Жанр: Мемуары
В подполье можно встретить только крыс
...рились мы. И этот микроклимат для нас,
как индивидуумов, был главным. Постоянно, повсечасно вокруг нас кипела
учебная жизнь. А извне доходило только то, что можно было увидеть и услышать
сквозь крышку котла, то есть через газеты и радио. А они нам подавали только
бодрые вести. Наша молодость и успехи в учебе тоже не давали оснований для
уныния. Мы привыкли к этой бодрой атмосфере, поэтому не очень-то рвались во
внешний мир. Помню, например, как весной 1930 года во время процесса над СВУ
(Спилка Вызволення Украины), мы с трудом распределили присланные к институт
десятка полтора пропусков на процесс. Но и те, кто согласился взять эти
пропуска, не очень-то посещали.
Я, например, был только один раз. Да и то, не весь день, а лишь до
обеденного перерыва.
Процесс произвел на меня какое-то неопределенно-тягостное впечатление.
Подсудимые какие-то пришибленные, приниженные, жалкие. Обвинения
расплывчатые, неуловимые. Все выглядит как плохо отрепетированный спектакль
с плохими актерами. Если это жизнь, то она очень скучная. У нас же она бьет
ключом.
Особенно это относится к комсомолу. Это не тот анемичный комсомол
нынешних вузов, весь пропахший мертвечиной, скукой, канцелярщиной. На нас в
то время фактически лежала вся политико-воспитательная и организационная
работа среди студенчества. Учеба комсомольцев и вcесоюзного студенчества,
дискуссии, обсуждения, военные игры, походы, агитационная работа среди
сезонников Харьковского тракторного, строительство нашего института и других
строек - все это возглавлял наш комитет комсомола. Партком никогда
непосредственно в эти дела не вмешивался, руководил через нас
коммунистов-комсомольцев.
Наш институт почти стопроцентно мужской. На всем нашем курсе (около 600
человек) всего четыре девушки. Институт военизирован. К концу второго курса
мы должны стать командирами запаса. Военные занятия и походы в учебном году,
лагерные сборы в войсковых частях после первого и после второго курсов
вносили дух воинственности во весь уклад нашей жизни. Военные песни и вообще
песни были постоянными нашими спутниками.
И студенческая рота
Комсостав стране лихой кует,
В бой идти всегда готовый
За трудящийся народ.
Это припев к произведению (коллективному) которое создано специально
для нас, как марш. Надо было слышать как это могуче гремело и разливалось:
"Ребята, а ну, давай, нашу!" И песня гремела, и людей как воздух нес.
Усталость исчезала. Или вот другая:
Вперед же по солнечным реям-
На фабрики, шахты, суда!
По всем океанам и странам
Развеем мы алое знамя труда!
"По всем океанам и странам"...и никак иначе. Так воспитывались и так
воспитывали мы.
А вот и специально для Украины. Чтоб никто не вздумал вдруг заговорить
о ее самостийности, соборности, суверенности:
Мы дети тех, кто выступал
На бой с Центральной Радой,
Кто паровозы оставлял
И шел на баррикады...
А вот и наша "идеология":
О чем толкует Милюков (2 раза)
Не признаю большевиков (2 раза)
Так к черту всех кадетов,
Пусть гремит же гром борьбы!
Эй, живей, живей на фонари кадетов вздернем!
Эй, живей, живей, хватило б только фонарей!
О чем толкует меньшевик (2 раза)
Я к диктатуре не привык (2 раза)...
Ну и так далее, вплоть до фонарей, для тех кто не любит диктатуру. Вот
так с веселой песней и с легким сердцем мы "отправляли" на фонари всех, от
буржуев до меньшевиков, кулаков, троцкистов, пока пошли и сами. Но не на
фонари. Новые сторонники расправ с противищимися власти не стали себя
утруждать заботой, хватит ли фонарей - успешно обошлись без них.
И еще много столь же "гуманных" песен исполняли мы. Всех не
перескажешь. В заключение приведу один куплет несколько иного плана:
Мы раздуем пожар мировой -
Церкви и тюрьмы сравняем с землей.
Что касается церквей, то кажется обошлось как замыслили. Насчет тюрем
сложнее. Об успешности их разрушения ходят противоречивые слухи. Некоторые
злые языки даже утверждают, что после разрушения их число увеличилось. И к
тому же, рядом с ними, прочно вошли в советскую жизнь концентрационные
лагеря. В общем с тюрьмами получилось то, что происходит с мифической
гидрой, которой рубят головы.
Однако мы еще в 30-х годах орали, что "сравняем тюрьмы с землей".
Однако уже появились мудрецы, которые начали совершенствовать песню. Вместо
"церкви и тюрьмы" они вдруг запели: "Церкви, синагоги сравняем с землей". С
тюрьмами повременим.
Но это рассуждения сегодняшнего дня. Тогда я даже не заметил, вернее,
не придал значения тому, что нахальные сионистские храмы заняли законное
место тюрем. Для нас тогда был важен не столько смысл, сколько веселье,
бодрость. Жизнь была увлекательной и даль ясна. Что стоили все рассуждения
отца, дяди и разных нытиков рядом с нашим марксистско-ленинским ясным и
"единственно верным" учением. Подкупает в нем всеобщая доступность,
предельная простота. Люди есть такими, какими их создала окружающая среда.
Чтобы изменить людей надо изменить материальные условия. Все понятно и
приятно. Ведь ты, лично, ни в чем не виноват. Даже если ты хапуга,
грабитель, то это потому, что таким тебя сделали условия. Всякие
ученые-социологи старого мира умышленно запутывают вопрос рассуждениями о
морали, нравственности, влиянии культуры. Но мы, марксисты, твердо знали,
что основа всего - материальное бытие. Сознание зависит от него. Сознание
вторично.
С этим убеждением мы, такие как я, еще очень долго шли (а многие и
сейчас идут) по жизни. Когда мы вдруг, волею Сталина, неожиданно для нас
самих, однажды проснулись уже в социализме, то это чудо объяснялось тем, что
мы в результате пятилеток создали иной материальный мир, правда, чуда с
человеком почему-то не произошло. Но Сталин и этo объяснил - "пережитки
капитализма в сознании людей". И всех это удовлетворило. Никто даже не
обратил внимания на то, что, чем дальше мы входили в коммунизм, тем больше
становилось у людей тех самых пережитков.
Сейчас, с позиции сегодняшнего понимания, можно как угодно и сколь
угодно иронизировать на сию тему, но нельзя забывать, что и ныне эта
простота марксизма увлекает миллионы. Люди, чем менее они культурны, любят
простые и даже наивные объяснения. А стран с низким уровнем культуры немало.
Но и в странах культурных, марксистская простота находит пути для
проникновения в сознание людей. Недавние вспышки студенческого левачества,
рождение "еврокоммунизма", увлечение "чегаваризмом", "маоизмом" и другими
измами свидетельствуют о живучести марксистских догм и указывают на то, что
борьбу с ними надо вести серьезно, а не так как те кто, основываясь
неизвестно на чем, твердят, что в СССР марксизм уже умер.
Про себя я, во всяком случае, могу сказать, что к концу двух лет учебы
в институте подходил убежденным марксистом-ленинцем-сталинцем, активным
борцом за победу социализма в мировом масштабе. А нужно сказать, что этими
двумя годами завершался очень важный этап в моей жизни.
В плане общественном: власть, которой я отдал весь жар своего
юношеского сердца, к этому времени полностью вскрыла себя, как антинародная.
Я этого не понял. Увлечения юности, кипучая общественная деятельность и
инерция в сочетании с государственно-организованным обманом держали мой
умственный взор в шорах. Я не способен был видеть картину в целом и без
сопротивления отдавался тому потоку, в который угодно было бросить меня
господину Случаю.
Мне часто задают вопрос, да и я сам нередко задумываюсь, что было бы,
если б я понял все еще в студенческие годы. Думаю честный ответ лишь один:
если бы это произошло, этих мемуаров не было бы. Я никогда не умел молчать и
приспосабливаться. Делал и говорил все и всегда только искренне. Всякому
новому явлению, которое произвело на меня отрицательное впечатление, искал
объяснение. А так как поиски велись с позицией марксизма-ленинизма, то ответ
приходил чаще всего ортодоксальный. В общем не дал мне Господь слишком
больших способностей к глубокому анализу, и тем, вероятно, уберег меня от
преждевременной гибели.
В плане личном: заканчивались поиски жизненного пути и начиналась
взрослая жизнь. После практики 1930 года, которой завершился 1-й курс, я
вернулся в институт с опозданием почти на месяц. В институте кипела
реорганизация. И первая, ошеломившая меня новость - наше мостовое отделение
приказало долго жить. Перешло в Киевский автодорожный институт. А со
студентами поступили так: перешедшие на 4-й курс (последний) будут
заканчивать учебу в нашем институте, перешедшие на 3-й курс уезжают в Киев.
Наш же курс, как не получивший никакой специализации распределяется по
другим факультетам данного института. И вот человеческое сознание! Первая
мысль: вот и сбылось гадание: "чем быть хотел - не будешь". Правда, о
военном речи пока нет, но невольно думаешь - сбылась часть, может и
остальное придет.
После того как от меня ушли мосты, я уже не прельщался никакой
специальностью. Поэтому, узнав, что на факультет прорабов не записался ни
один человек, пошел в учебный отдел и попросил перевести меня на этот
факультет.
Возвращение с практики в 1931 году (после 2-го курса) ознаменовалось
новым сюрпризом. В институте работала комиссия ЦК ВКП(б) под
председательством начальника политотдела Военно-технической академии
Субботина. Он отбирал студентов для учебы в Академии. Комиссии были
предоставлены неограниченные права. Она могла брать любого студента,
независимо от его желания и интересов института. Когда я вернулся - меня
вызвал Топчиев.
- Субботин на тебя нацелился. Намереваюсь отбить, но если ты хочешь
идти в Академию, то я поднимать вопроса не буду.
- Поднимай! Никуда я не хочу уходить из института. Прижился.
- Ну, хорошо! Тогда я сконтактуюсь с ЦК комсомола Украины и через него
попробую получить покровительство ЦК КП(б)У.
На второй день вызвал меня Субботин, сказал, что у него есть право не
считаться с желанием, но ему хочется, чтобы я пошел добровольно и потому он
спрашивает, согласен ли я. Я попросил разрешения обдумать его предложение,
рассчитывая, что тем временем Топчиев выяснит возможность отбиться. Но
Субботину понравилось, что я не дал немедленного ответа. Он это расценил как
серьезность моего отношения к поступлению в армию.
В тот же день мы встретились с Топчевым. И он сказал:
- Обстановка изменилась. Тебя ожидает моя судьба.
- Не понимаю.
- Сейчас поймешь! Меня берут зав. строительным отделом в ЦК КП(б)У. Я
не хотел, чтобы тебя взяли в армию, имея в виду предложить твою кандидатуру
на секретаря парткома. Но когда я обратился за поддержкой в ЦК ЛКСМУ они
прямо взвились. Ни в какую армию, - говорят, - он у нас намечен на зав.
строительным отделом ЦК. За этим его и в ЦК избирали. Так что я теперь
вмешиваться не буду. Пусть сами отбивают. А нам, как видишь, судьба снова
вместе работать. Вот только не знаю, удастся ли институт закончить.
- Знаешь что? Раз уж ты уходишь из института, то я тебе скажу: лучше в
академию, чем недоучкой в аппарат ЦК. Я пойду сейчас к Субботину и дам
согласие.
- Ну что ж, поступай как знаешь. Я тебе мешать не буду...
Я пошел к Субботину и сказал, что хочу в Академию, но меня не отпустят.
- Ну, это в наших силах преодолеть...
- Нет, речь идет не об институте. Здесь меня держать не будут. Не
отпустит ЦК комсомола. - И я рассказал, какие на меня виды.
- И это тоже преодолимо, - сказал он. Потом задумался и после паузы
спросил:
- Сколько тебе надо времени, чтобы собраться для выезда в Ленинград?
- Да хоть сегодня!
- Ну и поезжай! Пусть они попробуют вернуть тебя обратно!
Так я стал слушателем Военно-инженерного факультета Военно-технической
Академии в Ленинграде. И так случайно избежал огромной опасности. Ибо попади
я на столь высокий пост в аппарат ЦК в 1931 году, к 1936-37 годам мог
достичь самого высокого положения в этом аппарате. А это верный арест и
верная смерть, если не от побоев или пули чекистов, то в "Архипелаге ГУЛАГ".
Случайно обошла меня и другая опасность. Субботин, оказывается, ухватился за
меня потому, что рассчитывал как на секретаря комсомола Академии.
Если бы это произошло, стать бы мне штатным политработником и наверное
финал был бы тот же. Но я, прибыв раньше, смог принять участие в перевыборах
парторганов и меня избрали секретарем парторганизации отделения. По
тогдашним правилам, я тем самым выбывал из комсомола. Возвратившись в
Академию примерно через месяц, когда я уже был утвержден секретарем
парторганизации, Субботин очень ругался, но нарушать установленного порядка
не стал. Попало от него и мне, но я сказал, что о его намерениях осведомлен
не был, хотя в действительности Топчиев мне говорил.
Я основательно вошел в жизнь Академии. Стал кадровым военным. Полностью
сбылось гадание цыганки и в отношении меня. Чтобы больше не возвращаться к
этому гаданию, скажу, что летом этого же года оно сбылось и в отношении
третьего участника. Идя ночью в пьяном виде, он споткнулся, упал лицом в
грязную лужу и захлебнулся. Нашли его мертвым только утром. Я узнал об этом
во время своего кратковременного пребывания в Сталинo в 1934 году от его
жены.
Петр Григорьевич Григоренко (1907-1987)
Петро Григоренко. "В подполье можно встретить только крыс..."
Издательство "Детинец", Нью-Йорк, 1981 г., 845 стр.
OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com), 31 марта
2002.
В ПОДПОЛЬЕ МОЖНО ВСТРЕТИТЬ ТОЛЬКО КРЫС...
ЧАСТЬ II. ПОЛЕТ ПРИРУЧЕННОГО СОКОЛА
11. БУДЕМ ВОЕВАТЬ
Итак, я стал военным. Вспоминая впоследствии это превращение, я с
удивлением отмечал, что память не засекла каких-либо особенных переживаний.
Военная форма не была новостью. Мы носили ее в институте во время летних
лагерных сборов, в порядке прохождения высшей вневойсковой подготовки. Даже
квадратики, которые я привинтил к петлицам по прибытии в Академию, получены
в институте, когда нам, успешно закончившим двухгодичный курс вневойсковой
подготовки, присвоили квалификацию командира взвода запаса. Даже и воинскую
присягу принимал я в институте.
Не вызвала заметных переживаний и смена будущей жизненной профессии.
Мне куда труднее было расстаться с мечтой о мостах.
Я уже давно был подготовлен психологически к вступлению в военную
службу. Раннее детство прошло в военные годы, в чаду героики войны. Затем
пришла комсомольская юность. В неполных 15 лет я стал бойцом ЧОН (Частей
Особого Назначения) города Бердянска. О моем отношении к этому акту можно
судить хотя бы по тому, что я до сих пор помню номер первой своей винтовки
(японская 232684). ЧОН, в состав которых входили все коммунисты, комсомольцы
и беспартийные, по тщательному отбору, воспитывались в чрезвычайно
агрессивном духе. Официально, особенно во всеуслышание, говорилось о защите
завоеваний революции, но пели мы: "Кто не с нами, тот наш враг, тот должен
пасть". А в воспитательной работе с чоновцами упор делался на "содействие
мировой революции", на помощь "братьям по классу" в странах капитала. И,
конечно, использовались в этих целях подходящие международные события. Я уже
не помню содержания ультиматума Керзона, а в то время и не понимал его, но
хорошо помню ночные тревоги, проводившиеся партийными комитетами, призывы
"дать по зубам" империалистам, многочисленные демонстрации, на которых мы
орали во всю силу своих легких: "Сдох Керзон, Сдох Керзон, Сдох!" и пели
героические военные песни.
Еще настойчивее разжигался ура-патриотизм во время военного конфликта
на КВЖД. Тоже демонстрации, ночные тревоги, митинги. А затем встреча с
героями войны против "бело-китайских милитаристов". Так же, как перед этим в
отношении Керзона горланили хотя и бессмысленное, но очень поднимавшее наш
дух: "Ой, чина-чина-чина - упала кирпичина, убила Чжан Цзо Лина, заплакал
Чан-Кай Ши". Упор делался на то, что Красная Армия непобедима, а ее враги -
Чжан Цзо Лин, Чан-Кай Ши и другие - ничтожные людишки, которые хотели
поживиться нашим добром. Прославлялось вторжение Красной Армии на чужую
территорию (в Маньчжурию) и захват "построенной русскими" КВЖД -
Китайско-Восточной железной дороги. Уже тогда были прокламированы теории
превентивной войны - защищать интересы страны советов, выходя за пределы ее
границ. Впоследствии эти теории были сформулированы в общепонятной
стратегической задаче, которая долгие годы повторялась во всеуслышание в
виде политического лозунга: "Ответить на удар двойным и тройным ударом!
Воевать только на чужой территории! Воевать малой кровью!"
Вырастая в такой атмосфере, мы, естественно, считали себя солдатами
грядущей войны, а существующую пока что мирную обстановку периодом
подготовки к ней. Все возрастающая пропаганда войны под маской обороны
(путем нападения) и начавшееся в начале 30-х годов интенсивное развертывание
все новых формирований, возбуждали в нас чувство близости войны, ожидания
того, что партия скоро позовет нас "в последний и решительный бой". О том,
что идет интенсивное развертывание, я был осведомлен. Да это и ни для кого
не было секретом.
Введение высшей вневойсковой подготовки также шло в общем фарватере
развертывания. Мы чувствовали себя командирами, которых в любой момент могут
призвать на укомплектование новых формирований. Я попал в число тех, кого
мобилизовали для подготовки пополнения старшего комсостава. И думать было
нечего. Война близка. Надо напрячься и учиться.
Вот так, в течение всех предыдущих лет нас вполне подготовили к
агрессивной войне. И тут уж не наша вина, что агрессию совершили не мы. Мы к
ней были готовы, но руководство оказалось неспособным использовать эту
готовность. Более того, оно разрушило ее разгромом лучших своих военных
кадров.
Надеяться на то, что и нынешние советские руководители не смогут
использовать агрессивный потенциал своей страны, по меньшей мере, наивно. Но
среди западных руководителей встречаются и такие, кто вообще не верит в
агрессивные намерения советских правителей. Таким я посоветовал бы
поприсутствовать, если их, разумеется, допустят, на всесоюзной пионерской
военной игре "Зарница", рукoвoдимой маршалом Советского Союза Баграмяном.
Теперешние советские правители ушли в деле военной подготовки всего
населения, начиная от детей, значительно дальше, чем в мое время. Теперь
существуют обязательные для всего населения занятия по гражданской обороне,
комсомольские военизированные походы по местам боевой славы, комсомольские
военные игры и всесоюзная пионерская игра "Зарница". Но теперь, показав вам,
как мальчишки со свирепыми лицами спрыгивают с танков, с настоящих боевых
танков, и бросаются в атаку, могут с серьезным видом прочитать статью
Уголовного Кодекса, запрещающую пропаганду войны. Блажен, кто верует. Но
пусть знает, что советских людей не пропагандируют, их учат воевать и
приучают делать это не рассуждая. Возможности же развертывания теперь не
идут ни в какое сравнение с 30-ми годами. Ведь чем больше войск, тем больше
можно развернуть формирований 2-й и 3-й очереди. В общем, живите спокойно,
господа демократы. О вас, при случае, позаботятся.
Мы в то время тоже собирались "позаботиться" о "прогнившем
капиталистическом обществе" - "подать руку помощи" "братьям по классу".
Развертывались не только войсковые организмы, но и высшие учебные заведения.
Студенческий набор, с которым прибыл и я в Военно-Техническую Академию
осенью 1931 года почти удвоил ее численный состав. Но это еще не было
развертывание, а лишь подготовка к нему. Уже ранней весной 1932 года
начальник нашего факультета Цалькович сообщил партийному активу о
правительственном решении: расформировать Военно-техническую академию и на
ее базе создать ряд специальных военных академий - Артиллерийскую,
Бронетанковую, Военно-Инженерную, Связи, Электротехническую, Химическую,
которая в целях маскировки была названа Противо-Химической защиты. В основу
каждой такой Академии берутся соответствующий факультет Военно-технической
академии и одно из подходящих по профилю гражданских высших учебных
заведений. Наша Военно-инженерная академия создавалась на базе
Военно-инженерного факультета Военно-технической академии и старейшего
российского высшего инженерно-строительного учебного заведения - ВИСУ
(Высшее Инженерно-Строительное Училище). Разумеется, наша академия должна
была находиться в Москве. Для этого ей передавались в качестве учебной базы
все учебные здания и лаборатории ВИСУ, студенческие общежития и дома
профессорско-преподавательского состава - для размещения слушателей и
постоянного состава, прибывающих из Ленинграда. Намечалось ускоренное
строительство городка стандартных домов на Шоссе Энтузиастов - в районе
прожекторного завода. Профессорско-преподавательский состав и студенты ВИСУ,
за исключением тех, кто по различным причинам были отсеяны и направлены в
другие ВУЗы, призывались на военную службу и получали назначения во вновь
созданную академию.
Вся реорганизационная суета, нашего (ленинградского) состава, коснулась
мало. Факультет в зародышевой форме нес в себе структуру будущей академии.
Он состоял из отделений: командного, оборонительного строительства,
необоронительного строительства, аэродромного строительства, морского
строительства, строительных машин и электротехники. Все эти отделения
развертывались в факультеты и все, кроме командного, с нового учебного года
получали пополнение из числа бывших студентов ВИСУ. Текущий учебный год мы
заканчивали в Ленинграде. Отсюда получили и распределения на лето - на
топографическую практику. Нам выдали также отпускные документы и предписание
прибыть к новому месту службы в Москву - Покровский бульвар 5 - к 1 октября
1932 года.
Реорганизационные дела, в свете последующих событий, спасли меня от
многих возможных бед. Из-за этих дел я не смог поехать в отпуск и не видел
страшный призрак нового голода, надвигавшегося снова на мою родную Борисовку
и на всю округу. Топографическая практика проводилась в районе Парголово -
Юкки под Ленинградом. Затем почти два месяца (июнь-июль) я руководил
завершением строительства "ансамбля" в Могилев-Подольском укрепленном
районе. Девять огневых точек, связанных между собой подземными ходами
("потернами"), будучи во взаимной огневой связи, седлали высокий берег
излучины Днестра и держали под плотным орудийным и пулеметным обстрелом
зеркало реки и противоположный берег на фронте свыше километра. Работой я
был чрезвычайно увлечен - пропадал там весь день, а часто и ночь, засыпая на
короткое время в одном из многочисленных "карманов" потерн.
Я во что бы то ни стало хотел достроить свой ансамбль. А это не просто.
Наиболее характерной приметой фортификационного строительства является
длительная его незавершенность. Хотя и в гражданском строительстве этой
болезни хватает. Выполнят огромный объем работ, останутся лишь мелочи
внутреннего оборудования и их никак доделать не могут. Один начнет, не
закончив, бросит. Пройдет время и надо начинать сначала. А тем временем
припасенные предыдущим исполнителем детали где-то запропастились, а запасных
нет. И снова бросят. Идет и идет время, а оно работает не на улучшение
сделанного руками человека, а на разрушение.
Когда я пришел на "ансамбль", там царила мерзость запустения. Двери не
закрывались, ни один механизм не работал, все позаржавело, обтюрации
(герметизации) не было. И вообще был мертвый железобетон и помещения,
непригодные даже для овощехранилища. Чтобы вдохнуть во все это жизнь, надо
было потрудиться, имея при этом все детали и детальки, необходимые для
работы. А их уже успели поломать, порастерять или засунуть в такие уголки
огромных складов, откуда их не достать без специальной экспедиции. Розыски
или поделка всего этого стали основным содержанием моей работы в предстоящие
два месяца. Два наиболее развитых паренька все время обшаривали склады и
цемас (центральные мастерские), благо, начальник инженеров Укрепрайона,
толстогубый и добродушный еврей Максимов, дал мне право на это. У себя на
"ансамбле" я создал походную кузницу и слесарную мастерскую. В цемасе на
ансамбль работал токарный станок. Когда я в конце июля сдавал работу, все
механизмы работали. Двери и амбразуры были тщательно обтюрированы. Потерны
при ярком электрическом свете сверкали белизной сухих и ровных стен. Все
лестницы и другие металлические части были очищены от ржавчины и покрашены.
Подземная электростанция ансамбля на ходу.
Обходя ансамбль перед сдачей, я приглядывался к каждому пулемету, к
каждому орудию, наводил их на противоположный берег и "видел" свои трассы и
атакующие наши войска, поддерживаемые метким огнем из "ансамбля". Именно
наши атакующие войска "видел" я, а не наступающего противника, которого мы
"косим" своим огнем. Это только наивные люди думают, что в этом главная
задача укрепленных районов. Нет, укрепленные районы строятся для более
надежной подготовки наступления. Они должны надежно прикрыть развертывание
удар
...Закладка в соц.сетях
