Жанр: Мемуары
Мемуары гейши
... в надежде увидеть где-нибудь вдалеке направляющийся в
город поезд, но вдруг поняла, что мы едем вовсе не к дому господина Танака.
Повозка подъехала к железнодорожным путям на окраине города и остановилась. В
окружении мешков и корзин толпился народ. В толпе я заметила Госпожу
Беспокойство рядом с очень стройным человеком в кимоно, с мягкими и черными, как
кошачья шерсть, волосами. В руке он держал сумку с одеждой и заметно выделялся
среди рыбаков и фермеров с корзинами. Госпожа Беспокойство что-то сказала ему, и
он стал присматриваться к нам, а я вдруг поняла, что боюсь его.
Господин Танака представил нас этому человеку, назвав его Бэкку. Господин Бэкку
молча пристально посмотрел на меня и с некоторым недоумением, как мне
показалось, на Сацу.
Господин Танака сказал ему:
- Я взял с собой Суджи из Йоридо. Может, ты хочешь, чтобы он поехал с вами? Он
знает девочек, а я спокойно могу отпустить его на пару дней.
- Нет-нет, - отмахнулся господин Бэкку.
Я, конечно, не ожидала такого поворота событий и попыталась спросить, куда мы
едем. Но, казалось, никто не хотел меня слушать, поэтому я задала этот же вопрос
себе. Я решила, что господина Танака не удовлетворили слова, сказанные о нас
Госпожой Беспокойство, и он решил отправить нас с этим до смешного узким
человеком прояснить нашу судьбу, после чего мы опять вернемся к нему.
Пока я мысленно старалась успокоить себя, Госпожа Беспокойство с приятной
улыбкой повела нас с Сацу вперед по грязной платформе. Когда мы оказались на
таком расстоянии от других, что нас нельзя было услышать, улыбка исчезла с ее
лица, и она сказала:
- Теперь послушайте меня. Вы обе гадкие девчонки! - Она оглянулась, убедилась,
что никто нас не видит, и влепила нам обеим подзатыльники. Я вскрикнула, скорее
от неожиданности, чем от боли. - Если вы меня подведете, - продолжала она, - я
заставлю вас за все заплатить. Господин Бэкку очень строг, вы должны слушаться
его во всем. Если он прикажет вам заползти под сиденья в вагоне, вы
беспрекословно выполните даже это. Понятно?
По выражению лица Госпожи Беспокойство я поняла, что должна ей ответить, иначе
она опять меня ударит, но от испугa потеряла дар речи. Как я и предполагала, она
протянула руку и принялась так больно щипать меня за шею, что мне показалось,
будто я попала в трубу с некими существами, кусающими меня куда попало. Я не
выдержала и захныкала. Спустя какое-то время подошел господин Танака.
- Что происходит? - спросил он. - Если вы хотите еще что-то сказать этим
девочкам, делайте это в моем присутствии. У вас нет оснований так обращаться с
ними.
- Я могу еще очень много им сказать, но поезд уже подъезжает, - ответила Госпожа
Беспокойство.
И действительно, из-за поворота появился поезд.
Господин Танака отвел нас на платформу, где засуетившиеся люди принялись
собирать свои вещи. Вскоре подъехал поезд и остановился перед нами. Господин
Бэкку в своем жестком кимоно вклинился между Сацу и мной и ввел нас под локти в
вагон. Я услышала, как господин Танака что-то сказал нам напоследок, но была так
расстроена, что не расслышала его напутствия. Может, это было:
Мата по! - "Мы снова встретимся!"
Или:
Матте йо! - "Ждите!"
Или даже:
Ма деио! - "Что ж, езжайте!"
Когда я выглянула из окна, господин Танака уже направлялся к своей повозке, а
Госпожа Беспокойство вытирала руки о кимоно.
Через минуту я услышала голос сестры:
- Чио-сан! - Я закрыла лицо руками, готовая, если бы это было возможно, от боли
провалиться сквозь землю. Сестра могла уже больше ничего не говорить, достаточно
было того, как она произнесла мое имя. - Ты не знаешь, куда мы едем?
Мне показалось, ее устроил бы однозначный ответ: "да" или "нет". Возможно, ей
было не важно, куда мы едем, но я все равно этого не знала. Я попыталась
спросить об этом тонкого человека по имени Бэкку, но ответа не дождалась. Он
продолжал смотреть на Сацу, как будто ничего подобного раньше не встречал. И в
конце концов с отвращением проговорил:
- Рыба! Какое же зловоние вы обе распространяете!
Он достал из своей сумки гребень и начал причесывать Сацу, причем очень грубо,
явно причиняя ей боль. Сацу заплакала. Если бы он сделал больно мне, было бы
гораздо легче, чем смотреть на ее страдания и осознавать свою вину в
происходящем. Старая крестьянка протянула Сацу морковку и спросила ее, куда она
едет.
- В Киото, - ответил за нее господин Бэкку.
Мне стало так нехорошо от его ответа, что я не смогла заставить себя посмотреть
Сацу в глаза. Даже город Сензуру казался нам далеким местом. Что уж говорить о
Киото. Для меня это звучало так же, как Гонконг или Нью-Йорк, о котором я
однажды слышала от доктора Миура.
Мы ехали на поезде много часов, и за все это время у нас во рту не было ни
крошки. Поэтому, естественно, я сразу заметила, как господин Бэкку достал из
сумки пакет с рисовыми шариками, посыпанными кунжутом. Когда он взял рисовый
шарик костлявыми пальцами и вдавил его в свой подлый маленький ротик, не
поднимая на меня глаз, я почувствовала - еще одну подобную пытку мне уже не
вынести.
Мы вышли из поезда на станции в большом городе, принятом мной за Киото. Но
вскоре подошел другой поезд, мы пересели, и уже он повез нас в Киото. В нем
оказалось гораздо больше народа, чем в первом, и мы всю дорогу стояли. Когда мы
уже ближе к вечеру приехали в Киото, я чувствовала себя так, как может
чувствовать себя скала, на которую целый день обрушивался водопад.
Пока поезд приближался к Киото, мне удалось немного рассмотреть город. Позже я
увидела гигантские дома, крыши которых были вровень с расположенными вдалеке
вершинами гор. До тех пор я и не догадывалась о существовании таких огромных
городов. И по сей день, смотря на город из вагона поезда, я вспоминаю ощущение
опустошенности и страха, испытанное мною в день, когда я впервые покинула свой
дом.
Господин Бэкку вел нас под локти, будто мы были парой ведер, которые он нес от
колодца. Может, он боялся, что я убегу, если он хоть на минуту меня отпустит, но
я бы ни за что не убежала. Независимо от того, куда он нас вел, мне страшно было
бы оказаться одной среди этих гигантских улиц и зданий, столь же чуждых мне, как
дно океана.
Тогда, в 1930 году, в Киото работало множество рикш. Они рядами выстраивались
перед станцией. Мы сели в повозку рикши по обе стороны от господина Бэкку,
оказавшегося даже более костлявым, чем я ожидала. Он сказал рикше:
- Томинаго-чо, в Джионе.
Возница молча поехал. Когда мы проехали пару кварталов, я набралась смелости и
спросила господина Бэкку:
- Не скажете ли вы, куда мы все-таки едем?
Казалось, он не собирается отвечать, но все-таки сказал:
- В ваш новый дом.
При этих словах мои глаза наполнились слезами, а Сацу захныкала. Я уже готова
была сама расплакаться, как вдруг господин Бэкку ударил Сацу, и она глубоко
вздохнула. Я закусила губу и сдержалась.
Вскоре мы свернули на проспект, показавшийся мне шире, чем весь Йоридо. Я с
трудом видела другую сторону проспекта из-за множества людей, велосипедов,
повозок и машин. Конечно, мне приходилось раньше видеть машины на фотографиях,
но помню, удивилась тому, какими жестокими они мне показались, как будто их
сделали не для того, чтобы служить людям, а чтобы причинять им боль.
Мне становилось тревожнее, по мере того, как наступал вечер, но я больше никогда
в своей жизни не испытывала такого потрясения, как тогда, впервые оказавшись под
огнями города. Я ведь не видела электричества, за исключением разве вечера,
когда мы ужинали в доме господина Танака. Здесь же окна светились во всех домах
снизу доверху.
Затем, на другой улице, я увидела Театр Минамиза с такой грандиозной черепичной
крышей, что приняла его за дворец.
Спустя какое-то время рикша свернул на аллею, вдоль которой стояли деревянные
дома, образующие как бы один бесконечный фасад. Почему-то при виде этих зданий я
опять почувствовала себя потерянной. По улице куда-то спешили женщины в кимоно,
казавшиеся мне верхом элегантности, хотя позже я узнала, что большинство из них
- мужчины.
Наконец мы остановились перед входом в один из домов, господин Бэкку вышел и
велел выйти мне. Потом случилось худшее из всего, что могло случиться. Когда
Сацу тоже попыталась выйти, господин Бэкку повернулся и втолкнул ее обратно.
Сиди! - сказал он ей. - Ты поедешь в другое место.
Я посмотрела на Сацу, а она на меня. Наверное, впервые за все время мы поняли
чувства друг друга. Но это продолжалось лишь какое-то мгновение, а потом я
заревела так, что уже не видела ничего вокруг.
Господин Бэкку буквально волоком втащил меня внутрь дома и поставил на ноги. На
лестнице стояла удивительно красивая женщина в роскошном кимоно. Я вспомнила,
как поразило меня кимоно на гейше из Сензуру, родного города господина Танака.
Но это кимоно было несравненно изысканнее: нежно-голубое, с тонким вьющимся
серебристым рисунком, напоминающим струи воды. В воде плавала серебристая
форель, а в том месте, где ее касались нежно-зеленые листья, поверхность воды
пронизывали золотые нити. Я не сомневалась, что кимоно сшито из чистого шелка,
шелковым был и пояс, расшитый бледно-желтыми и бледно-зелеными нитями. Необычной
оказалась не только одежда. Ее лицо, обильно покрытое белилами, напоминало
облака, освещенные солнцем. Волосы, уложенные в пучок, блестели так, словно были
покрыты лаком. Их украшали янтарные гребни и тонкие свисающие серебряные нити,
поблескивавшие при малейшем движении.
Так произошло мое первое знакомство с Хацумомо - в то время одной из самых
известных гейш в районе Джион, хотя тогда, конечно, я этого не знала. Она была
невысокого роста, край ее прически едва доходил до плеча господина Бэкку. Меня
так поразила ее внешность, что я совершенно забыла о манерах и уставилась на
нее. Она усмехнулась, правда, как-то не по-доброму, и сказала:
- Господин Бэкку, вы не могли бы убрать этот мусор? Мне нужно пройти.
На ее пути не было никакого мусора, она имела в виду меня.
- Здесь достаточно места, чтобы пройти, - ответил ей господин Бэкку.
Неожиданно за ее спиной возникла немолодая женщина, высокая и узловатая, как
бамбуковый шест.
- Я не знаю, как тебя вообще терпят, Хацумомо-сан, - сказала женщина.
Но тем не менее она жестом велела господину Бэкку вывести меня опять на улицу,
что он и сделал. Ужасной походкой - одно бедро у нее сильно выдавалось в сторону
- женщина подошла к крошечному ящику, висевшему на стене, и достала предмет,
похожий на кусок кремня, каким рыбаки обычно точат свои ножи. Она встала за
спиной Хацумомо и ударила кремнем по камню. Возникшие от удара искры почти
коснулись спины Хацумомо. Тогда я не поняла происходящего, но, оказывается,
гейши еще более суеверны, чем рыбаки. Гейша никогда не уйдет вечером на встречу
до тех пор, пока кто-нибудь на удачу не высечет кремнем искру у нее за спиной.
Хацумомо вышла, причем такими мелкими шажками, что казалось, она скользит по
поверхности пола. Я не приняла ее за гейшу, ибо она столь разительно отличалась
от той единственной виденной мною в Сензуру гейши. Я решила, что она, скорее
всего, актриса. Мы все наблюдали за тем, как она уплыла, после чего господин
Бэкку передал меня пожилой женщине, а сам вернулся обратно, сел рядом с моей
сестрой, и повозка рикши тронулась. Заливаясь слезами, я упала в проходе и уже
не видела, как они уехали.
Пожилая женщина, явно пожалев меня, дала мне выплакаться. Затем она подняла меня
с колен, достала из рукава своего серого кимоно платок и вытерла мне слезы.
- Ну хватит, хватит. Не стоит так переживать. Никто не собирается съесть тебя за
ужином.
Она говорила с каким-то особым акцентом, таким же, как у господина Бэкку и
Хацумомо. Он так отличался от того японского языка, на котором говорили в нашей
деревне, что я сначала с трудом ее понимала. Но в любом случае ее слова
оказались самыми добрыми из всех сказанных мне за сегодняшний день, поэтому я
делала все, что она требовала. Она велела называть ее Анти. Потом пристально
посмотрела на меня, лицо ее при этом вытянулось, и произнесла низким голосом:
- Боже! Какие потрясающие глаза! Ты очень красивая девочка, правда же? Мама
останется очень довольна.
Я решила, что мама этой женщины очень старая, потому что среди ее седых волос,
собранных сзади в пучок, лишь кое-где виднелись тонкие черные полоски.
Анти вывела меня за дверь, и я очутилась в довольно грязном коридоре,
соединяющем две постройки. Одна из них была маленьким жилищем вроде моего дома в
Йоридо - две комнаты с земляным полом. Оказалось, это дом для прислуги. Другая
была небольшая, но добротная. Коридор находился под открытым небом, поэтому я
решила, особенно когда увидела поодаль еще два сооружения, что нахожусь скорее в
миниатюрной деревне, нежели в доме. Это, как я позже узнала, типичная планировка
для района Киото, где находились эти постройки. Сооружения во дворе оказались
туалетом и складом. Площадь собственно жилых помещений была даже меньше, чем в
доме господина Танака, и здесь размещались восемь человек, вернее, девять с моим
приездом.
Рассмотрев все здания, я отметила, что главное из них - самое красивое. В Йоридо
деревянные постройки серого, а не коричневого цвета, при этом еще и изъедены
соленым воздухом. Здесь же деревянные стены и балки мерцали желтоватым светом от
электрических лампочек. В главный зал вела раздвижная дверь с бумажными жалюзи.
Одна из створок оказалась приоткрытой, и я смогла заметить кабинет с буддийским
алтарем. В эти элегантные комнаты допускались только члены семьи, а Хацумомо,
как я вскоре поняла, членом семьи не была.
Я стояла в коридоре и пыталась понять, что из себя представляет место, куда меня
привезли. Почему-то мне уже в который раз за последнее время стало очень
страшно. Анти ушла на кухню и разговаривала с кем-то хриплым голосом. В коридор
вышла девочка примерно моих лет. Девочка несла тяжелое деревянное ведро, до
краев наполненное водой, то и дело выплескивавшейся через край на грязный пол. У
нее была узкая кость, но лицо идеально круглое, и девочка напоминала тыкву,
насаженную на трость. Она так старательно несла ведро, высовывая кончик языка,
как будто из тыквы торчал стебель. Как я потом узнала, язык она высовывала
всегда: когда готовила суп или высыпала рис в кастрюлю, даже когда завязывала
узел на платье. И ее лицо действительно было таким полным и нежным, что
высунутый язык очень напоминал стебель тыквы. Позже я дала ей прозвище "Тыква",
и это имя быстро за ней закрепилось, и даже в ее бытность гейшей в Джионе ее
называли так клиенты.
Девочка поставила ведро, спрятала язык и, убирая прядь волос за ухо, оглядела
меня с ног до головы. Я думала, она скажет что-нибудь, но она продолжала молча
рассматривать меня, причем так, будто решала, укусить ей меня или нет.
Действительно, она казалась голодной. В конце концов, Тыква наклонилась ко мне и
прошептала:
- Откуда ты вообще такая взялась?
Я понимала, ей ничего не скажет название Йоридо, ведь у нее такой же странный
акцент, как и у всех вокруг. Я была уверена, она не знает названия моей деревни.
Поэтому сказала, что только приехала.
- Я не надеялась увидеть здесь свою ровесницу, - сказала она мне. - А что у тебя
с глазами?
В это время из кухни вернулась Анти, прогнала Тыкву, взяла ведро, мою одежду и
повела меня во внутренний двор, покрытый столетним мхом. К складу вели каменные
плиты. Во дворе, из-за туалетов, располагавшихся вдоль одной из сторон, стоял
ужасный запах. Анти велела мне раздеться. Я вспомнила Госпожу Беспокойство и
испугалась, как бы она не начала делать со мной нечто подобное, но она лишь
облила меня водой, потерла мочалкой и выдала мне довольно простое
хлопчатобумажное платье, но все же куда более нарядное, чем те, что мне
доводилось носить до сих пор.
Старая повариха и несколько слуг спустились в коридор посмотреть на меня. Но
Анти прогнала их со словами, что у них еще будет достаточно времени для этого.
- Теперь послушай меня, моя девочка, - сказала Анти, когда мы остались одни. - Я
даже не хочу знать, как тебя зовут. До тебя здесь жила еще одна девочка, которая
не понравилась Маме. Она прожила у нас всего месяц. Я слишком стара, чтобы
постоянно запоминать новые имена. Пусть уж они сперва примут окончательное
решение.
- Что же будет, если они не захотят меня оставить? - спросила я.
- Для тебя будет лучше, если они тебя оставят.
- Могу я вас спросить, что это за место?
- Это окейя, - ответила она, - место, где живут гейши. Если ты будешь усердно
трудиться, то вырастешь и сама станешь гейшей. Но ты должна всегда слушаться
меня. Сейчас Мама и Грэнни спустятся сюда по лестнице. Они хотят посмотреть на
тебя. Было бы хорошо, чтобы им понравилось то, что они увидят. Ты должна
поклониться как можно ниже и стараться не смотреть им в глаза. Старшая из них,
та, которую мы зовем Грэнни, в своей жизни вообще никого не любила, поэтому не
переживай по поводу ее высказываний. Если же она задаст какой-нибудь вопрос, ни
в коем случае не отвечай на него, я сама отвечу за тебя. А Маме нужно во что бы
то ни стало понравиться. Она не такая злобная, как Грэнни, но печется только об
одном...
Мне так и не довелось узнать, о чем именно печется Мама, потому что сперва я
услышала шум у входа, а вскоре увидела двух женщин, входящих в зал. Я не
осмелилась смотреть прямо на них и краем глаза заметила лишь два шелковых
свертка, прошелестевших от двери и присевших почти напротив меня.
- Умеко-сан! - прокричала Анти имя повара. - Принеси Грэнни чай.
- Я не хочу чаю, - послышался сердитый голос.
- Грэнни,- прозвучал голос, скорее всего принадлежавший Маме,- тебе совсем не
обязательно его пить. Анти просто хочет оказать тебе внимание.
- А это новая девочка, Мама, - сказала Анти и слегка подтолкнула меня, чтобы я
поклонилась.
Я упала на колени и поклонилась так низко, что почувствовала затхлый запах
фундамента. Потом я опять услышала голос Мамы:
- Подойди поближе. Я хочу посмотреть на тебя.
Я была уверена, она скажет мне что-нибудь еще, после того как я подойду к ней,
но она достала трубку, затем из кармашка на рукаве кимоно вытащила шелковый
мешочек, а из него извлекла большую щепоть табака. Она положила табак в трубку,
а трубку сунула в рот и прикурила от спички, которую достала из маленькой
металлической коробочки, и только после этого впервые пристально посмотрела на
меня, попыхивая трубкой. Старуха за ее спиной тяжело вздыхала. Было невозможно
смотреть Маме в глаза, ибо от ее лица шел дым, напоминающий пар, выходящий из
расщелины в земле. Мои глаза тем временем стали жить своей жизнью. Чем больше я
смотрела на Маму, тем больше удивлялась. Ее желтое кимоно было расписано
зелеными и оранжевыми лилиями и сшито из шелка, нежного и тонкого, как паутина.
Красно-коричневый пояс из ткани той же фактуры, но более массивный, украшали
золотые нити. Чем дольше я смотрела на одежду Мамы, тем больше вопросов
возникало у меня в голове: что происходит с моей сестрой? С моим отцом и
матерью? Что будет со мной? Каждая деталь роскошного кимоно этой женщины
отвлекала меня от происходящего. Но потом меня ожидало потрясение: над
воротником элегантного кимоно возвышалось до такой степени не соответствующее
ему лицо, как если бы я разглядывала тело кошки, а в конце неожиданно обнаружила
у нее голову бульдога. Она выглядела просто ужасно, при этом была настолько
моложе Анти, что я никак этого не ожидала. Мама оказалась младшей сестрой Анти,
правда, они родились не в одной семье, как мы с Сацу, а просто Грэнни их обеих
удочерила.
Увиденное так поразило меня, так много мыслей пронеслось в моей голове, что я
сделала практически все, от чего меня предостерегала Анти. Я посмотрела Маме
прямо в глаза. При этом она вынула трубку и долго сидела с открытым ртом. И хотя
я знала, что просто обязана отвести взгляд, но продолжала пялиться на ее глаза,
показавшиеся мне совершенно необычными. Белки были не белыми и чистыми, а с
ужасным желтым налетом, и этот цвет вызвал у меня ассоциации с туалетом, в
который кто-то помочился. Веки были увлажнены, а кожа вокруг них обвисла. Я
опустила глаза и наткнулась на ее все еще открытый рот.
Краски на ее лице перемешались: красные, цвета мяса, края век, а десны и язык -
серые. Причиной этому была особая диета, которой Мама вынужденно придерживалась
последние несколько лет, но, глядя на нее, я не могла отделаться от чувства, что
передо мной дерево, сбрасывающее свои листья. И мне захотелось отступить на шаг
назад, глубоко вдохнуть или как-то еще освободиться от своих чувств. В это время
Мама произнесла своим скрежещущим голосом:
- Что ты рассматриваешь?
- Извините, госпожа. Я рассматриваю ваше кимоно. Мне кажется, я раньше не видела
ничего столь же прекрасного.
Должно быть, я ответила правильно, если в такой ситуации это вообще возможно,
потому что она издала звуки, напоминающие смех, хотя они и прозвучали скорее как
кашель.
- Тебе понравилось кимоно? - спросила она, продолжая то ли кашлять, то ли
смеяться. - Ты хоть представляешь, сколько оно стоит?
- Нет, госпожа.
- По крайней мере больше, чем ты, это точно.
В этот момент появилась служанка с чаем. Пока накрывали стол, мне удалось
бросить взгляд на Грэнни. Если Мама была полной, с короткими пальцами и толстой
шеей, то Грэнни - старой и сморщенной, приблизительно возраста моего отца, но
выглядевшей так, словно она иссушала себя медитацией. Ее волосы напомнили мне
спутанные шелковые нити, потому что сквозь них виднелась кожа, покрытая
чередующимися заплатками коричневатого и красноватого цвета. Хотя сейчас она и
не сердилась, у нее был хмурый вид.
Прежде чем заговорить, она сделала глубокий вдох, выдохнула воздух и
пробормотала:
- Разве я не сказала, что не хочу никакого чая?
Она опять вздохнула, покачала головой и обратилась ко мне:
- Сколько тебе лет, малышка?
- Она года Обезьяны, - ответила за меня Анти.
- Глупое создание - обезьяна, - произнесла Грэнни.
- Девять лет, - сказала Мама. - Анти, что ты о ней думаешь?
Анти встала напротив меня, приподняла мою голову, и посмотрела мне в лицо.
- В ней много воды.
- Красивые глаза, - сказала Мама. - Ты видела, Грэнни?
- Мне кажется, она глупа, - сказала Грэнни. - Хватит нам обезьян.
- Я уверена, ты права, - согласилась с ней Анти, - возможно, она именно такая,
какой ты ее считаешь. Но мне она кажется очень умной девочкой, а главное,
умеющей приспосабливаться, это можно понять, посмотрев на форму ее ушей.
- С таким количеством воды в ее натуре, - сказала Мама, - она, вероятно, сможет
почувствовать огонь прежде, чем он начнется. Это было бы здорово, правда же,
Грэнни? Нам не придется беспокоиться о том, что в один прекрасный день наш
гардероб сгорит вместе со всеми хранящимися в нем кимоно.
Грэнни, оказывается, больше всего в жизни боялась пожара.
- Несмотря ни на что, она довольно мила, правда же? - спросила Мама.
- В Джионе очень много милых девочек, - сказала Грэнни. - Нам же нужна не просто
приятная, а умная девочка. Хацумомо, например, чудо как хороша, но посмотри, как
она глупа.
После этого Грэнни встала, и Анти проводила ее из комнаты. Я слышала, как
входная дверь сперва открылась, а затем закрылась, и вскоре Анти вернулась в
комнату.
- У тебя есть вши? - спросила Мама.
- Нет, - ответила я.
- Тебе следует научиться говорить более вежливо. Анти, постриги ее, пожалуйста,
на всякий случай.
Анти позвала служанку и попросила ее принести ножницы.
- Итак, малышка, - обратилась Мама ко мне, - ты сейчас в Киото и либо научишься
себя вести, либо будешь бита. Избивает здесь обычно Грэнни, поэтому тебе будет
несладко. Мой тебе совет: работай очень прилежно и никогда не покидай окейю без
разрешения. Делай, как я говорю, не доставляй лишних хлопот, и ты начнешь
обучаться искусству гейши через два или три месяца. Тебя сюда взяли не в
услужение. Я не стану тебя держать, если все сведется именно к этому.
Мама набила трубку и пристально посмотрела на меня. Я не осмелилась сдвинуться с
места до тех пор, пока она не разрешила мне уйти. Я подумала о своей сестре,
наверное, тоже сейчас стоящей перед какой-нибудь суровой женщиной где-нибудь в
другом доме в этом ужасном городе. И я вдруг представила свою бедную больную
маму, с трудом приподнимающуюся на локте, чтобы посмотреть, где же мы. Мне не
хотелось предстать перед Мамой плачущей, но слезы заполнили мои глаза прежде,
чем я смогла подумать, как их остановить. Желтое кимоно Мамы становилось все
нежнее и нежнее, пока не стало мерцающим. Она выпустила дым из трубки и тотчас
же исчезла.
Глава 4
Первые дни пребывания в этом странном месте мне казалось, что лучше потерять
руки и ноги, чем семью и дом. Я уже не сомневалась - так, как я жила прежде, мне
уже никогда не придется жить. Я думала только о том, насколько я несчастна, и,
конечно, меня очень волновало, увижу ли я снова Сацу. Я лишилась отца и матери и
даже привычной одежды... И то, что я все же выжила, казалось удивительным.
Помню, однажды, оттирая котлы для варки риса, я до такой степени потеряла
ощущение реальности происходящего, что, прервав работу, в течение какого-то
времени разглядывала свои руки, пытаясь убедиться в том, что именно я оттирала
котел в это время и в этом месте.
Мама обещала, что если я буду прилежно трудиться и хорошо себя вести, то через
несколько месяцев смогу приступить к учебе. Как я узнала от Тыквы, начало
занятий означает ежедневное хождение в школу, расположенную в другом конце
Джиона, и постижение там искусства музыки, танца и чайной церемонии. Все девочки
- будущие гейши - брали уроки в одной и той же школе. Поэтому я надеялась
обязательно встретить там Сацу и к концу первой недели настроилась вести себя
как послушная корова, которую ведут на веревке, в надежде, что в конце концов
Мама выполнит свое обещание.
Большей частью мне поручалась довольно простая работа. Я убирала в комнатах,
подметала грязный коридор и так далее. Иногда меня посылали в аптеку за мазью от
чесотки, порой
...Закладка в соц.сетях
