Жанр: Мемуары
В подполье можно встретить только крыс
...ных группировок, отразить любую попытку врага сорвать развертывание, а с
переходом наших войск в наступление поддержать их всей мощью своего огня. Ни
одну из этих задач наши западные укрепленные районы не выполнили. Им
уготована была иная судьба. Их взорвали, не дав сделать ни одного выстрела
по врагу.
Я не знаю, как будущие историки объяснят это злодеяние против нашего
народа. Нынешние обходят это событие полным молчанием, а я не знаю, как
объяснить. Многие миллиарды рублей (по моим подсчетам не менее 120) содрало
советское правительство с народа, чтобы построить вдоль всей западной
границы неприступные для врага укрепления - от моря и до моря, от седой
Балтики до лазурного Черного моря. И накануне самой войны - весной 1941 года
- загремели мощные взрывы по всей тысяча двухсот километровой линии
укреплений. Могучие железобетонные капониры и полукапониры, трех, двух и
одноамбразурные огневые точки, командные и наблюдательные пункты - десятки
тысяч долговременных оборонительных сооружений - были подняты в воздух по
личному приказу Сталина. Лучшего подарка гитлеровскому плану "Барбаросса"
сделать было нельзя. Но ответьте вы, читатель, как это могло случиться?
Ну, за Сталина мы можем оправдаться, предположив, что он был
сумасшедший, давший безумный приказ в пароксизме психического затмения. Но
как оправдать и объяснить действия тех десятков, а может и сотен тысяч
людей, которые изготовляли и доставляли взрывчатку, закладывали ее, тянули
провода и включали рубильники. И это на глазах "соратников" "великого
кормчего" и многих других людей, понимавших преступность этой акции. И
никто, подчеркиваю, НИКТО не решился сказать, что если укрепления не нужны
сегодня, то есть очень простой способ избавиться от расходов на них -
произвести консервацию, положить, так сказать, в запас, на всякий случай -
может еще пригодится.
Уезжая из Могилев-Подольского, я не мог даже предположить, какая судьба
ждет мой ансамбль.
После Могилев-Подольского я впервые в своей жизни встретился с Дальним
Востоком, куда приехал на войсковую стажировку. Это не была стажировка в
общепринятом смысле. Это была, скорее, полевая поездка. Группой, в составе
восьми человек, мы проехали вдоль границы от Благовещенска до Владивостока и
побывали на "Русском" острове, где в то время шло строительство морского
укрепленного района. Своеобразие дальневосточной природы я описывать не
буду. Специфика моей работы приучила меня смотреть на природу с особой,
непривычной для подавляющего большинства людей, точки зрения. Природу эту я
весьма подробно описал с помощью трех офицеров, работавших под моим
руководством, в фундаментальном труде "Маньчжурский театр военных действий",
который издан (закрытым изданием) в 1942 году.
Описывать красоты природы и трудности передвижения с общечеловеческой
точки зрения мне трудно, как в силу вышесказанного, так и потому, что я был
на Дальнем Востоке после того еще дважды, каждый раз с большим перерывом во
времени. За время перерыва все сильно изменялось. Поэтому в моем воображении
все перемешалось и мне часто бывает трудно сказать от которого времени то
или иное впечатление. Твердо от первой поездки по Дальнему Востоку
запомнились пустые станицы амурских и уссурийских казаков и обилие овощей во
Владивостоке. Опустелые станицы нагоняли тоску и вызывали недоумение. Везде
следы поспешного ухода. Болтающиеся двери, бездомные коровы, лошади, овцы.
На улицах станиц одичавшие собаки, разбросанные во дворах и на улицах
различные домашние вещи и утварь, брошенный как попало, сельскохозяйственный
инвентарь. Почему ушли эти люди с родной земли, от родных очагов, из страны
- родины трудящихся всего мира, в какую-то Маньчжурию, которая в моем
представлении была страной отсталой, полудикой. Я все время думал об этом и
осаждал вопросами сопровождающего нас штабного командира из 3-го колхозного
корпуса, в который мы и были командированы.
- Ну как же они ушли? - допытывался я.
- Очень просто, - отвечал он. - Как только "стали" Амур и Уссури, так
они по льду и пошли. Со всем скарбом, со скотом. Я сам всего этого не видел,
конечно. Наш корпус сформирован на Западе и переброшен сюда уже после ухода
казаков, для их замены. Это пограничники рассказали нам об их уходе.
- А что ж пограничники смотрели? Почему не остановили?
- Попробуй, останови. Это же казаки. Обученные воевать и вооруженные. А
пограничников - сколько их тут. Застава от заставы на сотню километров.
Казаки прекрасно знают их расположение. Блокировали заставы. Пограничники
думали больше о том, как бы самим не попасть в руки казакам. Тем более, что
у казаков было все сговорено. Их с той стороны встречали свои.
- Так может те, с другой стороны, запугали этих, принудили уходить, -
хватаюсь я за первую возможность оправдать уход чьей-то злой волей, а не
личным желанием. Но собеседник мой отбивает эту попытку.
- Кто их там запугивал? Они сами туда посылали своих гонцов, просили
помочь им.
- Да как же так? Что им здесь не понравилось? Как же так, бросить все
завоевания революции и идти на чужбину.
- Какие там у них завоевания?! Начали чуть не сплошное раскулачивание и
высылку на север. Разве вольный казак это потерпит? Убегали, прятались, а
потом уходили в Маньчжурию. Появилась статья Сталина "Головокружение от
успехов". Немного изменилось. Потом потихоньку стали снова зажимать. И снова
побеги в Маньчжурию. Оттуда и стали приходить вести, что ранее ушедшие туда
"кулаки" получили землю и живут как в старину. А тут хлебозаготовки
страшные. Забрали весь хлеб. Нависла угроза голода. И вот, сговорившись с
земляками в Маньчжурии, чтоб те встречали на том берегу и, в случае чего,
помогли, в одну ночь все казачество перемахнуло по льду Амура и Уссури,
бросив все, что взять не смогли или забыли.
Меня эти объяснения не удовлетворяли. Получалось, что виновата
Советская власть, а я этого воспринять не мог. Поэтому дальше расспрашивать
не стал.
Сразу с Дальнего Востока направился в Москву для подыскания квартиры.
Потом поехал за семьей в Ленинград. Затем началась учеба. Совесть моя ничем
не была потревожена. Ленинград и Москва жили относительно благополучной
жизнью, хотя и при карточной системе. Об остальной стране я знал только по
газетам. А там всегда все было "о'кэй".
Лицо академии резко изменилось. Вместо спокойных, тихих, малолюдных
помещений, строгой тишины библиотек, читален, лабораторий, подтянутых,
строгих и в большинстве уже пожилых военных, - переполненные студенческой
молодежью коридоры и классы. Военная форма сидит на них кое-как, шумят и
галдят они как и все студенты мира. Их в 5-6, а может и в 7 раз больше, чем
было у нас на факультете в Ленинграде и мы, "кадровики", потонули среди них.
Но учеба шла, юноши мужали, новые наборы наполняли академию иным - военным
контингентом и все приходило "на круги своя" - академия становилась военной
во всех отношениях.
Два оставшихся года учебы пролетели незаметно. Было много всего, но это
будни учебы, все не перескажешь. Я остановлюсь лишь на эпизоде, связанном с
моей производственной практикой 1933 года. В этом году, видимо, ЦК поставил
задачу привести УР'ы в боеготовное состояние. Технических руководителей в
самих УР'ах для этого не хватало, да и квалификация их, как увидел я
впоследствии, была явно не на высоте. Эти кадры удовлетворительно
справлялись со своей задачей пока шли земляные работы, опалубка,
армирование, бетон. Справились они и с маскировочными работами. А вот
внутреннее оборудование застопорилось, и весьма существенно. Многие прорабы
- люди гражданские: не знакомые ни с баллистикой, ни с техническими данными
оружия, ни с противохимической защитой - избегая незнакомого дела,
увольнялись, а те, кого не увольняли, опускали руки. Люди предпочитали
получить любое административное взыскание за невыполнение плана, т. е. за
ничегонеделание, чем сесть в тюрьму за вредительство, т. е. за неправильную
установку оружия и других технических средств.
Поэтому уже ранней весной академия получила указание на высылку в УР'ы
всего состава моего (фортификационного) факультета. Меня, во главе группы из
шести человек, направили в Минский Укрепленный Район. Сюда же были
направлены еще 3 или 4 группы слушателей. Все прибывшие погруппно были
направлены на участки. Моя группа поехала в Плещеницы. Начальник участка
Целуйко, сугубо гражданский человек, к тому же без высшего образования (я
даже сомневаюсь, имел ли он среднее) направил меня на подучасток
Саладзиневичи заместителем начальника подучастка, остальных 5 моих товарищей
он оставил в своем распоряжении. Саладзиневичи - наиболее удаленный от
Плещениц пункт. К тому же большую часть года отрезан от управления участка
полным бездорожьем.
По объему работы подучасток Саладзиневичи охватывал большую половину
всего участка. Руководил подучастком гражданский строительный техник
Васильев. Он был абсолютно самостоятелен. Целуйко никогда к нему не
приезжал. И даже телефонная (совсем никудышная) связь была надежнее с
Минском, с управлением УР'а, чем с участком. Отчитывался Васильев тоже прямо
перед УР'ом. Целуйко руководил остальной (меньшей) частью участка и
отчитывался только за нее. Несмотря на это, снабжение было единым для всего
участка, что создавало немалые трудности для Васильева. Целуйко, при
распределении получаемых на участок материальных ценностей, учитывал, прежде
всего, интересы "своей" части участка. Так он поступил и с практикантами.
Отдав одного (меня) Васильеву, пятерых оставил в своем подчинении. Правда,
под такой "дележ" он подвел базу "общих интересов". Всех, оставленных у
себя, он назначил начальниками циклов, а так как каждый цикл один на весь
участок, то таким распределением как бы удовлетворялись общие интересы.
Практически же это означало, что до Саладзиневических объектов никто из них
никогда не доберется. Так это потом и было.
Саладзиневичи - деревушка из восьми полуразвалившихся домишек и
хозяйственного, весьма запущенного, двора подучастка. Кухня-столовая,
конюшня, контора - все полузаброшено, на всем печать бесхозности. Только
домик руководящего состава и казарма выглядели более или менее прилично.
Приехал я на подучасток где-то в первой половине марта 1933 года в пасмурный
день... Мелко сеющийся дождик, туман и разжиженная почва, довершали
безрадостную картину, делали настроение совсем никудышным. Немного рассеяла
мрачный дух встреча с Васильевым. Красивый высокий брюнет сидел в полном
ничегонеделании в конторе подучастка. Это и был Васильев. Он искренне
обрадовался моему приезду. Сам проводил в отведенную мне комнату. Затем
потащил к себе обедать. Его очень милая жена тоже обрадовалась приезду
нового человека и я весь остаток дня провел в беседе с этими приятными
людьми.
Вечером Васильев собрался на "рапорт", т. е. на встречу с
возвращающимися с работы бригадирами. Я поднялся идти вместе с ним. Но он
весело сказал: "Зачем это тебе? Там ничего интересного. Они (бригадиры) все
равно безбожно врут. Но я их насквозь вижу. Со временем и ты научишься.
Тогда будем попеременно ходить. А сейчас отдыхай".
Но я все же пошел. Дело обстояло именно так, как говорил Васильев.
Бригадиры сдавали рапортички о выполненных работах. Васильев просматривал и
иногда замечал: "Э, нет, этого ты не делал. Я же знаю. Это было уже
сделано". И он что-то вычеркивал из рапортички. Никто из бригадиров даже не
пытался возражать. Но бывало и так: "А двери ты разве не сделал? Я же тебе
указывал в наряде".
И бригадир опять-таки без возражений сознавался, что забыл записать. Но
сделать сделал. Тут же он, под наблюдением Васильева, вносил исправление в
свою рапортичку. Просто поражала эта осведомленность Васильева о том, что
делалось за 4-5 или даже 10-12 км от него.
Я сказал ему об этом, когда мы возвращались домой. Он засмеялся: "Я же
это делаю уже два года. Тут ведь вопрос не в том, сделали или не сделали, а
в том, что солдат надо кормить и одевать. У нас, ведь, вольнонаемных
фактически нет. Я, да конюх, да еще жена числится секретаршей. Работа же на
плечах стройбата. Их призывают - полторы сотни человек - на три месяца.
Потом на смену приходят другие, потом третьи. Потом три месяца - никого.
Затем начинается новый цикл. У меня это уже третий цикл начался. На двух
предыдущих я набил достаточно шишек и теперь уже не ошибусь. В чем не
ошибусь? Не в том, чтобы что-то пропустить в рапортичке или записать лишнее.
На это наплевать. Этого никто проверить не может. Если б можно было поднять
все рапортички и подытожить, то наверно все болтики оказались бы
привинченными не менее 10-20 раз. Поэтому я забочусь только о том, чтобы
солдат заработал достаточно для своего пропитания, казарменного содержания и
обмундировки, а на руки чтоб он получил за три месяца несколько рублей, не
больше... и если ему даже на обратную дорогу не хватит его заработка, то это
уже не моя забота. Не могу же я платить за ничегонеделание. Они же черти
ничего делать не хотят. Наказать за это голодом или не выдать обмундирования
я не имею права. Они же пришли сюда не по своей воле. Да и начальство этого
не дозволит. Если заработка не хватит на оплату пропитания, проживания,
обмундирования, поднимется такое, что не приведи Господи. Скажут, что я
наношу вред государству. А не заработали сверх того, то не моя вина. Так
работали".
Утром следующего дня я снова пошел с Васильевым на встречу с
бригадирами. Эта утренняя встреча называлась "наряд". Суть ее в том, что
Васильев вписывал бригадиру в бланк наряда, что и где сделать за день. И
снова я был поражен памятью Васильева. Он заполнял бланки, не заглядывая ни
в какие записи. Когда я ему сказал об этом, он засмеялся: "Ничего, походишь
несколько дней на мои наряды и будешь заполнять не хуже меня".
Но я этому так и не научился. Дня через три я попросил Васильева
обходиться на нарядах и рапортичках без меня, а мне дать его лошадь, чтобы я
смог объездить и изучить подучасток. Первый день я просто объезжал. Вернулся
поздно, весь в грязи. Конь из белого превратился в серого. К Васильеву не
пошел. Решил, начиная со следующего дня внимательно обследовать каждую
огневую точку. А значит надо было отоспаться.
Около двух недель я занимался обследованием. Подробно описал все
недоделки в каждой точке. Попутно убедился, что действительно никто ничего
не делает. Бригады шли на назначенные им по наряду объекты. Там отдыхали и
тем же путем шли обратно. Если объекты были недалеко (2-3 км), то что-нибудь
делали на них. Если же далеко - в 8-ми, 10-ти, 12-ти км, то ограничивались
простой прогулкой туда и обратно.
Закончив обследование подучастка, я пришел к Васильеву:
- Ну, слезай со своего стула. Наряды начну теперь выписывать я. - И
положил перед ним толстую тетрадь, в которой были описаны недоделки на всех
огневых точках. Но с Васильевым случилось что-то неожиданное. Куда девались
его приятельский тон и всегдашняя приязнь ко мне. Он отодвинул тетрадь и
сухо официально произнес:
- Нет уж! Начальник подучастка я, и все будет делаться, как делалось до
сих пор.
Я попытался перейти на шутливый тон. Потом начал доказывать, что надо
по-серьезному взяться за ликвидацию недоделок, так как действуя по-старому
мы никогда их не устраним. Но Васильев был непреклонен.
Тогда я сказал:
- Ну, значит вместе нам не работать и взялся за телефон.
Васильев активно помогал мне добиться связи. После долгих усилий,
наконец появился Минск, а затем и начальник инженеров Минского Укрепленного
Района Загорулько (К-10, один ромб). Слышимость была отвратительная,
разговор часто прерывался, но в конце-концов я сообщил:
- Недоделки, если их устранять так, как это делается сегодня, никогда
не будут устранены. Я предложил другую методику, но Васильев категорически
против. В таких условиях мое пребывание здесь абсолютно бесполезно. Прошу
перевести в любое другое место, где я мог бы работать с пользой, а не штаны
просиживать.
В ответ я услышал:
- Сам решить этот вопрос не могу. Доложу коменданту. Никуда не
выезжайте. Решения ждите на месте.
Часа через полтора пришла телефонограмма: "Васильеву немедленно выехать
в управление начальника инженеров для получения нового назначения. Дела по
подучастку передать практиканту Григоренко. Подписал Загорулько". Я понес
телефонограмму Васильеву на квартиру. "При жене, может, меньше ругаться
будет", - подумал я. Но каково же было мое удивление, когда он, прочтя
телефонограмму, бросился в другую комнату крича: "Ура! Едем в Минск. Ура!"
Потом вернулся, обнял меня: "Ну спасибо. Если б ты знал, как выручил. Век не
забуду. Ну что тебе сдавать? Говори. Я хочу скорее ехать!" Я ответил, что
мне нечего принимать у него. Я и так знаю, что где находится. - "Правда? -
крикнул он. - Тома, складывайся. Едем сейчас же". И они действительно
выехали в тот же день, попросив меня отправить попутным транспортом их
домашние вещи. Впредь мы так и остались друзьями.
Васильев уехал. И на следующее утро мне самому надо было проводить
наряд. Все оказалось просто. Я знаю, что надо делать. Дам реальные задания
бригадирам и дело пойдет. Оказалось не так. Во-первых, много времени ушло на
выписку нарядов - более двух часов рабочего времени. Во-вторых, я не имел
представления, что такое реальное задание - что ни точка, то разные
недоделки. А кто проводил нормирование всех мелочей? Да если кем-то и
производилось, то где взять эти нормы? В-третьих, где взять необходимые
детали, которые в свое время были завезены и где-то затерялись и, наконец, и
это главное, как проконтролировать работу полутора десятков бригад, как
добиться, чтобы они не бездельничали, как прежде.
Начал я с самого доступного - попросил Загорулько дать приказ Целуйко
прислать мне в помощь одного из практикантов. Приехал Алеша Глушко. Теперь
на контроле нас уже было двое. Но что дал нам этот контроль? Только одно.
То, что нам и без того знать надо было: наши стройбатовцы простые
крестьянские парни, без каких бы то ни было производственных квалификаций,
представления не имеют как выполнять полученные задания. Как, например,
произвести тонкую подгонку пулеметного стола, т. е. выполнить работу столяра
высокого разряда.
Мы растерялись перед этой задачей, много говорили с Алешей на эту тему,
советовались с бригадирами и даже провели производственное совещание со
всеми строителями. Идея пришла как-то сама собой. Алеша всегда утверждал,
что это моя мысль. А у меня такое чувство, будто мне кто-то подсказал. Да,
видимо, это и была своеобразная подсказка. Я вспомнил одну из лекций в
академии по организации работ. Очень плохой, косноязычный лектор, да еще и
строитель, никогда не участвовавший в стройке, прочел маловразумительную
лекцию о применении поточного метода на стройках США. Все у нас тогда лишь
посмеялись, передразнивая косноязычие лектора. Затем забыли об этой лекции.
Но у меня, видимо, что-то из нее задержалось в самых далеких уголках
сознания. Во всяком случае, когда я столкнулся с трудностями организации
работ, припомнилась эта лекция и на ум стали все чаще приходить слова:
"поточный метод".
И вдруг, в какой-то момент, мое описание недоделок как бы осветилось
волшебным светом и мне стало ясно, что ряд одних и тех же недоделок есть на
всех огневых точках. Уже упоминавшиеся столы, скажем, надо подгонять везде,
где они поставлены. Надо подгонять двери, обтюрировать амбразуры и т. д. И
пришло простое решение: вместо однотипных, как сейчас, бригад, которые
должны устранять все недостатки на заданной точке, создать
специализированные группы - установки столов, их подгонки, обтюрации
амбразур, подгонки дверей и т.д. Эти группы, выполняя каждая только один тип
работы, быстро приобретают квалификацию, а в процессе работы, идя через все
точки, где есть данная работа, совершенствуются в мастерстве и достигают
высоких производственных показателей. Теперь оставалось только так
организовать поток этих групп, чтобы они не мешали друг другу, не
сталкивались на одном и том же объекте. Для этой цели был разработан
специальный график.
И теперь, вечером на рапорте, мы только уточняли график на следующий
день в зависимости от результатов сегодняшней работы. Утром теперь никаких
нарядов не проводилось. На работу все отправлялись сразу после завтрака.
Кроме упомянутого выше каждодневно исправляемого рабочего графика, я
изготовил еще два варианта - один для себя, второй для начальства. Первый
(мой) примерно на месяц отставал от рабочего, второй - еще на полмесяца.
Этот второй я и отправил в Управление начальника инженеров на утверждение.
Там это было как бомба. До этого никто так детально не планировал и не
ставил сам для себя таких твердых сроков, принимая тем самым личную
ответственность за их выполнение.
У строителей - и гражданских, и военных - уже в традицию вошло
назначать сроки таким образом, чтобы в них не был указан день полной
готовности и чтобы план можно было считать выполненным даже при наличии
существенных недоделок. Здесь же был указан день приведения подучастка в
полную боевую готовность, без каких бы то ни было недоделок. И комендант
Укрепрайона (К-12, три ромба) Померанцев решил сам съездить взглянуть на
чудаков, набросивших петлю на собственную шею. Он не знал, разумеется, что
петля была довольно просторная.
Померанцеву не повезло. Его машина застряла на пути между Плещеницами и
Солдамневичами. Он оставил ее и пошел пешком, но не по дороге на подучасток,
а по огневым точкам. Таков был Померанцев - предприимчивый, активный,
отлично знающий свое дело. Мне сообщили о его появлении на подучастке, и я,
сообразив как он примерно может пойти, поехал навстречу. Встретились и пошли
вместе. Он был недоволен, брюзжал, придирался. Только один раз заговорил
по-деловому. Проходя мимо одной из огневых точек, - он прекрасно знал весь
УР, а чем-то примечательные точки знал и по названиям - спросил: "Ну, а что
с Бугульмой собираетесь делать?"
- Не знаю. Еще как следует не мог подумать. Более срочного много.
- Да что думать? Водой затоплена наполовину, стреляет вон прямо в
бугор. Так хорошо посажена, так к месту, а наверное придется четыре заряда
под четыре угла и... в воздух.
Каким же пророческим оказалось это "...и в воздух". Только не для одной
Богульмы. Для всего Минского УР'а, для всех западных УР'ов.
Только к вечеру добрались мы на подучасток. Померанцев заказал ужин в
уже отведенное ему для ночлега помещение. Он предупредил, что график будет
рассматривать утром.
По утру он был менее раздражен, но рассматривая график, продолжал
бубнить с притворным раздражением: "Картинки... Все картинки рисуем...
Картинки рисовать научились, а вот выполнять планы не умеем. Третий год
слушаю я обещания, а подучасток как был не боеготовный, так и есть. И конца
этому не видно. Не картинки рисовать, а отвечать за реальные сроки надо. Вот
возьму, да и утвержу ваш график. И запомню срок, который вы сами поставили.
Посмотрим, какие картинки вы мне покажете, когда придет этот срок. И имейте
в виду, до окончания работ в академию вас не отпущу".
Подписав график, пошел к бричке, в которую мы наложили сена и запрягли
лучших лошадей. Предстоял нелегкий путь до Плещениц, куда была доставлена и
его застрявшая машина. Он уселся в повозке и подозвал меня поближе: "Вы не
расстраивайтесь на мою ворчню. Это не на вас. Этот подучасток у меня в
печенках сидит. Прямо прорва какая-то. Бросаем, бросаем средства, а ничего
боеготовного нет. Вам я поверил. Вы думаете я не видел вчера, что на точках
все люди делом заняты и торопятся что-то сделать. У них есть какие-то
твердые задания. Такого я на этом участке еще не видел. И график ваш
разумный. Это, конечно, не картинка, а деловой документ. Так что, успеха
вам. Надеюсь, график выполните. Ну, а на месяцок отстанете, ничего. Прощу.
Но не больше. А принимать приеду сам. Обещаю твердо. Как закончите, шлите
телеграмму лично мне.
Но я не торопился с телеграммой. У меня был другой план. Я хотел
попытаться возродить Бугульму, используя сэкономленное время. В чем здесь
было дело? Эту точку ошибочно посадили ниже проектного уровня. В результате
трассы двух амбразур упирались в проходящее перед ними небольшое возвышение,
в 20-50 метрах, а из третьей можно было стрелять на расстояние около 100
метров. Чтобы дать всем трем амбразурам нормальный обстрел, надо было убрать
около 5000 кубометров земли. По той же причине (низкая посадка) боевые
отсеки и колодец для фильтров оказались затопленными грунтовыми водами.
Чтобы осушить сооружение, надо было понизить уровень грунтовых вод не менее,
чем на 2,5 метра. Вот на эти работы я и бросил весь батальон, после того,
как были приведены в боеготовность все остальные сооружения.
Снять и переместить грунт в пределах рабочей площадки, т. е. не более
чем на 100 м, дело при современной технике не столь уж большое. Но в тех
условиях, когда не было даж
...Закладка в соц.сетях
