам танец, о чем он
говорит?" - "О молодости, о любви... Серафим Иванович". - "Это я понимаю,
тоже женатый. Вот вы - кто по профессии?" - "Вообще то, я экономист". -
"Так-ак, и много Вы встречали экономистов... в таком виде?" - "Но ведь
танец так поставлен!" - "Переставьте! Короче, танец переставить, ноги
изолировать..." Даже не верится, что было такое. Сейчас вспоминаешь и
невольно смеешься. А ведь в начале съемок картины даже челку на моем лбу
запретили - вульгарно. Зато к концу работы челочка на моем лбу победоносно
загуляла. Простили и тот злополучный "кусок ноги". "Убедила", - сказали. И
на студии всем делегациям показывали нашу комедию: вот, мол, как у нас
поют, танцуют, шутят и острят. Правда, не всем иностранцам было понятно,
кто же такой наш главный герой, что же он такое. А как объяснишь? Бюрократ?
Не поймут.
Наш герой - это наш герой. Это наше, типично наше, внутреннее явление.
Таких Огурцовых больше нигде в мире нет. Наверное, у них есть свои
Огурцовы, которые непонятны нам, наверняка есть. Но как только доходило до
музыкальных номеров или монолога "Есть ли жизнь на Марсе?" - тут уж было
единодушное понимание. Как точно создатели фильма ухватили время, как точно
почувствовали необходимость такой дерзкой, смелой, острой и жизнерадостной
картины. А то, что она, вырастая, преодолевала барьеры непонимания и
неприятия, так то же дело чисто житейское, студийное, местное. Все раны тут
же зарубцевались. Все забылось, как только картина преодолела прежние
запреты и вырвалась на экран. А победителей, как известно, не судят. Фильм
состоялся. И это был большой праздник. Тогда я этого не понимала. Понимаю
сейчас. Потому что такого глобального, устойчивого успеха добивались
считанные картины. До сих пор, что бы я. ни играла, люди моего поколения,
молодость которых совпала с выходом на экраны этой веселой ленты, мечтают
именно о таком фильме и желают мне и себе еще одной "Карнавальной ночи".
Весной вышла пластинка с песнями из фильма, и из открытых окон полились
знакомые мелодии. В песнях сочиняли новые слова на злобу дня, оригинальные,
"свои" слова, как и полагается популярным песням, полюбившимся массовому
зрителю. И острили, и шутили. Все было. Популярность картины росла и росла.
Девушки шили себе платья точь-в-точь как у меня в фильме, худели,
затягивали талии, опускали челки на лбы, закручивали волосы колечками.
Иногда я замирала, как сеттер в стойке: навстречу мне шла я сама! И только
потом переводила дыхание - слава богу, меня не узнали.
Один раз пригласили меня на вечер. На предновогодний вечер одного
большого предприятия. На сцене самодеятельным коллективом была разыграна
вся "Карнавальная ночь". Героя спускали на веревочке откуда-то сверху, с
лесов, и он, сидя на стуле, произносил знаменитый огурцовский монолог:
"Товарищи, есть установка весело встретить Новый год..." Этот своеобразный
спектакль шел под несмолкающий смех и аплодисменты зала. На сцене были все
герои картины. Была, конечно, и Леночка Крылова. Я сидела в первом ряду и
смотрела на героиню фильма, в котором сама играла. И если бы пришлось
снимать картину заново, будучи на месте режиссера, я бы, конечно, выбрала
ту, что была на сцене. Она так меня "делала"! Со всеми моими штучками,
штампиками, ракурсами и тембром голоса, что, когда в конце представления
нас вывели рядом на сцену: "Сегодня у нас в гостях..." - я решила просто
поблагодарить за доставленное удовольствие. Но насчет того, чтобы спеть
самой... Нет.
На встречу в ЦДРИ с французским певцом и его женой Симоной Синьоре
пригласил меня один из авторов сценария нашей комедии Вл. Поляков. В этом
доме работников искусства я была впервые, и сразу почувствовала на себе
внимательные взгляды театральной публики. Думаю, или смотрели картину, или
что-то слышали про меня. Это долгое стояние и сдерживание себя было просто
мучительным, так хотелось "похлопотать" лицом, или что-то прокомментировать
вслух. Когда меня своим друзьям представлял автор сценария, я скромно
опускала глаза вниз и подчеркнуто густоватым голосом представлялась:
"Добрый вечер, очень приятно". Тогда у меня было очередное увлечение:
говорить низким голосом, выработать тембр - контральто-баритон.
Несовместимая контрастность фигуры и низкого грудного голоса обязательно
удивляла окружающих. Мне это нравилось. Все-таки, не как у людей.
Постепенно находилось много способов "выделиться".
В комнату, где раздевались самые именитые гости, в сопровождении
дирекции ЦДРИ вошла женщина. На ней было красивое пальто, богато отделанное
мехом. Сразу видно, не нашего покроя. Два широко поставленных дьявольских
глаза в секунду метнули по комнате, все и всех оценили. Небольшая головка,
с туго затянутыми волосами в пучок на затылке, чуть наклонилась. Большие,
красивые губы улыбнулись светской, но искренней улыбкой и густой, низкий,
чуть сипловатый голос произнес: "Бон суар". Ну! Или я схожу с ума? Ведь я
же сейчас точно таким же голосом, и почти - ну ей богу же - почти в такой
же манере произносила "добрый вечер" на русском языке. Но как я попала! Так
это и есть звезда с мировым именем. Надо ее рассмотреть очень-очень
подробно. Да... Безусловно, в ней что-то было магическое. Глаз не оторвать!
Какая-то чудовищная тайна, неразрешимая загадка. Прямо женщина-кроссворд!
Так хочется о ней все знать. Прямо как голова Медузы горгоны: знаешь, что
умрешь, погибнешь и все равно посмотреть хочется. Ее спутника задержали с
автографами. Он быстро вошел с извинительной улыбкой на лице, глядя только
на женщину. "Бон суар", - произнес он. Помог ей раздеться, и она подняла на
него свои сияющие глаза, ставшие вдруг влажными от благодарности за то, что
он спешил, что он уже рядом. Неужели и меня кто-то будет так любить? И я
тоже буду ждать! Ах, как хочется любить! В мужчине было все элегантно: и
движения, и черный костюм. А вот лицо... простоватое какое-то. Если бы он
был один, он был бы даже красив. Но с этой необыкновенной женщиной что-то в
нем... не дотягивало до нее.
Женщина села в первом ряду, прямо перед авансценой. Под аплодисменты
певец появился на сцене, поклонился публике, а потом, в особенно
почтительном поклоне, опустил голову перед своей женой. Когда аплодисменты
смолкли, он обратился к залу и сказал, что можно было бы много
рассказывать, но все равно, он уже знает - все закончится исполнением
песен. И поэтому, лучше сразу приступить к делу. В зале шутка была принята
без перевода. Музыканты заняли свои места, и песня повела зал по Парижским
бульварам. Без фокусов и сногсшибательных выкрутасов, он пел и существовал
на сцене просто как дыхание. Приятный тембр голоса, такой естественный, как
то, что в природе существуют мужчина и женщина. В нем была сила и мужское
обаяние. А в зале сидела женщина. Я смотрела на нее. Во время исполнения
песен она сидела, не глядя на него. Я близко видела ее профиль. От малейших
тонких нюансов певца, по скулам у нее пробегали тени, в которых
чувствовалось взаимопонимание и еще что-то особенное. После первой же
песни, она встала, послала на сцену легкий поцелуй и, чтобы не брать на
себя внимания, быстро прошла за кулисы. Со сцены зазвучали "Опавшие
листья". Певец как бы почувствовал себя свободней. Закончил он свое
выступление "Се си бон". Это был праздник музыки и любви! Именно это
исходило от талантливой пары. В конце концерта они стояли на сцене, такие
одухотворенные, влюбленные в жизнь, в свою профессию, в нашу публику,
которая принимала их и сердечно приветствовала. Они были влюбленные.
Женщина с длинными тонкими ногами, широкими плечами и узкими бедрами, и
сильный и талантливый мужчина. Их поведение было лишено жеманства,
кокетничанья и фальшивой актерской лжескромности. Оно было в то время
новым, именно своей простотой и чувственностью, которое не искусственно
подавалось, а существовало естественно и распространялось в атмосфере зала.
Даже крупному актеру, попробуй он в то время привести любимую женщину,
посадить ее перед собой в зале в первом ряду, да еще демонстративно
поклониться ей - шепот в зале обеспечен, а может еще и фельетончик. Тогда
они уже входили в моду. Марку Бернесу так и не удалось в песне спеть:
"Самая лучшая женщина, где ты?". Само слово "женщина" - "вело". А "нужно",
чтобы как говорил герой нашей музыкальной комедии: "Нужно чтобы вело, но не
уводило". И Бернес спел: "Самая лучшая девушка, где ты?" Вечер в ЦДРИ не
мог пройти для меня просто, как встреча с популярными мировыми звездами.
Так мне хотелось вечно жить, вечно петь, вечно любить, вечно быть красивой,
обнять весь мир, любить людей, всем все простить, плакать от восторга и
неосознанного счастья, делать ошибки и спотыкаться. Когда я выхожу после
спектакля или фильма и чувствую, что на улице плохая погода, что уже
поздно, а вставать рано, а я так и не сделала то, что планировала - значит
я потратила время зря. Значит, это было не искусство. Раз ничто не
возбудило к жизни, не заразило - значит, была очередная мертвечина. Но если
и сейчас я хочу поскорей остаться на улице одна, и, петляя из стороны в
сторону, пройтись по тротуару размашистым шагом, напевая очередной любимый
мотив, если тут же, придя домой, я бросаюсь к зеркалу, смотрю на себя и
взвешиваю: ну как? "еще" или "уже"? Если хочется запеть "сердце в груди
бьется как птица, ты хочешь знать, что ждет впереди" - значит, это было
событие, которое меня подтолкнуло жить на более высоком градусе, чем вчера.
Это было искусство!
Среди имен известных артистов в афише Колонного зала была объявлена и
моя фамилия. Сколько раз по радио в Харькове я слушала: "Говорит Москва.
Передаем трансляцию концерта из Колонного зала Дома союзов". И вот теперь я
сама выступаю в этом сказочном зале. Именно таким - огромным, светлым,
легким, улетающим куда-то ввысь, в нереальность - показался мне тогда самый
прекрасный з
...Закладка в соц.сетях
