Жизнь в наше время.

Гэлбрейт Дж.К.
Жизнь в наше время.
воспоминания.
пер. с англ.
М., 1986.
406 с.Предисловие.
Над озерами.
Откровение.
Антракт.
ГЕРМАНИЯ, 1945-й.
СНОВА В ГАРВАРДЕ.
СНОВА СТИВЕНСОН.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕПАРТАМЕНТ, ДЖАВАХАРЛАЛ НЕРУ И ИНДИЯ.
ТАКТИКА ОСТОРОЖНОГО НЕСОГЛАСИЯ.
ПРЕДИСЛОВИЕ
С автором этой книги я познакомился в сентябре
1967 года. Будучи в Гарварде, я получил от него при
глашение отужинать и побеседовать в его большом двух'
этажном доме на тихой улочке в нескольких шагах от
шумной и многолюдной Гарвард-сквер. В то время наи
более известная книга Гэлбрейта "Новое индустриальное
общество" только что вышла из печати, но ее основные
положения были известны из лекций, с которыми автор
выступил по Би-би-си. Я написал по этому поводу по
дробную статью для еженедельника "За рубежом", где,
помимо изложения и аиалияа, было много критики. При
дя в дом к Гэлбрейту, я сказал, что, прежде чем пользо
ваться его гостеприимством, хотел бы сообщить, что я
написал о его лекциях. Мы тут же присели на диванах
в его огромной гостиной, и я с листа перевел ему свою
статью, не щадя самолюбие хозяина и не смягчая силь
ных выражений.
Гэлбрейт слушал внимательно и ни разу не прервал.
Когда я закончил, он сказал, немного подумав: "Разуме'
ется, Вы не ждете, что я с ходу приму все Ваши аргу-'
менты. Скажу прямо: со многим я не согласен. В чем-то
Вы, бесспорно, правы. Я, конечно, хуже Вас знаю работы
Ленина, но Ваше замечание о том, что некоторые из моих
так называемых открытий были впервые сделаны им, ме
ня потрясло. Я надеюсь, возможно с Вашей помощью,
найти соответствующие места в произведениях Ленина,
Но главное не в этом. Главное в том, что вся Ваша статья
выдержана в духе строго научной полемики и Вы ни ра
зу не переходите ее границы".
С этими словами он поднялся, подошел к одной из
полок и взял в руки средней толщины журнал. "Вот, -'
сказал он, - почитайте, что обо мне пишут некоторые
мои коллеги-американские экономисты. Поглядите, это
займет не много времени".*
Более злобные и, прямо скажем, несправедливые сен
тенции мне давно не приходилось читать. Это был типич
ный пример того, что у нас называют "заушательской
критикой". Больше всего меня поразило то, что ярость
рецеезента была направлена не против классового про
тивника, а против человека, который стоял на принци
пиальных позициях защиты капиталистического строя.
Под статьей стояла подпись профессора Массачусетского
технологического института, адного из столпов теории
экономического роста. Кончив читать, я отложил в сто
рону журнал и взглянул на хозяина. Гэлбрейт понял, ка
кова моя реакция, она не была для него неожиданной.
Он был мрачен.
"Как видите,-сказал он, - Вы можете совершенно
спокойно и с чистой совестью пользоваться моим госте
приимством. Пойдемте-ка ужинать".

Эта встреча положила начало продолжительному зна
комству. В числе других мне пришлось писать предисло
вие к советскому изданию "Нового индустриального об
щества", вышедшего в издательстве "Прогресс" в 1969 го
ду. Это была его первая книга, переведенная на русский
язык. Работая в США в 1974-1980 годах, я часто встре
чался с Гэлбрейтом, который был активным сторонником
политики разрядки, видным деятелем американского Ко
митета за согласие между Востоками Западом. Вместе е
супругой Китти он не раз бывал в Советском Союзе,
В их высказываниях о нашей стране было всегда много
теплых слов. Даже критикуя и выражая несогласие, они
старались быть объективными. '
В новой книге, которая целиком посвящена личным
воспоминаниям, об этом, более позднем периоде, Гэлбрейт
пишет мало. Со свойственным ему юмором автор предо
стерегает читателя от излишнего доверия к тем, кому
минуло 60 лет. Что же, пусть детали этой деятельности
кажутся . Гэлбрейту не столь существенными, чтобы на
вих подробно останавливаться. Но важно то, что в дот
**рудные годы он оставался верным политическому кредо,
сформулированному в конце мемуаров - мир, разрядка,
разоружение. "Если мы не добьемся прекращения гонки
ядерных вооружений, то все другие проблемы, которые
мы обсуждаем сейчас, не будут иметь значения. Не бу
дет вопроса о гражданских правах, ибо не останется нико
го, кто мог бы ими пользоваться. Не будет проблемы
упадка городов, ибо города исчезнут. Можно не согла
шаться друг с другом по другим проблемам... Но давайте
согласимся по поводу того, что мы скажем нашим со-=
гражданам, нашим союзникам, всем людям о нашей готовности
действовать, чтобы положить конец ядерному
безумию, нависшему, словно туча, над всем человечеством"
(с. 405).
Днюй Копнет Гэлбрейт прожил длинную и на редкость
разнообразную жизнь. Выходец из древней шотландской
семьи, эмигрировавшей в XVIII веке за океан, уроженец
Канады, ставшей для его ближайших предков второй ро
диной, он в ранней молодости отправился на учебу в
США, где остался работать и со временем стал американ
ским гражданином. Получив преимущественно сельско
хозяйственное образование, он впоследствии несколько
десятилетий преподавал общий курс экономики в одном
из ведущих университетов США. Не успев развернуться
как преподаватель, он в годы рузвельтовского "нового
курса" был привлечен на работу в Вашингтон, где уча
ствовал в деятельности ряда экономических ведомств и
еще сравнительно молодым человеком в годы второй ми
ровой войны возглавил федеральное Бюро по контролю
над ценами. Затем несколько лет работы в журнале и
возоращение к преподаванию, прерывавшемуся то актив
ной деятельностью в высших эшелонах демократической
партии, то дипломатической работой - одно время он воз-*
главлял посольство США в Индии.
Трудно назвать другого американского экономиста -
из числа ведущих, - который мог бы похвастаться участим
ем в столь разнообразных событиях. Но где бы он ни ра
ботал, Кеннет Гэлбрейт (его с детства называли чаще по
второму, ады по первому имени) оставался прежде всего
экономистом. Наибольшую известность он приобрел имен
но как автор ряда книг о различных сторонах экономики
современного капитализма. Его книги отличаются от мно
гих других сочинений буржуазных экономистов не только
живостью изложения (автор обладает на редкость легким
пером), но и б6льшим реализмом в оценке строя, основы
которого он всецело отстаивает, хотя временами весьма
критически относится к различным его проявлениям.
Не уяснив общих акономических воззрений Гэлбрейта
и их эволюцию, нельзя понять и его деятельности как
либерального реформатора во внутренней политике США
и сторонника более трезвой и уравновешенной линии во
внешней политике.

Это тем более важно из-за характера самих мемуаров
Гэлбрейта. Порой они написаны как бы нарочито бегло,
фрагментарно, кинематографично. Предполагается, что
читатель заведомо знаком и с персонажами, и с сюжмом,
и даже с сопутствующими обстоятельствами. Автор
не утруждает себя более обстоятельной разработкой темы
и последовательным описанием того, как все было. Со
здается впечатление, что его подчас больше интересует
не столько То, что говорили и делали другие, сколько
личные переживания по тому или другому поводу. Да и
отбор того, что автору кажется интересным и заниматель
ным, далеко не всегда является бесспорным. Иначе го
воря, в этом лабиринте зарисовок ариаднова пить коммен
татора может оказаться отнюдь не бесполезной.
I" It! На
Характеристика экономических воззрений Гэлбрсйта
облегчается тем, что в переводе на русский язык изданы
две из его наиболее значительных работ - "Новое ин
дустриальное общество" и "Экономические теории и Цели
общества" ' В предисловиях к этим изданиям читатель
найдет подробный анализ не только идей, которые в них
развиваются, но общего теоретического багажа автора.
Истоки воззрений Гэлбрейта коренятся в писаниях
двух других видных представителей буржуазной эконо
мической мысли начала XX века - американца Торстсйна
Веблена* и англичанина Джона Мейнарда КейнсаR.
От Веблена Гэлбрейт унаследовал прежде всего социоло
гический подход, то есть значительное внимание, уделяе
мое социальной и организационной структуре экономики,
и отказ от характерного для многих буря*уазных эконо
мистов формального анализа внешнего механизма взаи
мосвязей производства и обращения. Во-вторых, Гэлбрейт
воспринял вебленовскую критику праздных классов и
слоев капиталистического общества. По своей классовой
природе теории Веблена были выражением протеста мел
ких капиталистических предпринимателей, приверженных
свободной конкуренции, но задавленных всевластием мо
нополий.
С Кейнсом Гэлбрейта роднит прежде всего то, что тот
' Гадбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М., 1969;
его же. Экономические теории и цели общества. М., 1976.
' См.: Веблеи Т. Теория праздного класса. М., 1984.
* См.: Койне Дж. М. Общая теория эанятости, процента и
денег. М., 1978. - Здесь и далее примечания, отмеченные цифрами,
сделаны редактором и переводчиком; примечания, отмеченные
авейдочкой, сделаны автором.
посягнул на господствовавшую до того в буржуазной тео"
рии "классическую" школу, которую Маркс, отличая ее
от Смита и Рикардо, называл "вульгарной". К началу
ЗО-х годов, когда Гэлбрейт обучался в американских упицерситетах,
эта школа считала своим высшим вырад1еыием
"Принципы политической экономии" Альфреда Мар
шалла ', знание которых от студентов требовали, что на
зывается, назубок. Но молодой Гэлбрейт быстро заметил
главный недостаток этой теории - ее несоответствие ре
альной действительности. "Мир Маршалла, - пишет он,-
печто чистое и опрятное, без безработицы, инфляции и
депрессии, во всяком случае, их там немного... Он не дает
представления о мире, как он есть" (с. 41-42). Койне же
объявил "мир Маршалла" частным случаем, возможным
лишь как исключение, и на первый план поставил вопрос
о том, как преодолеть массовую безработицу, оставаясь в
рамках капитализма. Ответ заключался в активном вме
шательстве государства в экономику, активном регулиро
вания воспроизводства. Не случайно теории Кейнса, рас
пространившиеся в американских университетах в сере
дине ЗО-х годов, были встречены как откровение студен
тами и молодыми учеными, тогда как старая профессура,
верная догме, относилась к ним с пренебрежением.

В числе тех, кто воспринял идеи Кейнса, был и Гэлбрейт.
Надо сказать, что его отношение к апостолу новой
буржуазной веры остается довольно спокойным и време
нами даже чуть насмешливым. "Койне лишь узаконил
то,-пишет он, - что уже делали на практике прави
тельства всех промышленно развитых стран, включая
Соединенные Штаты... Получалось, что можно заботиться
о спасении капитализма, быть в конечном счете консер-'
ватером, и в то же время прослыть рьяным новаторомрадикалом.
Никогда еще радикализм не был так безопа
сен (с. 59).
Эти слова Гэлбрейта как бы предвосхитили раскол и
самого кейнсианства, и государственно-монополистиче
ского капитализма, теоретическим оформлением которого
оно служило, на два направления - буржуазно-рефор
мистское, ставившее во главу угла социальное законода
тельство, сглаживание кризисов, сокращение безработицы,
и реакционно-милитаристское, для которого государство
*
' См.: МаршаллА. Принципы политической экономии. Т. 1III.,
М., 1980, 1984. .**
двляется преяэде всего оружием нажима на народные
массы, средством обеспечения военных заказов и *иных
форм обогащения для правящих классов. Ибо, с одной
стороны, многие в США, как и Гэлбрейт, увидели в кейнсианстве
и его рецептах теоретическую основу для актив
ного реформаторства в рамках капитализма. Но другие,
весьма влиятельные и более тесно связанные с монопо
листическим капиталом круги сначала встретили кейнсианство
крайне настороженно, а затем, убедившись, что
расширение вмешательства государства в экономику неиз
бежно, стали все больше использовать его для укрепления
собственных позиций и увеличения доли в раснределевии
доходов.
В отличие от других последователей Кейнса Гэлбрейт
не выступил е собственными рецептами антикризисного
регулирования. Его вкладом было лишь своеобразное
"гайнсиаиство наоборот". Бели Каине в ЗО-е годы обра
тил главное внимание на государственные меры по сти
мулированию совокупного общественного спроса с тем,
чтобы умедынить размах кризиса, то с началом второй
мировой войны встала прямо противоположная задача:
сдержать рост общего спроса, ограничить силы инфляции,
вызванные растущими зоенвыми заказами.
В то время более консервативаая *рунна кейнсианцев
в США (в их числе Альвин Хансен) считала, что де сле
дует торопиться с государственным регулированием Цен,
tw как в стране еще сохранялась значительная безрабоища
и до полной занятости, при которой, утверждали
они, только и может развиться саюьиая инфляция, было
далеко. Эти взгляды отражали настроения монополисти
ческих кругов, отнюдь ае заинтересованных в ограничевии
"ползучей" инфляции, то есть здоетепенноге, не слиш
ком бросающегося в глаза, во зато чрезвычайно выгодного
для концернов роста цен. Эти круги рассчитывали если
не вовсе отказаться от государственного регулирования
цен, то оттянуть его на более отдаленные времена.
В этом вопросе Галбрейт, к идеям которого тогда при
слушивались некоторые видные деятели администрации,
занял более реалистическую и менее приемлемую для мо
нополий позицию. В своей работе "Выбор и время для
регуляторов инфляции" (1941) он доказывал, что быст
рый рост военных расходов создаст узкие места в эконо
мике еще задолго до исчерпания незанятых людских и
материальных ресурсов, причем это вызовет не азолиро10

ванные вспышки роста цен, как утверждали Хамев и
другие, а общую инфляцию уже на сравнительно рани*
стадиях роста военных расходов. Вывод заключался в
необходизости скорейшего введения регулирования цен
(с. 93-94). Точка зрения Гэлбрейта возобладала. Однако
гэлбрейтовские рецепты на практике столкнулись с пре
пятствиями, как будет показано ниже при характеристи
ке его внутриполитической деятельности. Но независимо
от этого одними лишь теоретическими соображениями
Гэлбрейт сразу же поставил себя на леволиберальный
фланг буржуазной экономической мысли США и стал
притчей во языцех консервативных кругов.
Первая же крупная книга Гэлбрейта - "Американский
капитализм: кадцепция уравновешивающей силы"
(1952) - выдвинула его в ряд наиболее известных бур
жуазных экономистов. В этой работе он пошел дальше
по пути ревизии догм "классической" школы и критики
неоклассиков, пытавшихся совместить старые догмы с
осторожным признанием отдельных сторон современнот
действительности. На сей раз атаке был подвергнут тезис
о вечно сохраняющейся свободной конкуренции. Напои*
нив о неизбежности концентрации производства, роста Мб"
дополни и угасания вследствие этого свободной конкурен
ции, Гэлбрейт признал утопичность призывов к восстанов
лению утраченных прошлых позиций и неэффективность
антитрестовских законов как средства ограничения влас
ти мововоянй.
Конечно, для марксистов в этом открытии не было
ровным счетом ничего нового. Перерастание капитализма
свободной конкуренции в монополистический капитализм
было блестяще доказано В. И. Лениным еще в 1916 го
ду. Три е лишним десятилетия буржуазные экономисты
отрицали либо игнорировали ленинский анализ. Гэлбрайт
же в отличие от них признал, казалось бы, главную, от
правную ленинскую мысль, вовсе не ссылаясь при этом
на Ленина. Но, оттолюнувшись от нее, пошел, как гово
рится, совсем в ином направлении. Он утверждал, и в
этом суть его тогдашней книги, что "проблема монополий
разрешается не путем их раздробления (и, добавим, не по
средством перехода к социализму. - С. М.), а путем со
здания другой, противостоящей силы, ликвидирующей
первую" (с. 190). По мысли Гэлбрейта, противостоящая
сила - это фермерские кооперативы н объединения, тор
говые монополии, профсоюзы и, наконец, государство,
оказывающее им помощь в борьбе против промышленных
трестов.
Таким образом, "радикальное новаторство" Гэдбрейта
по сравнению с догмами "классиков" и неоклассиков за
ключалось в том, что, признав и монополии, и подрыв
свободной конкуренции, он нашел оправдание их суще
ствованию в том, что отрицательные последствия монопо
лии, дескать, сводятся на нет их взаимной борьбой, а так
же сопротивлением фермерских организаций и профсою
зов. Это был новый тип "реалистической апологетики" -
факты не отрипались, их даже признавали, но давали им
с'воеобразную и определенным образом направленную
трактовку.
Надо отдать должное Гэлбрейту, в своих мемуарах он
находит место для некоторой критики в адрес своей pullней
книги. В частности, он признает, что в ней была
"тенденция выдавать желаемое за действительность"
(с. 191), что уравновешивающая сила попросту не су
ществовала для очень многих категорий трудящихся,
находившихся в пленении у монополий. Он констатирует
также, что в последующем монополии нашли легкий спо
соб преодоления уравновешивающей силы путем перене
сения более высоких издержек на потребителя.
Казалось бы, приговор вынесен, причем самим авто
ром. И все же Гэлбрейт не смог отойти от своей "над
классовой" (а практически либерально-буржуазной* пози
ции, объявив в своих мемуарах и фермеров, и рабочие ор
ганизации наряду с корпорациями источником современ
ной инфляции (с. 191-192). Последнее утверждение яв
ляется своеобразным "шагом назад" по сравнению с ран
ним Гэлбрейтом, ибо селив 50-х годах он считал рабочих
и фермеров стороной защищающейся (что соответствует
действительности), то теперь - в 80-х годах-они же
оказались "соучастниками" монополий. Это балансирова
ние между основными противниками в классовой борьбе,
нежелание занять твердую позицию - типичная особен
ность буржуазного и мелкобуржуазного либерализма.

В 1958 году вышла вторая из наиболее известных и
отчасти программных книг Гэлбрейта - "Общество изо
билия". В какой-то мере он отдал в ней дань восхвале
нию капиталистического массового производства, способ
ствовавшего превращению США в "потребительское об
щество". Но наиболее интересная часть книги другая -
та, где автор пишет о некоторых негативных социальных

12

отследствита эчото общества. Он ставит отнрос о сохра
нении и даже росте массовой бедности в условиях так
называемого изобилия, подчеркивает социальные кон
трасты больших американских городов с их огромными
районами трущоб, пишет о районах хронической депрес
сии, где бедность подавляющего большинства населения
носит устойчивый, длительный характер. Одним .из первых
в ряду крупных буржуазных авторов Гэлбрейт поднял и
проблему охраны окружающей среды от загрязнения отхо
дами массового производства и того же "потребительского
общества" .
Далекий от мысли искать выход в коренном преобра
зовании общества, автор предложил серию мер по смяг
чению этих и других социально-экономических контрастов.
Отсюда родилась и первая наметка государственной про
граммы по борьбе с бедностью, которая в 60-х годах стала
знаменем либеральных кругов демократической партии
США.
К вопросу о причинах бедности Гэлбрейт возвращает
ся несколько раз в своей жизни. Много раз он пытался
написать специальную работу, изучал этот вопрос Вийдни,
размышлял в тиши своей виллы в Швейцарии.
И когда наконец эта работа вышла ("Природа массовой
нищеты", 1979 год), то ее пронизывала мысль, что в
нищете зачастую виноваты сами бедняки, сжившиеся с
ней и опустившие руки. В мемуарах он поясняет свой
подход: "Нужно было избежать заезженных формул, та
ких, как: "люди бедны потому, что их обрекает на это
экономический строй" (с. 226). Здесь мы опять-таки ви
дим коренное противоречие либеральной мысли, стрем
ление уйти от той истины, что бедность создается тем
самым капиталистическим производством, которое - на
другом полюсе общества - создает изобилие и богат
ство.
Венцом экономического творчества Гэлбрейта являют
ся две его книги, выступающие как бы тандемом: "Новое
индустриальное общество" (1967) и "Экономические тео
рии и цели общества" (1973). Здесь он возвращается к
проблеме роли монополий и без обиняков пишет о том,
что значительная часть современной американской эко
номики - как минимум половина всего производства -
захвачена крупными корпорациями. Как бы признавая
теоретическое банкротство своих буржуазных предшест
венников, автор пишет в мемуарах: "Никто, кроме Марк13
-"а и марксистов, не предвидел, что экономика гигантских
корпораций ставет сутью эковомической системы"
(с. 380). Вместе с монополиями, пишет Гэпбрейт, про
должают существовать миллионы мелких предприятий.
Таким образом, современная капиталистическая экономи
ка имеет двойственный характер. С одной стороны, круп
ные корпорации, оказывающие решающее влияние на це
ны, технику, формирование рыночного спроса и, что очень
важно, на военные расходы и государственную политику.
С другой стороны, мелкие предприниматели, выживающие
в борьбе с монополиями лишь благодаря нещадней экс
плуатации самих себя и той наемной силы, которая ими
используется.
Опять-таки, скажет читатель, в этих "открытиях" нет
ниадго нового, об этом давно уже написал В. 17. Ленин,
а также опубликованы обстоятельные исследования марксастских
авторов. Новое, однако, заключается в тем,
что Гэлбрейт, чувствуя невозможность игнорировать ре
альности современного монополистического капитализма,
свдл необходимым но примеру Кейнса вплести эти реаль
ности в твань теоретических построений, отстаивающих
капитализм. Правда, многие американские критики спра
ва, отражающие взгляды гаяболее реакционно и непри
миримо настроенной частя монгаолнстическях кругов,
усмотрели в писаниях Гэлбрейта "подкоп под кашггализм",
а конкурирующие буржуазные экономисты-по
пытку подрыва их стандартных апологий (с. 387-388).

Но если вдуматься в логику Гэлбрейта, то в ней наряду
с определенным критическим началом содержится немало
артументов, оиравдывающга экономический строй, осно
ванный яа власти большого Дизгаса.
К таким аргументам относятся прежде всего его рас
суждения о "планирующей корпорации". Разумеется,
в рамках многоотраслевых концернов с десятками, а иног
да сотнями предприятий, разбросанных по разным районам
страны и мира, организация общей деятельности, коорди
нация между ними доходят до уровня монополистической
"планомерности", о которой писал еще В. И. Ленин '
Однако планомерность и организованность есть потреб
ность всякого крупного производства, в этом выражается
его общественный характер. Но присвоение в рамках
крупных корпораций остается частным, конкуренция меж'
Л е н и и В. И. Пода, собр. соч., т. 6, с. 232.

14

ду ними не устраняется, а усиливается, слеДоэательно,
не ликвидируется и не может быть ликвидирцвана анар
хия общественного производства. Не устраняет ее и тесу*
дарственно-монополистическое регулировапие, которое, по
словам Гэлбрейта, как бы дополняет и завершает капита
листическое "планирование". Об *том наглядно говорит
тот факт, что периодические кризисы перепроизводства в
70-80-х годах стали глубже а продолжительнее, чем в
предшествующие десятилетия, и переплелись С длитель
ным структурным кризисом экономики.
Но именно эту сторону дела Галбрейт старается сгла
дить в своих работах. Он утверждает, что закон максими
зации прибыли, характерный для капитализма, уже не
действует в рамках крупных корпораций, что частный
контроль над ними юрешел в руки "техноструктуры",
то естьсовокупности управляющих и инженерно-техничек
ских работников. Получается некий вариант теории
"управленческой революции" и "демократиэации капита
лизма". Автор уклоняется от серьезной полемики с мар
ксистскими и другими исследованиями, которые, исполь
зуя многочисленные факты, показали эюнпоцию совремея"
ноте частного контроля финансовой олигархии и ее групя
над крупными корпорациями'.
Вместе с тем Гэлбрейт всерьез обеспокоен "глубоким
противоречием" современного капитализма, выражающим
ся в том, что "государство... находится в значительной
мере под властью корпораций", между тем как "цели
корпораций и цели общества расходятся" (с.395). Иначе
говоря, частный интерес монополий находится в вопию
щем противоречии с интересами всего общестм. Автор
признает, что не знает, как разрешить этот конфликт.
Особенно сильно тревожит его растущая власть воотн"-
промышленпого комплекса. К этой теме он возвращается
неоднократно и в мемуарах, и в других своих произведем
ниях.
Нетрудно понять, почему работы Гэлбрейта, не
смотря на их четкую классовую направленность, вызвали
не просто критику, а подчас озлобление реакционных кру"
тов. Какие бы оговорки он ни делал, сам факт сомнения
в высшей правоте и незыблемости власти крупных кор'
См., например: Меньшаков С. М. Миллионеры и милли"
ардеры. М., 1965; Цаголов Г. Н. Миллиардеры из провинции. М.,
1988; его же. Миллиарды на оружие. М., 081, и др.
щают.
Остановимся более подробно на развиваемых им иде
ях конвергенции, логически вытекающих из его рассуж
дений о крупных корпорациях. "Я пришел к выводу,-
пишет он, - о широкой общности промышленных систем
социалистического и несоциалистического мира. Нет осо
бой разницы между контролем со стороны владельцев-ка
питалистов и контролем государства... Общее между круп
ными предприятиями в обеих системах состоит в неиз
бежности коллективного руководства и принятии решений
на основе знаний и опыта большого числа участниковспециалистов"
(с. 263).

Видя только общие черты между социализмом и капи
тализмом в уровне техники, в организации и управлении
предприятиями, то есть в том, что на языке политэконо
мии называется обобществлением производства, Гэлбрейт
сводит к минимуму принципиальное различие между ни
ми в производственных отношениях, в собственности на
средства производства, в социально-классовой структуре
Общества. Гадбрейту хотелось бы примирить капитализм
в социализм, а различия между ними объявить легко
устранимыми. "Я искренне надеюсь,-говорит он, - что
благодаря общности... в итоге наступит конец доктрине
неизбежного конфликта между двумя экономическими си
стемами" (с. 264).
Какой бы искренней ни была эта надежда Гэлбрейта,
на конвергенцию двух противоположных общественных
систем рассчитывать, конечно, не приходится. Реализм
заключается не в том, чтобы уходить в сторону от корен
ной противоположности между ними, а в признании воз
можности, необходимости, а в ядерный век и неизбеж
ности их мирного сосуществования. Как видно из его
мемуаров и других работ и выступлений, Галбрейт пони
мает эту неизбежность, и в этом состоит главное.

1

Покинув студенческую скамью и приступив к препо
даванию в Гарвардском университете, молодой Гэлбрейт
был привлечен к экономической деятельности админист
рации Рузвельта. Его приверженность кейнсианству и ли
беральным взглядам была замечена и оценена в Вашинг
тоне, где все громче стал раздаваться голос буржуазных
реформаторов. Обстановка массовой безработицы и длиЮ
тельного застоя в экономике поддерживала их интерес к
антикризисным мероприятиям.
Буквально с первых же своих шагов на службе в
ва11*и11гтонских ведомствах Гэлбрейт столкнулся не только
со всеароникающей властью большого бизнеса, но я с
трусостью, вепоследовательностью тех самых либеральных
кругов, которые хотели выступать в роли "смелых податоров
" . Уже в первом докладе, в составлении которого он
принимал участие, лишь при большом сопротивлении этщ
сил удалось официально провести, казалось бы бесспорную,
идею о необходимости общественных работ и других мер
по сокращению безработицы. К этому времени такие ме
ры уже должны были бы приобрести права гражданства.
Но -все оказалось не так просто. Незадолго до прихода
Гэлбрейта на государственную службу именно под влия
нием, консервативных кругов были приняты такие меры
кредитной политики, которые помогли саровоцировать оче
редной экономический кризис 1937-1938 годов. Естест
венно, что доклад, в составлении которого участвовал
тогда Гэлбрейт, звучал как осуждение этой консервативнсйлинии.
Но главные сражения были впереди. Став руководи
телем Бюро по контролю над ценами, он столкнулся с
почти повсеместным стремлением государственных ве
домств, и особенно частного бизнеса, игнорировать, свести
к минимуму какие бы то ни было попытки сдерживать
рост цен, ограничивать инфляцию. Автор мемуаров кра
сочно рисует обстановку сонливого безделия, царившего
в учреждениях,' призванных регулировать хозяйство и
осуществлять реформы. Не желая смириться с этой туйой
бюрократической атмосферой, Гэлбрейт пытается наладить
порученную ему работу и тут же сталкивается с бешеным
сопротивлением мира большого бизнеса.
Подробно описана в книге баталия, развернувшаяся
вокруг строительства заводов взрывчатых веществ в до
лине реки Теннесси. Представители либерального направ
ления стремились к тому, чтобы эти заводы были госу
дарственными, ведущие же химические концерны "Дю
ной" и "Эллайд кемикл" выступили за то, чтобы дело
было передано частному капиталу, ибо усматри*ли It
этом большие возможности собственного обогащения.

В баталии участвовали и военное министерство, и ведом
ство по мобилизации промышленного производства, и вре
менами даже сам президент Рузвельт. Исход битвьюка2
Запав М 1288 (У
вался как бы "питейным": взрывтатку должны были вы
пускать государствеиные и частные фирмы. Но в
конечном счете контроль над государственными заводами
в химической промышленности, как и над подобными
предприятиями в других отраслях, создававшимися в го
ды войны на государственные средства, перешел к круп
нейшим мононолиям.
По мере роста военного производства усиливалась ин
фляция. Администрации приходилось принимать меры,
подчас жесткие, для контроля над ценами, аключая и
замораживание. Многие из этих мер осуществлялись м
инициативе Гэлбрейта и его сотрудников, котортле посте
пенно осваивали технику закулисных интриг в бюрокра
тическом аппарате. Но одновременно росло и число кор
пораций, недовольных их деятельностью. В прессе и по
радио развернулась "разоблачительная" кампания по по
воду "молодых радикалов" в Вашингтоне, подрывающих,
дескать, основы "свободного предпринимательства".
К травле были подключены комиссии конгресса, прово
дившие расследования по многочисленным жалобам част
ных фирм. Гэлбрейта и других обвиняли не просто в
подрыве капиталистической системы, но и в том, что он
готовил этот заговор чуть ли не исподволь, задолго до
поступления на службу в Вашингтоне.
В схватках такого рода либералы до поры до ьремеяи.
пользовались покровительством Рузвельта, но с годами
оно становилось все слабее. Один за другим реформаторы
уходили из госаппарата, уступая место прямым стоаленвикам
корпораций. Такая же судьба постигла и Гэлбрейта,
которого за "несговорчивость" чуть было не отправи
ли на заштатный пост в Южной Африке. Первый раунд
сражений молодого либерала закончился явно не в его
пользу.
Гэлбрейт вернулся к активной внутриполитической дея
тельности лишь в 1952 году в связи с очередной кампа
нией по выборам президента США. Еще в 1947 году
вместе с другими либеральными деятелями демократиче
ской партии, Элеонорой Рузвельт, Губертом Хэмфри, Чес
тером Воулсом, руководителем профсоюза портных жен
ского платья Дэвидом Дубински, он участвовал в создании
организации "Американцы-за демократические действия"
(АДД) и постепенно стал признанным выразителем взгля
дов этой организации. В 1952 году АДД решила поддер
жать в качестве кандидата в-президенты от демократиче18
спой партии Эдлая Стивеясона. Гэлбрейт, имевший к то
му времени опыт журналистской и преподавательской
работы, в 'гасло других пишет речи для Стивенсона.
В книге приводится много любопытных фактов, характе
ризующих этого видного политического деятеля, на про
тяжении большей части 50-х годов считавшегося факти
ческим лидером демократической партии.
Многим в то время Стивенсон представлялся антипо
дом Г. Трумэна. Во внешней политике он нередко при'
держивался умеренных и зачастую реалистических взгля
дов, во внутриполитических делах тщательно создавал о
себе репутацию интеллектуала и либерала. Гэлбрейт, од*
нако, ставит под сомнение эти характеристики и време
нами ие скрывает своего критического отношения к Сти
венсону. "Все вокруг,-пишет Гэлбрейт,-были увере
ны, что он - начитанный интеллектуал. Но вряд ли после
избрания его губернатором Иллинойса он прочел хоть
одну серьезную книгу... Его считали либералом и, пожа
луй, были правы, когда так писали о нем. Но, кроме того,
он был убежденный сноб. Он баллотировался в президен
ты яе ради спасения повержеяных, а лишь для того, что
бы стринять на себя ответственность, по праву принад
лежащую привилегированным" ('с. 1%).

После Трумэна, известного своими связями с низко
пробными политическими мафиями, демократическая пар
тия искала человека сравнительно чистого, незапятнанно
го. И действительно, политические скандалы обходили
Стивенсона стороной. Но когда во время кампании 1952 го
да Стивенсон поостерегся выступить с изобличением кор
рупции Никсона, Гэлбрейт всерьез задумался и пришел
к тостоду, что кандидат в президенты сам находится под
мегущественным влиянием своих "чикагских друзей", то
есть деловых и политических тузов Среднего Запада.
"С ними он жил во взаимном уважении и обожании. Им
совеем ие иравились речи Рузвельта и особенно Трумэна
(имеется в виду буржуазно-реформистская фразеология.-
С. М.), и ом ие хотели, чтобы либералы совратили их
друга. Они дали ему понять это ясно и довольно успеш
но. Стивенсон никогда полностью не мог вырваться из
их рук" (с. 202).
Временами Гэлбрейт, к своему ужасу, констатировал,
что кандидат, которого он поддерживал, был а душе кон
серватором, человеком, глубоко впитавшим со студенче
ской скамьи имевно докейнсовские догматы, с которыми
У 19
Г*лбрейту приходилось много бороться. Он весьма осто
рожно относился к реформам, к идее активного государе
ственного регулирования, к лозунгу "полной занятости!".
Конечно, были разные причины, по которым Стивен
сон дважды проиграл выборы Эйзенхауэру. Но одна ив
них, несомненно, ваключается в том, что новый лидер
демократической партии не смог приблизиться к уровню
Рузвельта и объединить силы, требовавшие возобновления
рузвельтовского "нового курса" во внутренней и внешней
политике США. Разочарование в Стивенсоне сделало Гмбрейта
в конце 50-х годов активным сторонником
Дж. Ф. Кеннеди.
Мемуары в большей мере касаются внешнеполитиче
ских акций Кеннеди, нежели его внутренней политики.
О последней Гэлбрейт пишет довольно скупо. Но и здесь
звучат сильные ноты разочарования. Отмечая нарочитую
нечеткость программных установок демократической пар
тии, он иронически замечает, что она делала вид, что
заботится о простом народе, ио так, чтобы не отпугнуть
от себя "умеренных избирателей", то есть зажиточные
слои, более всего опасающиеся, что их обложат налогами
в пользу бедных (с. 282-283). Кеннеди больше напирая
на весьма туманно сформулированный лозунг "заставить
страну снова двигаться вперед". Гэлбрейт дает понять,
что симпатии избирателей к Кеннеди объяснялись нетеЯ,
что они восприняли его успокоительную риторику, а преж
де всего протестом народных масс против очередного эко
номического кризиса и роста безработицы, чему способ
ствовала бюджетная и кредитно-денежная политика ад
министрации Эйзенхауэра. Находясь под личным
обаянием Кеннеди, автор все же достаточно критично
отзывается о его мероприятиях в области внутренней и
внешней политики США.
Линдой Джонсон, пришедший на смену убитому Кен
неди, был, по словам Гэлбрейта, последним американским
президентом, кому были нужны его услуги. Несмотря на
резкие расхождения Гэлбрейта с внешнеполитическим
курсом администрации, Джонсон обращался к гарвард
скому профессору, когда требовалось разбавить прези
дентские речи либеральными фразами. Думается, что ав
тор явно преуменьшает личную ответственность нового
президента за агрессию во Вьетнаме и преувеличивает
его йрийержениость . традициям Рузвельта во внутренней
политике, хотя и признает, что Джойсов был, дескать,
W

вынужден "подавлять" своя либеральные убеждения в
угоду техасским нефтяным магнатам, с которыми был
связан (с.31*).
Наиболее крупная мера, на которую Джонсон все же
пошел, была программа "борьбы с бедностью", включав
шая, в частности, ассигнования на оплату медицинских
расходов неимущих и престарелых, субсидии районам
хронического застоя и т. д. Джонсоп попросил Гэлбрейта
сформулировать эту программу более широко, чем пред
лагали советники президента, стремившиеся "успокоить
либеральную совесть" малыми затратами на пробный
эксперимент (с. 320). Программа "Великого общества",
как ее называли, не покончила с нищетой в самой бога
той стране капитализма, но была красноречивым призна
нием самого факта ее существования. Впоследствии
именно на такого рода меры обрушилась администрация
Рейгана, стремившаяся в угоду имущим классам покон
чить с подобными социальными экспериментами.
Рассказ Гэлбрейта о его участии во внутриполитиче
ской деятельности красноречиво свидетельствует не толь*
ко об ограниченности и непоследовательности либераль
ного реформизма. Читая его мемуары, видишь, как на
протяжении послевоенных десятилетий, постепенно уга
сала деятельность реформаторов, считавших себя преем
никами Рузвельта. Последняя вспышка - при Джонсоне -
осуществлялась тогда, когда правящий класс уже еле
сдерживал свое раздражение по этому поводу. Но потре
бовалось яаступление периода структурного кризиса и
длительного застоя в эЬономике США, чтобы монополи
стический капитал в начале 80-х годов отчетливо сформу
лировал и стад осуществлять программу социального ре
ванша. К этому времени Гэлбрейт уже отошел от актив
ной деятельности. -
f' Гэлбрейт включился во внешнеполитическую деятель
ность в последние месяцы второй мировой войны, когда
его поставили во главе группы специалистов по оценке
последствий американских бомбардировок Германии и
Японии. Гэлбрейт с приданным ему аппаратом провел
несколько месяцев в каждой из этих стран.
Исследование последствий бомбардировок, . затеянное
ыо инициативе военно-воздушных сил США, в самом Ren
al
*е, а тем более после окончания войны но могло иметь
большого практического значения. И действительно, кан
видно из мемуаров, главный замысел тут был скорее про
пагандистский и политический и состоял в том, чтобы
преувеличить роль, американских вооруженных сил,
в частности авиации, в победе над Германией и тем са
мым принизить роль Советского Союза. Гэлбрейт, как
правило, избегает вторгаться в эту важную тему. Лишь
мимоходом, говоря о капитуляции Японии, он признает,
ТОО вовсе не американские бомбардировки и даже не при
менение атомных бомб решили исход войны на Дальнем
Востоке. "Гораздо более мощным фактором, заставившим
Японию пойти на капитуляцию, стало понимание того,
что после поражения Германии и вступления в войну
России Япония оказалась одна перед лицом эффективной
военной мощи всего мира" (с. 152). Можно поставить в
упрек автору то, что он не высказывается более четко
и определенно о колоссальных жертвах, принесенных Со
ветским Союзом на алтарь победы, о решающей роли
Советской Армии в победе над нащистскими полчищами
и освобождении народов Европы от фашистской чумы.
Тем не менее если не прямо, то хотя бы "освой")
автор способствует восстановлению истины в том, что
касается роли американских бомбежек. Основополагаю
щий тезис официальной пропаганды гласил, что эти бом
бежки существенно подорвали военный потенциал Гер
мании. Гэлбрейт и его подчиненные склонялись к прямо
противоположному. Хотя организация военной экономики
фашистской Германии была далейо не столь эффективной,
как ее нередко изображали, потери от налетов американ
ской и английской авиации оказались минимальными,'
Объем военного проиаводства продолжал расти. Зачастую
бомбили жилые районы, а отнюдь не военно-промышлеиные
объекты. В первую очередь страдало гражданское
население. Касаясь причин такого выбора целей, Гэлбрейт
указывает преимущественно на технические факторы,
в частности на плохое оборудование бомбардировщиков.

Он совсем не пишет о том, что авиация союзников из
бегала налетов на предприятия, в которые был вложен
капитал США и других западных стран. Картельные свя
зи между германскими в американскими промышленни
ками поддерживались и во время войны; их расследова
нием занималось министерство юстиции США. Но мемуа*
ры обходят стороной этот щекотливый вопрос.

22

Трудно сказать, в какой степени прав Гэлбрейт,
утверждая, будто бомбардировки даже способствовнли
укреплению военного потенциала фашистской Германии,
лишая работы занятых в гражданские сферах произвадства
и обслуживания и тем самым пополняя ресурсы уд."
бочей силы, необходимой для военного производства.
Во всяком случае, из мемуаров видно, что, несмотря на
бомбардировки, немецкая промышленность даже к концу
войны все еще была в состоянии но только продолжать
выпуск значительного количества оружия, но и модерни
зировать военную технику. Как убедились Гэлбрейт и
его сотрудники, в последние месяцы войны фашисты при
ступили, например, к серийному производству реактивных
самолетов.
В мемуарах Гэлбрейта пересказываются свидетельские
показания одного из руководителей нацистской промыш
ленности Альберта Шпеера. Особое внимание Гэлбрейт
уделяет тому, что касается последних дней Гитлера. Эти
обстоятельства получили более полное освещение в исто
рической литературе. Тем не менее представляет интерес
анализ организации германской военной экономики. Гэлбрейт
отмечает, что она была в большей мере ориенти
рована на блицкриг, то есть быструю победу, нежели на
продолжительную войну. И действительно, остается фак
том, что фашистская военная промышленность проиграла
состязание с военной промышленностью Советского Союва.
Выплавляя сталь и добывая угля в три-четыре раза
меньшее чем Германия и оккупированные ею страны, Со
ветский Союз в годы войны производил почти вдвое боль
ше военной техники, хотя в ходе войны значительную
часть промышленности пришлось перевести из западных
в восточные районы страны'. На такое фашистская воен
ная машина была неспособна.
Доклад Гэлбрейта и его аппарата, весьма критически
оценивший роль американских бомбардировок Германии
и Японии, был с неудовольствием встречен военным ми
нистерством США и благополучно погребен в архивах.
Сам Галбрейт еще некоторое время провел в госдепарта
менте, где наблюдал, как формировался курс на "холод
ную войну". Красочно описывает он господствовавшую во
' Г о р б а ч е в М. С. Бессмертный подвиг советского народа. См.1
"Правда", 9 мая 1985 г.
и Д '
внешнеполитическом ведомстве США касту "светские
жрецов", оторванных от реальности и руководствующих
ся .только крайней реакционностью и антикоммунизмом.
При Рузвельте их несколько потеснили. При Трумэне они
праздновали возвращение к власти и изгнание "просто
людинов из храма". В этой компании Гэлбрейт, за кото
рым числилось "притеснение" большого бизнеса в годы
войны и "принижение" заслуг американских военно-воз
душных сил, был как бельмо на глазу.
."Расхождения в отношении к проводимой политике,-
вспоминает он, - также способствовали моей изоляции.
Меня не привлекала идея конфронтации с Советским
Союзом, военной или политической. Я считал, что спор
ные проблемы можно решить путем переговоров. Все это
члены старой гвардии отвергали... Единственно, что Со
веты понимают,-это непреклонное "нет". В 1946 году
концепции "холодной войны" еще только предстояло по
явимся на свет. Но для старых дипломатов она существов*а
всегда" (с. 162-163).

Впрочем, Гэлбрейт был отнюдь не последователен в
отношенм к тогдашней политике США. В частности, он
активно способствовал принятию решений, способство
вавших возрождению промышленности Западной Герма
нии и Японии. Под влиянием этих решений правящие
круги США вскоре стали игнорировать решения о декар
телизации экономики побежденных стран, а затем помог
ли восстановить те самые концерны, которые были одним
из главных источников и инициаторов агрессии во второй
мировой войне.
Уйдя из госдепартамента в 1946 году.Гэлбрейт вер
нулся на дипломатическую работу через 15 лет-после
избрания президентом Дж. Ф. Кеннеди. За это время в
дипломатической службе США еще больше утвердились
традиции "холодной войны", насаждавшиеся сначала при
Трумэне и Ачесопе, а затем Дж. Ф. Даллесом. Весьма
наглядно проявлялось противоречие между стремлением
либералов, находившихся в окружении Кеннеди, как-то
приблизить внешнюю политику к признанию реальностей
эпохи и упорным сопротивлением крайне консерватив
ных кругов, сохранявших прочные позиции в государст
венном аппарате. И нередко либералы, даже имея, каза
лось бы, командные позиции, отступали перед натиском
хорошо организованной реакции. "Американские либера
лы, - признает автор мемуаров, - ... как всегда, живут в

24

страхе, что их сочтут мягкотелыми перед лицом комму
низма" (с. 205).
Как пример, Гэлбрейт пишет об акции, организован
ной американской военщиной и ЦРУ в ааливе Кочинос
на Кубе и санкционированной Дж. Ф. Кеннеди. "Вот еще
один урок, - отмечает он, - который до конца так и пе
усвоен. Суперпатриоты кричат гораздо громче, чем спо
койные здравомыслящие люди, жаждущие мира; поэтому
считается, что первые более многочисленны и влиятельны,
чем есть на самом деле. Отсюда н стремление умиротво
рить их. Лишь нос-чс поражения либо на грани катастро
фы... обнаруживается, что они в меньшинстве, и это
к счастью, н соответствует действительности" (с. 283).
Зловещей фигурой, упорно отстаивавшей в правитель
стве Кеннеди линию на конфронтацию, Гэлбрейт считает
государственного секретаря Д. Раска. В исторической ли
тературе его нередко рисуют безликим исполнителем во
ли президента - сначала Кеннеди, а потом Джонсона.
Но, по мнению автора мемуаров. Раек играл активную
отрицательную роль, стараясь при атом держаться в те
ни. Это был человек крайне чонсервативных взглядов,
убежденный в "целенаправленности и очевидности ком
мунистических замыслов мирового господства и роли
военной силы для борьбы с ними" (с. 297). В годы маккартизма
такие взгляды предохраняли Раска от подозре
ний и нападок справа. При Кеннеди, который выбрал его
в качестве государственного секретаря по рекомендации
представителей большого бизнеса. Раек продолжал ту же
лилию, хотя с маккартизмом уже было покончено.
Лишь к концу своего кратковременного президентства
Кеннеди убедился в том, что Раек ему не подходит. Но
заменить его не успел. "При Джонсоне, - пишет Гэлбрейт,-оп
(т. е. Раек.- С. М.) стал самим собой. Ори
ентация на военщину и приверженность всеобщему ан
тикоммунистическому крестовому походу сделали его безо
говорочным сторонником войны во Вьетнаме" (с. 300).
Около двух лет Гэлбрейт провел на посту американ
ского посла в Индии. Это время подробно освещено в
другой книге автора-"Дневник посла" (1969); в мемуа
рах о нем говорится относительно кратко. Все же автор
касается некоторых темных сторон американской внеш
неполитической деятельности. Как посла, Гэлбрейта озна
комили с широкомасштабными операциями ЦРУ в. Нидин.

Речь шла о многомиллионных суммах, которые тра25
тились на подкуп политических деятелей и прессы, на
поддержку проамериканских кандидатов на выборах, на
финансирование антикоммунистических изданий, на пе
реброску оружия оппозиционным племенам в районе ин
дийско-китайской границы и т. п.
Реакция Гэлбрейта, узнавшего об этих операциях, бы
ла резко отрицательной. Он считал такую деятельность в
лучшем случае бесполезной и неспособной изменить те
чение внутриполитической жизни Индии, а в случае неиз
бежных разоблачений - вредной для престижа и пози
ций США. Пользуясь непосредственным доступом к
Дж. Ф. Кеннеди, новый посол сумел настоять на отмене
тайных операций ЦРУ (с. 291-292). Но, как он дает по
нять, они возобновились после его отъезда из страны,
что нашло соответствующее отражение в индийской
печати. Освобождение американской дипломатии от
функций ЦРУ могло быть только частичным и только времеавым.
Во главе внешнеполитического ведомства находился
Д. Раек, и именно он и его подручные, расставленные на
ключевых постах, определяли американскую политику в
отношении Индии. "Они исходили, - пишет Галбрейт, -
на посылки, что политика в отношении бедных стран
может предусматривать какую-то помощь в виде мило
стыни. Но эта помощь должна находиться в зависимости
от нашей системы военных союзов. В основе всей поли
тики лежал антикоммунизм" (с. 296). Поэтому большин
ство рекомендаций посла, если тому не удавалось обойти
Раска, либо отвергалось, либо игнорировалось.
Главную свою задачу посол видел в том, чтобы скра
шивать в глазах Дж. Перу неблагоприятное впечатление
о Соединенных Штатах и их политике. И тут, как утверж
дает автор, ему сопутствовал некоторый успех. В отлична
от своих начальников и предшественников Гэлбрейт под
черкнуто уважительно высказывался по поводу индийской
политики неприсоединения. Он убедил своего хорошего
знакомого Э. Мэрроу, возглавлявшего тогда Информаци
онное агентство США, скорректировать пропаганду на
Индию, сделав ее менее топорной. Он наладил неплохие
личные отношения с Дж. Нору, используя, в частности,
хорошее знакомство индийского премьер-министра с за
падной культурой и общественной мыслью (в молодости
Нору жил в Англии и окончил Кембриджский универси
тет) .
Л
Однако была одна сфера, в которой Перу оставался
совершенно глух к обаянию американского посла, - эко
номика. Гэлбрейт объясняет atq тем, что премьер-министр,
дескать, не интересовался экономическими проблемами.
Но думается, дело было не в отсутствии интереса, а в
направленности самих рекомендаций. Как и во время сво
их предшествующих визитов в Индию - в качестве част
ного лица, - гарвардский профессор усиленно настаивал
на ограничении ассигнований в тяжелую промышленность
и на ослаблении планового начала в руководстве госу
дарственными предприятиями (с. 231-238; 307-308).
Для Индии, строившей основы экономической независимо
сти, такие рецепты це подходили. К тому времени уже да
вали продукцию предприятия, построенные с помощью
СССР, и Индия убеждалась, что в области тяжелой инду
стрии .она может встать на собственные ноги. Что касается
сельского хозяйства, то рекомендации посла сводились к
техническим улучшениям и не затрагивали важнейшей
области социально-экономических отношений. Их эффек
тивность не была велика.
Еще находясь в Индии, Гэлбрейт наблюдал, как по
степенно расширяется американское военное вмешатель
ство во Вьетнаме. Начало было положено еще при Кен
неди, причем главным мотивом было утверждение, что
"невмешательство" США оставит страны Индокитая "на
произвол коммунистов". Это было, по мнению автора ме
муаров, большой ошибкой. Будучи посланным' президен
том в Сайгон, Гэлбрейт пришел к выводу, что режим
Иго Динь Дюма не пользуется поддержкой народа и что
южновьетнамская армия, насчитывающая четверть мил
лиона солдат и вооруженная американцами, не в состоя
нии справиться с15-18 тысячами легко вооруженных'
повстанцев. Записка Гэлбрейта способствовала тому, что
решение о посылке американских войск было отложено,
но лишь на какое-то время.

Вернувшись в США, Гэлбрейт время от времени пы
тался воздействовать на нового президента - Джонсона,
отговорить от эскалации агрессии. Но тот вскоре перестал
слушать его советы. Автор мемуаров почему-то (трудно
считать его оценку лишь политической наивностью) объ
ясняет позицию Джонсона неуверенностью и некомпетент
ностью во внешней политике, тем, что президент шел иа
поводу у военщины, Раска и т. п. (с. 300, 324, 345). Одна
ко документально доказано, что Джонсон пошел на расши27
Рейне агрессии совершенно сознательно и без особого
давления со стороны. Так называемый "эпизод в Тонкинском
заливе" был инспирирован самими американца
ми, никакого нападения на эсминец США со стороны ко
раблей Вьетнама в действительности не было. Президейт
объявил о начале военных действий, це дожидаясь
результатов расследования этого эпизода своими же воен
ными, и он руководствовался, в частности, стремлением
"отнять доводы" у политических противников справа -
Б. Голдуотера и других. Обо всем этом Гэлбрейт должен
был бы знать.
Более близок к истине автор, когда пишет о "вашинг
тонском глобальном, геополитическом или стратегическом
мышлении" (с.329), то есть о стремлении поставить под
американский контроль, объявить американской "зоной
?кизнениых интересов" любой лакомый кусок земли в Аф
рике, Азии или Латинской Америке. Мир уже давно из
менился: исчезли старые колониальные империи, на их
обломках возникли десятки независимых суверенных го
сударств. Нежелание считаться с этой реальностью и ле
жало в основе вьетнамской авантюры американского им
периализма.
Поняв в конце концов, что имеет дело с убежденными
сторонниками военной силы, Гэлбрейт перешел к скры
той, а затем и открытой оппозиции политике правительствэ.
Время от времени он все же направлял "личные и
секретные" меморандумы Джоцсону, надеясь убедить его
ограничить военные действия во Вьетнаме, проводить по
литику так называемых "анклавов" и ждать, когда на
станет время для переговоров. Ответа иэ Белого дома
не было.
В 1967 году Гэлбрейт возглавил АДД " либеральную
организацию внутри демократической партии США. По
стране организуются собрания, участники-которых вы
ступали против продолжения войны и за переговоры. Воз
никла идея выдвинуть на выборах 1968 года кандидата
от демократической партии, выступающего за прекраще
ние войны. Таким кандидатом стал сенатор Юджин Маккарти.
В мемуарах рассказано о том, как проходила пред
выборная борьба-вплоть до чикагского съезда демокра
тической партии, где ее руководству при опоре на грубую
силу полиции и национальной гвардии, подавлявших де
монстрации противников войны, удалось провести сторон-'
нива продолжения интервенции - Г. Хэмфри.

28

Но и после этого движение против войны продолжало
шириться. К началу 70-х годов оно стало подлинно мас
совым-Автору этих строк приходилось в 1969-1971 годах
бывать в США и наблюдать антивоенные митинги и ма
нифестации студенчества в американских университетах.
В те дни Гэлбрейт отошел от активной политической
деятельности и занялся своими экономическими трудами.
Как-то весной 1970 года н заехал к нему в Гарвард.
В середине беседы хозяин дома сделал паузу: пришли
"бунтующие" студенты, которым гарвардский профессор
тайно помогал редактировать антивоенную студенческую
газету.
В конечном счете правительство США вынуждено бы
ло пойти на мирные переговоры, а затем и вывести вой
ска из Вьетнама. Дни бегства американцев из Сайгона и
из других южновьетнамских городов я, как и Гэлбрейт,
наблюдал по американскому телевидению весной 1975 го
да. Не знаю, в чем заключались "муки" посла США
I". Мартина, о которых пишет автор мемуаров. Помнится,
по телевидению его, не показывали. Зато было хорошо
видно, как американские летчики сбрасывали на землю
"лишних" людей, пытавшихся проникнуть на вертолеты,
эвакуировавшие-посольство и другие объекты. Все это
телеоператоры показывали крупным планом. Позорное
бегство из Вьетнама было закономерным исходом авантю
ры, затеянной "гейполитиками" из Вашингтона. _

Америка многолика. Все знают о ее технических до
стижениях, великолепных дорогах, десятках миллионов
автомобилей, высоченных небоскребах и одноэтажных
коттеджах, занявших добрую часть сельской местности.
Америка - это прежде всего ее трудящиеся, рабочий
класс, имеющий большие, добрые традиции борьбы за
свои интересы, еще в прошлом веке впервые в мире вы
ступивший за празднование 1 Мая. Ныне - в лице ком
мунистов США - это прогрессивная совесть своей страны.
Но Америка - это и военно-промышленный комплекс,
антикоммунистическая ограниченность ее наиболее ре
акционных правящих кругов.
В мемуарах Гэлбрейта нашла отражение еще одна из
этих многих Америк- интеллектуальный либерализм,
буржуазное реформаторство, уходящее корнями в "новый
нурс" Франклин" Рузвельта. Протиотречива и непотле29
довательна эта либеральная Америка. Важно, в конечном
мете, как она решит главный вопрос совремеиности -
вопрос о войне н мире.
Дэк. К. Галбрейт, ставший последовательным сторонпиком
разрядки е мирного сосуществования, я прошлом
считался редким исключением даже в собственной либе
ральной среде. Теперь благодаря признанию реальностей
и опасностей ядерного века представителями правящего
класса, таких, как он, в США становится все больше а
больше. И в атом тоже аелъэл ад видеть важного аая-ме'
вид нашего времена,
С. Меньшаков
НАД ОЗЕРАМИ
Сельские районы южной части Онтарио не представь
ляют собой особого интереса с топографической, этнической
или исторической точек зрения. Преимущественно
равнинные земли раскинулись примерно на двести миль
между реками Детройт и Ниагара. Плодородные почвы
перемежаются с песчаными, заболоченными и непригод
ными для обработки. Население довольно однородно -
в основном здесь живут выходцы из Шотландии.
Размеры ферм в Онтарио были от ста до двухсот ак
ров ' Во времена моей юности земля тщательно обраба
тывалась. В те далекие годы люди меньше гордились сво
им домом, садом или лужайкой, которая и лужайкой-то
не называлась, а просто двором. Скот был породистым,
его выращивали для покупателей из всех штатов и даже
из Аргентины. Осенью перелески сияли яркими краска
ми, а зимой, когда выпадал свежий, глубокий снег, им
вокруг становилось контрастно черно-белым. Люди, усерд
ные и законопослушные, с удовольствием и беззлобно об
суждали недостатки своих соседей. Дома никогда не эапирались,
отчасти потому, что унести из них было прак
тически нечего. В соседней р нашей деревней Даттон жид
констебль, однако его должность была больше почетной,
чем необходимой; правда иногда ему примднлось усми
рять граждан, хвативших лишнюю рюмку.
Мой отец, бывший учитель, который никогда пол
ностью не откааьгеался от деятельности на ниве просве
щения, возглавлял кооперативную страховую компанию,
организованную с его помощью. Он же способствов-ал
созданию первой телефонной линии в нашем районе. Его
зарплата служащего была умеренной. Мать, красивая,
*ая и весьма твердых взглядов женщина, умерла,
! *огда дети - мой брат, две мои сестеры и я - были еще
маленькими. Нашей семье принадлежали две фермы -
по 150 акров пахотной земли каждая. Это были действу
ющие фермы, если говорить современным языком. Основу
нашего хозяйства составляло стадо чистокровного енота

' Акр - 0.4 ra,
породы . "шортгорн". Действующая ферма, шортгорнн и
положение отца в округе - все это оказало большое влия
ние на мою последующую жизнь.
ii! а)! i):
В начале осени 1926 года, когда мне шел восемнад
цатый год, я поступил в сельскохозяйственный колледж
Онтарио (СКО) -еще одно свидетельство влияния сель
ского хозяйства, и в частности пюртгорнов, о которых я,
как считалось, получил высокопрофессиональные позна
ния. Я посещал среднюю школу с десяти лет,- однако мое
обучение неодпократно прерывали работы на ферме. Я мно
го и с увлечением читал, хотя н бессистемно - об этом
свидетельствовали мои посредственные школьные оценки.
Так же как и многие мои сверстники, я считал ненужным
пртлагать особые умственные усилия. В те времена при
наличии диплома об окончании сродной школы поступ
ление в любой колледж было лишь вопросом денег, а на
ша ферма давала хорошие доходы. К тому же существо
вал порядок, согласно которому старшие члены нашей
семьи оплачивали обучение младших.
В сельскохозяйственном колледже Онтарио препода
вали экономику домашнего хозяйства, ветеринарию и,
как ни странно, искусство выпечки хлеба. Колледж на
ходился, как и сейчас, в Гуэлфе, примерно в шестидесяти
милях к западу от Торонто. Дипломы мы получали в Уни
верситете Торонто. Ныне колледж н Гуэлфе стал универ
ситетом, и по случаю повышения его до этого статуса
мне предложили получить первое его почетное звание.
В приветственном адресе меня назвали "нашим самым
заслуженным выпускником". Когда глава университета
прочитал мне его накануне вечером, мне показалось, что
звучал он по-другому: "наш единственный заслуженный
выпускник". Но это было бы неверно. Вместе со мной
колледж оканчивали крупнейший специалист в области
витаминов Томас Дюкс и многие другие. В день церемо
нии я поднялся спозаранку и обошел такую знакомую,
утопающую в зелени территорию университета. Было та?"
хорошо, словно в раю. Я встретил профессора, агрономабодрячка,
который преподавал в бытность мою студентом
колледжа. Он тут же узнал меня, несмотря на то что
Прошло тридцать лет. Профессор остановился, пожал мпо
руку и сказал: "Судя по газетам, Гэлбрейт, Вас награж
дают одной из этих почетных степеней".
as
Я почтительно поклонился.
Он угрожающе потряс палкой и произнес: "Будь на
то моя воля, я бы лишил Вас и обычной степени".
В годы обучения в колледже я не пользовался безус-' .
лепным уважением.
ф "
Колледяс находился на величественном холме за Не"
кой и возвышался над городом Гуалфом, с которым его
связывал трамвай, раскачивавшийся во время движения
из стороны в сторону. По странной прихоти инженера
его колеса находились вместе посередине, а не по бокам.
Архитектура учебных зданий, выстроенных из песчаника
или из красного кирпича, радовала глаз. Скотные дворы и
экспериментальные участки располагались вне видимости,
где-то за колледжем. Сказывалась английская традиция -
все было прекрасно распланировано и обихожено.
Трамвайные пути отделяли главную территорию кол
леджа от зданий, где студенток обучали основам ведения
домашнего хозяйства, уделяя значительное внимание ухо
ду за собой и нравственности. Эта часть колледжа назы
валась Институтом Макдональда в честь крупнейшего
фабриканта табака в Канаде, что, однако, не означало
поощрение его продукта.

В мое время в нескольких отделениях и классах СКО
училось от 1800 до 2400 студентов. Хотя разведение ско
та-самый что ни на есть антиинтеллектуальный пред
мет, он привлекал наибольшее число студентов. Я стад
специализироваться именно по этому предмету.
" " t
Я приехал в Гуэлф поездом в один из вечеров золотой
осени. Когда трамвай поднимал меня вверх, ца гору,
я увидел, как внизу на университетской территории иг
рают в футбол. Естественно, никакого, стадиона тогда
"б еуо*ствовало. Эту игру я видел впервые, и вместе с
фермами футболистов она казалась мне воплощением все
го того, что я ожидал от жизни в колледже. Надо ска
зать, что с течением времени мое отношение к футболу
стало более сдержанным. Меня поселили в блоке для
первокурсников, который даже тогда показался невообра
зимо грязным. Моим соседом по комнате был очарователь
ный человек Сидни Хоу, значительно старше меня. Впо
следствии он стал крупным канадским молокопромышлецЗ
Заказ М 1238 33
Баком. Однажды вечером я 'долго рассказывал ему о себе,
о своих политических взглядах. После этого он быстрень
ко попросил перевести его в другую комнату. Коммевдант
общежития поспешил удовлетворить его просьбу. Мой
следующий напарник протянул до рождества.
Принцип сельскохозяйственного обучения в СКО со
стоял в том, что, специализируясь в какой-то одной об
ласти, скажем в животноводстве, студент должен был
получить полное представление обо всем, что имело от
ношение к фермерству. С этой целью в последующие
пять лет я изучал, помимо животноводства, полеводство,
птицеводство, масло- и сыроделание, забой и разделку
скота, земледелие, ботанику, химию, зоологию, эмбриолог
гик), бактериологию, физику, математику, экономику сель
ского хозяйства, управление фермой, инженерные основы
уельского хозяйства, почвоведение, садоводство, лесовод
ство, топографическую съемку, ветеринарию, а также мас
су других предметов, из которых наиболее полезными
оказались впоследствии английский язык и слесарно-во-'
допроводное дело. Последний предмет среди моих одно
курсников, не отличавшихся изысканностью речи, был
известен как "помпы и нужники". Поскольку мои това
рищи справедливо считали, что им никогда не придется
утруждать себя писаниной,, мне уделяли больше внима
ния, чем положено, два талантливых преподавателя анг
лийского языка, довольно известные писатели О. Дж. Сти*
венсон и Е. К.Маклин. Эти замечательные люди много
потрудились, преяэде чем исправили мою орфографию и
пунктуацию и научили меня правильно излагать мысли
на бумаге.
Однако в таинства языка меня посвящали не только
учителя. С благодарностью и восхищением я вспоминаю,
уборщика, который обслуживал Миллс-холл - общежитие
для старшекурсников. Его прозвали Уборщик Билл. Це
лостность его личности, тщательность, е которой он вы
полнял работу, дисциплинированность и вдобавок внуши
тельная внешность снискали ему уважение студентов.
Уборщик Билл был и своем деле выдающимся человеком.
Но в моей памяти он оставил след благодаря способности
образно выражаться. Мне запомнилось объявление в вес
тибюле со старательно выписанными буквами. Оно гла
сило: "Обитатели просим перестать бросать огрызки яблок
в писсуары и унитазы, чтоба они не запетлили петлю".
Отчасти благодаря подобному обучению я стал посы34
дать заметки в местную газету в своем родном города
Сент-Томасе, провинция Онтарио.'Их помещали в еже*
недельной колонке с советами по вопросам сельского хо-'
зяйства. Это давало мне лишние деньги на расходы, а со
временем я стал редактором газеты в колледже. Я бала*
сировал между критикой нашего обучения, какую считал
возможной, и осторожным обходом всего, что могло бы
повлечь суровое возмездие. Просмотр старых номеров га
зет убеждает меня, что я держался ближе к безопасной
стороне. Когда я окончил колледж, мои преемники стали
выступать более откровенно, и глава колледжа Крястя
закрыл газету.

Слесарному делу обучал нас не столько талантливый,
сколько хорошо знавший практику преподаватель по име
ни Родни Грэм. В высшей степени великодушный чело
век, он разрешил мне остаться в его классе после того,
как я однажды спросил, может ли некая помпа, о которой
он был высокого мнения, качать как жесткую, так и мяг
кую воду. Он долго думал и ответил утвердительно я
только потом понял, что вопрос был с подвохом. До се
годняшнего дня я могу уверенно и даже порой умело
справиться с любыми несложными водопроводными проб"
ломами, причем всегда к огромному изумлению друзей.
" а" It
В 1930 году-первом году кризиса-меня осенила
идея, явно крамольная для нашего колледжа: не имело
смысла улучшать породу рогатого скота, если его нельзя
продать за приличную цену. Да практически ничего
нельзя было продать. Я решил переключиться на изуче
ние экономики сельского хозяйства. Уяснив саму суть
проблемы, я бы попытался найти работу, ведь кризис
продолжался и, логически рассуждая, могли потребовать
ся люди, знающие рецепт лечения. И по сей день я счи'
таю это свое предвидение, которое буквально ни на чем
не основывалось, удивительным.
Дружная мужская компания экономистов и сельско
хозяйственных экономистов в Гуэлфе искать рецепт ле
чения экономики не собиралась. Они проводили дни в
приятных разговорах, не стремясь ответить на вопрос:
что ущербно в экономической системе и что могло ил
оздоровить ее? Глава отделения, правда, говорил, чзд'аидит
выход в создании фермерских кооперативов. Имйото
тогда у меня появились сомнения относительно компетентЭ'

35

кости экономистов.
Летом 1930года мне поручили изучить систему арен
ды на фермах в Онтарио. На предоставленной автомаши
не - немыслимая по тем временам роскошь - я объезжал
сельские районы в поисках арендаторов. Мне предстояло
выяснить условия найма, размер арендной платы и дру
гие вопросы. Найти арендаторов было непросто, ибо стои
мость земли была настолько низка, что только последние
бедняки ею не владели. Вскоре меня освободили от этой
тяжкой миссии, обязав разработать экспозицию стенда
нашего колледжа для Канадской национальной выставки,
проводившейся ежегодно в Торонто в конце лета. Реши
ли, что я проявил талант в этом деле на студенческой
выставке. Моим выдающимся достижением являлся при
зыв к фермерам Онтарио вести бухгалтерию. Кольшой,
красиво написанный плакат гласил: ВЕСТИ ДЕЛО ФЕР
МЫ БЕЗ БУХГАЛТЕРСКИХ КНИГ-ТО ЖЕ, ЧТО ЗА
ВОДИТЬ ЧАСЫ БЕЗ СТРЕЛОК. Над плакатом помеща
лись большие часы с раскачивающимся маятником и
пустым диском вместо циферблата. На Канадской нацио
нальной выставке я сам обслуживал стенд. Люди останав
ливались, чтобы спросить- некоторые в недоумении, иные
в гневе, - почему у часов нет стрелок.
В 1931 году я с отличием окончил колледж. На вы
пускной церемонии выяснилось, что денежная премия,
на которую я так рассчитывал, была вручена почему-то
менее усидчивому и потому, вероятно, более заслуживаю
щему ее кандидату. Я не остался на праздничный вечер,
впрочем, по мне не очень скучали. Мои помыслы .были
связаны с Калифорнийским университетом в Беркли', ку
да я вскоре собирался отправиться.
На нашем континенте требуется любить свою альмаматер.
С одной стороны, это демонстрирует лояльность к
определенному институту. С другой-необходимо для
поднятия его престижа. Если не считать прекрасных лу
жаек и садов, я свою альма-матер не любил. Спустя нес
колько лет после окончания колледжа я написал для
торонтского издания. "Сатердей яайт" серию статей о
сельскохозяйственном образовании в Онтарио, в которых
называл свой колледж "академической трущобой". Но это
было давным-давно. Канадцы больше, чем американцы,
стремятся улучшить свои учебные заведения, и, бесспорно,
сейчас многое изменилось.

' Беркли - пригород Сан-Франциско, штат Калифорния.
БЕРКЛИ И ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
В АМЕРИКЕ
Два академических заведения - Калифорнийский удя-*
верситет в Беркли и Кембриджский университет - сни
скали мою любовь частично из-за своей красоты. Кемб
ридж в Англии пе имеет себе равных п Европе, и уж по
всяком случае весной, когда поля и лужайки залиты мо
рем сначала крокусов, а затем нарциссов. В Кембриджей
понимаешь, как постепенно менялся архитектурный стиль
с точки зрения вкуса и совершенства. Там много хороше
го, потому что мало нового.
Очарование Калифорнийского университета заключа
ется не столько в архитектуре, сколько в расположении.
Территория его так спланирована, что из сотни точек
видишь мост "Золотые ворота" через залив и горы Ма
рин - все в туманном отдалении. Сочная листва могучих
дубов и других представителей флоры образует смешение
светло- и темно-зеленого. Повсюду витает особенно густой
аромат эвкалиптов. И над всей этой красотой парит эле
гантная готическая звонница, как бы насмехающаяся над
бело-кремовыми мавританскими фасадами с их глазуро
ванными плитками и арками, которые одно время явля
лись обязательной данью калифорнийской моде. Эти зда
ния смотрятся гораздо лучше своих соседей - бездушнорациональиых
строений поздней постройки.
Я прибыл в Беркли одним из летних вечеров 1931 го
да. Путешествие от Огайо до Калифорнии я совершил с
одним выпускником на видавшем виды автомобиле, по
жиравшем с невероятным аппетитом бензин и масло. Од
нако при бушующем кризисе в стране даже нефтяные
корпорации уступали неумолимому давлению падающих
цен, та.к что мы, внимательно присматриваясь к зонам
"сражений" разразившейся нефтяной войны, могли за
полнить бак и запасную канистру по цене чуть больше
десяти центов за галлон '
Я ехал в Беркли с целью получить степень доктора
философии и место исследователя-ассистента в Фонде
* Галлон - 3,78 литра (амер.).

37

Джаниини по изучению экономики сельского хозяйства,.
Амадее Питер Джаннини - калифорнийский банкир я
предприниматель-годом или двумя ранее (вслед за ape*
мойной потерей контроля над своими предприятиями)
приложил немалые усилия, чтобы улучшить свой образ
в плане национальном и политическом. Национальная сто
рона дела потребовала переименования "Бзик оф Италий
в "Бзик оф Америка". Политический капитал в основном
был нажит выделением головным предприятием "Бэнк
Итали корпорейшн" полутора миллиона долларов Кали
форнийскому университету на создание фонда по изуче
нию экономики сельского хозяйства. В честь президента
банка его назвали Фондом А. П. Джаннини. С самого
начала своей карьеры Джаннини оказывал большую фи
нансовую помощь калифорнийским фермерам. Он понял
также, что их политическую силу не стоит сбрасывать
со счетов. В конце концов Джаннини стал моим благоде
телем.
Через много лет, будучи редактором "Форчун", я от
благодарил Джаннини большой статьей о его жизни и
предприятиях. Материалы для статьи готовила высокая,
стройная, в высшей степени образованная женщинам по
имени Джанет Макэнани, которая очень понравилась
Джаннини, а ведь к тому времени ему уяге было далеко
аа семьдесят. Джанет ездила к Джаннини для уточнения
кое-каких вопросов по статье. Она вернулась в Нью-Йорк
и рассказала, как в один дождливый день отправилась с
ним на ленч в Сан-Франциско. Возникла неясность, по
дана ли машина великого финансиста, так что секретарша
попросила седовласого мужчину, находившегося в прием
ной, вывести ее хозяина с гостьей на улицу и посадить
в такси, если появится такая необходимость. За такси
пришлось сходить, и, когда седовласый мужчина подогнал
машину к подъезду, Джанпини протянул ему монету в
двадцать пять центов. Этот человек явно смутился и объ
яснил, что он глава лос-апдяюлесского "Бэнк оф Амери
ка" и, будучи таковым, один из крупнейших банкиров
в США. Джаннини извинился, взял обратно четвертак и
дал банкиру доллар.

Я с большим удовольствием провел три года в Берк
ли. На третьем году обучения я регулярно ездил в Сакраменто
' в сельскохозяйственное отделение университета в
' Столица штата Калифорния.

38

Давнее, возведевное ныне, подобно Гуэлфу, в ранг само-'
стоятельного университета. В Давнее я отвечал за пне"
подавание следующих предметов: общий курс экономики,
экономика сельского хозяйства, управление фермой я
бухгалтерский учет. Если не считать помощи престарел
Лого декана, то занятия я вел сам. В течение года я
написал докторскую работу о расходах калифорнийских
округов. Ничего замечательного в ней не было. Мые ваш-*
но было получить степень.
Главой Фонда Джаннини был Говард Толли. Незадолго
до этого назначения он занимался вопросами управления
фермами в министерстве земледелия Соединенных Шта
тов. Милый, обаятельный и необыкновенно скромный,
он чем-то напоминал лягушку с удлиненным туловищем.
Вскоре его отозвали в Вашингтон в Управление сельско
хозяйственного регулирования, которое он и возглавил.
Когда впоследствии во время войны фермерские Цены
восстановились и деятельность управления стала ненуж
ной, он покорно перешел работать ко мне в Бюро по
контролю над ценами, в котором занимался вопросами
контроля цен на продовольствие.
Многие специалисты фонда были новичками, привле
ченными щедростью Джаннини. С удивлением вспомина
ешь, как много мо?кно было сделать на сумму в полтора
миллиона долларов. Профессорам платили три или четыра
тысячи долларов в год, они работали в узких кабинетах
без секретарей, и, когда им звонили по телефону, они,
вызванные отдельным зуммером, бежали в дирекцию.
Хотя обо всех них судили по приносимой пользе, не вса
приносили таковую. Фермеры, выращивавшие персики,
сливы, виноград, артишоки и цитрусовые, получали со
веты о том, какие ожидаются цены, как нужно ограничим
вать поставки для получения ббльших цен, что следует
делать для улучшения управления своими кооператива-'
ми, виноградниками и фермами. Эти советы часто сказы*
вались бесполезными, ибо экономика, как тогда, так и
теперь, - наука о не всегда предсказуемом. Наши прог"
позы цен основывались целиком на факторах, влиявших
на рынок, которым, однако, еще предстояло себя про*
йвить. Попытки ограничить поставки, чтобы стабилизи*
девать цены, проваливались, когда какой-нибудь фермер

39

подозревал, что его сосед продает сверх установладпой
ему квоты, и начинал сам продавать больше. Было не
совсем ясно, что можно посоветовать фермеру по поводу
управления его собственным хозяйством. Тем не мопсе
усилия в этом направлении делались и с благодарностью
принимались.
За шестьдесят долларов в месяц я взялся с Эдвином
Вурисом за одну совместную работу. Эдвин Вурис, оча
ровательный холостяк, совершенно лишенный каких-либо
экономических знаний, имел определенную заслугу: оп
был единственным уроженцем Калифорнии на факультете
сельскохозяйственпой экономики. Нам предстояло найти
пути улучшения экономического положения калифорний
ского пчеловодства. Я подумал, что было бы полезным
посетить торговые точки в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско
и их окрестностях, чтобы узнать, насколько их владельцы
знают вкусы и запросы своих покупателей. На эти све
дения пчеловоды уже могли бы ориентироваться. В итоге
нашей работы были опубликованы две солидные моно
графии, однако ни та, ни другая, насколько я могу судить,
но улучшила благосостояния пчеловодов.

Я понял, что для молодого экономиста публикация ра
боты, даже на такую невыигрышную тему, как предпочте
ние,' оказываемое покупателями меду с апельсинового
цветка перед шалфеевым, служит основным мерилом его
учености. Большинство из тех, кто выносит суждение об
ученом, заявляют об интересе к качеству опубликованной
работы, по в конце концов решающим оказывается число
напечатанных страниц. В годы кризиса основной, если
не единственной, заботой студента-выпускника была проб
лема получения работы. Алкогольные напитки, девушки
и даже революция оказывались на втором плане. Мало
кто рассчитывал устроиться. В Беркли некоторые пере
носили свои выпускные экзамены, чтобы не потерять бо
лее или менее почетный статус студента и не .оказаться
в унизительном положении безработного. Помимо своей
более солидной работы о пчелах, я стал писать статьи для
"Джорнэл оф фарм Экономикс" и в конце концов опуб
ликовал свою диссертацию. Летом 1934 года благодаря
репутации пишущего ученого, не омраченной никакими
соображениями о качестве моих работ, я получил пред
ложение запять место преподавателя в Гарвардском уни
верситете с осени того же года.. Я благополучно мог оста
ваться- в Беркли, который любил, и Дэвисе, который кое40
как терпел. Но в Гарварде мне предложили больше
денег- 2,4 тысячи в год вместо 1,8, которые мне платили
за многочисленные курсы в Давнее.
" 5): 4:
Преподавание экономики в Беркли в те годы прово
дилось в Саут-холле, высоком, нелепом здании из красное
го кирпича. Наибольшее влияние на меня оказали два
направления в тогдашнем образовании. Это, во-первых,
экономические теории Альфреда Маршалла, которые
усердно и четко излагал Е. Т. Гретер, ставший моим дру
гом на всю жизнь. Маршалл, живший с 1842 по 1924 год,
и почти все это время в Кембриджском университете,
был заметной фигурой в том, что стало называться нео
классической школой. Согласно Маршаллу, каждая из
многочисленных, соперничающих фирм сознательно пре
следует цель максимизации прибыли и встречается па
рынке со все увеличивающимся числом покупателей, ко
торые разумно распределяют свои доходы для приобрете
ния различных товаров в целях максимизации удоволь
ствия. Этому процессу способствует в равной степени ра
зумное государство, которое признает ведущую роль рынка
и ограничивает свою роль предоставлением только тех
усл*г - от образования до соблюдения законопорядка и
обеспечения обороны,- которые находятся вне сферы рын
ка. При такой системе цены определяются издержками
плюс минимально необходимой прибылью. Рабочие могут
найти место, немного снизив свои требования и тем са
мым предоставляя какому-либо нанимателю возможность
принять их на работу. При этом иногда появляются не
устойчивые монополии, но они - исключение. Мир Мар
шалла-нечто чистое и опрятное, без безработицы, ин
фляции и депрессии, во всяком случае, их там немного.
Не удивительное что многие, изучавшие Маршалла, на
ходили приятным постоянно жить в его мире.
Ко времени моего знакомства с Маршаллом его "Прин
ципы экономической теории" вышли уже восьмым изда
нием и составляли 871 страницу. От пас требовалось знать
их более или менее все. Я ощутил себя экономистом,
обнаружив, что понял основную суть рассуяздений Мар
шалла, и тем самым избежал отчаяния, охватывавшего
многих из моих современников.
В 1937 году, когда, защитив диссертацию, я попал в
Кембриджский университет, Альфред Маршалл покоился

41

в земле уже тринадцать лет, по его вдова Мэра Маршалл
была жива и хранила дом пророка на Мэдингли-роуд как
святыню. В саду находился кабинет Маршалла. Это со
оружение с одной раздвижной стеной было посажено да
стержень, подобно голландской мельнице, так что его
можно было поворачивать в сторону солнца. Мэри все
еще продолжала ездить на велосипеде по запруженным
машинами улицам Кембриджа, позабыв об опасности, по
ка однажды Джон Мейнард Койне - протеже Маршал
ла - ид отнял его.

Мир Маршалла с его конкурирующими предпринима
телями, потребителями, стремящимися к максимизации
удовольствий и сдержанным государством, и сегодня про
должает служить целям ортодоксии. Он не дает представь
Ленин о мире, как он есть. Крупные современные корпо
рации, тысяча которых владеет примерно половиной аме
риканского бизнеса, профсоюзы, фермерские организации,
государство всеобщего благоденствия и в то же время
военного гарнизона - вот что является реальностью, и вот
на что должен быть обращен взор экономистов. Но изу
чить Маршалла стоило. Для того чтобы знать, что пра
вильно, нужно твердо знать, что неверно.
За годы пребывания в Беркли я ознакомился с тру
дами Адама Смита, Давида Рикардо, Карла Маркса, ран
ним Джоном Мейнардом Кейнсом и крупными немец
кими экономистами, которые в истории искали истину и
из которых лишь Вернер Зомбарт оставил заметный след
в моем сознании. Кроме Маршалла, большое влияние на
меня оказал в те годы Торстейн Веблен.
Веблен - наиболее интересный ученый-социолог Со
единенных Штатов. Вместе с Гедри Джорджем он один
из немногих, кто корнями уходил в прошлый век и тем
не менее вызывал стойкий интерес. В 1931 году Веблена
уже не было в живых два года.
Вероятно, Веблен был опасно привлекателен для кое*
кого из моих родственников. Шотландцы в Онтарио вла
дели и обрабатывали землю, доминировали в политической
жизни, а представители более могущественных кланов
испытывали определенную тягу к образованию. Мы счи
тали себя выше городских торговцев и лавочников. Од
нако городские жители - чаще всего выходцы из Англии
и гордые приверженцы англиканской церкви-считали са
мо собой разумеющимся, .что они занимают более высокой
социальное аоложение. Горожане, а не деревенщинам Md
4?
оспаривали их превосходство, по оставалось неясным,
к кому мы должны обращаться, если вообще должны,
за помощью. Семья Вебленов была в высшей степени
культурной и сравнительно задюточной в то Время, ког
да фермеры-норвежцы в Миннесоте считались неуклю
жими, неотесанными, невоспитанными тугодумами. Обра"
зованность Веблена служила своего рода вызовом всем
тем, кто в силу своего богатства, занятий, происхождения
или изящных манер оскорбительно несправедливо пре
тендовал (выражение Веблена) на превосходящее поло
жение в мире. Я понимал эти настроения.
Веблен изучал манеры и социальную психологию аме-'
риканских богачей так, как какой-нибудь антрополог ис
следовал бы обряды и ритуалы примитивного племени в
Новой Гвинее. В результате он превратил богатых в объ
ект не зависти, что предполагает их превосходство, а на
смешки, что этого вовсе не предполагает. Насмешки Веблена
сделались нарицательными. Особенно часто они
встречаются при описании такого бросающегося в глаза
социального явления, как "показное потребление". В Со
единенных Штатах в отличие от Франции и Италии че
ресчур открытая демонстрация богатства стала считаться
немного бестактной. Приподнятая бровь при виде показ
ного потребления - достижение Веблена.
Он не сумел предложить чего-то конструктивного,
с его именем не связана разработка новой теоретической
системы или всеобъемлющих реформ. И в этом его опас
ность. Веблен был скептиком и противником притворства.
Запойно пьющие сомневаются во всех и вся; они счита
ют, что все попытки реформ-чепуха. Я противился этой
тенденции, но в других отношениях влияние Веблена на
меня продолжалось долго. Одно из самых больших удо
вольствий, которые я получаю при работе над рукописью,
доставляет мне мысль о том, что моя работа, быть может,
досадит кому-то, занимающему удобное и видное поло
жение. А затем вдруг осознаешь, что такие люди редко
читают. В 1934 году в Гарварде я унаследовал курс по
экономике сельского хозяйства от Томаса Никсона Карвера,
известного в свое время консерватора. Если его ц
будут вспоминать за что-нибудь, так только за "закон
Карвера", который гласит: "Беда радикалов в том, что
они читают только радикальную литературу, а консерва
торов в том, что они вообще ничего не читают".

В годы войны один из работников Бюро по контролю

43

над ценами, Роберт Брейди, был горячим приверженцем
Веблена. Брейди выдвийул разумную идею, что можно
сэкономить машинное масло, не меняя его каждую
1000 миль, как того требовали тогда нефтяные компании.
Я но поддержал оту идею; дел было настолько много, что
у меня руки не дошли до его записки. Как всякий на
стоящий последователь Веблена, Боб обвинил меня по I)
орепебрежительном отношении к делу, а в защите нефтяныу
компаний.
Был и другой забавный инцидент. В 1970 году ко
миссия но выдвижению в Американской экономической
ассоциации рассматривала предложение сделать меня пре
зидентом ассоциации. Выдвижение в комиссии предреша
ет выборы. Против моей кандидатуры выступил профессор
Милтоп Фридман и в качестве решающего аргумента при
вел тот факт, что Веблен никогда не был президентом
Ассоциации. После выборов я узнал, что именно это за
крепило мою победу.
* Во время рождественских каникул в Беркли в 1933 го
ду я потратил часть денег, полученных за преподавание
в Давнее, на поездку в Канаду-впервые за два с поло
виной года. (В соответствии с семейной традицией, упо
минавшейся ранее, при которой старшие помогали млад
шим получить образованно, я уже отправил часть своих
денег младшей сестре *Катерине, собиравшейся учиться в
колледже.) Я проехал в Филадельфию для участия в за
седаниях Американской экономической ассоциации. Там,
если не считать экономистов-аграрников, большинство бы
ло настроено резко против Нового курса. Бюджет не сба
лансирован. Стоимость доллара на Международных рын
ках сознательно занижалась путем организованной покуп
ки золота. Управление по восстановлению национальной
промышленности разрешило бизнесменам объединяться
для стабилизации цен и зарплаты, что находилось н во
пиющем противоречии с рыночными принципами Мар
шалла. Управление по регулированию сельского хозяйства
сокращало производство сельскохозяйственной продукции.
Э10 действия нарушали принятые каноны экономической
а*Удрости. Все они сурово осуя*дались. И тем не менее
на заседаниях подспудно чувствовалось возбуждениа в
сдязи с новациями в Вашингтоне. Я решил поехать в
W
американскую столицу, чтобы своими глазами увидеть,
что там происходит.
В начале следующего лета, уже в степени доктора,
я из Беркли отправился на Восток США и в конце кон
цов достиг Гарварда. Вместе с другим бывшим студентом,
который, как и многие в те времена, устроился на госу
дарственную службу, я вновь пересек страну на машине,
на сей раз через йеллоустонский парк и северную часть
Великих прерий. То были годы большой засухи, и в Юж
ной Дакоте земля, превратившаяся н сухую пыль, обра"
навала наносы, которые словно снежные сугробы громоз
дились за поясом снегозащитных решеток. Камень, вы
скочивший на одной из сухих гравийных дорог, разбил
наше ветровое стекло. Приехав в Иллинойс, мы с удивле
нием вновь увидели зеленые поля. Поскольку в Гарварде
меня ожидали не раньше осени, мы с приятелем решили
проехать в Вашингтон перед тем, как двигаться дальше
на север.
ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД НА ВЕЛИЧИЕ
В политике привлекает многое, в том числе ее теат
ральность. Политики часто играют роли, к тому же не
свои. Они постоянно выступают имитаторами кого-то, кто
лучше или интереснее, чем они сами. Часто политики
изменяют свой образ до неузнаваемости - чтобы выгля
деть в глазах общественности гораздо лучше, чем ца са
мом деле. Они читают или слышат, что они откровенпм,
искренни, бескомпромиссны, и стараются казаться тако
выми. Наблюдать все это очень любопытно.

Политика интересна еще и тем, что стала напоминать
футбол, бейсбол или какой-либо другой зрелищный вид
спорта. Как и в любом соревновании, человека, втянув
шегося в игру, волнует ее исход. К тому же в политике
самый заурядный любитель, руководящий избирательной
кампанией, либо работающий на нее, считает себя про
фессионалом высокого класса. Репортеры, раскрыв рты,
будут слушать, как он обрисовывает стратегическую ли
нию, лишь отдаленно отражающую действительные прин
ципы, и как он беззастенчиво разглагольствует о том,
"чего на самом деле хочет американский избиратель".
Могу добавить, что сведение политики к зрелищному
спорту-один из наиболее пагубных результатов телеви
дения. Телевидение требует от репортеров казаться бес
пристрастными, а это вкупе с обычной леностью ума,
означает, что те не вникают в вопросы войны и мира,
налогов или социального обеспечения. Вопросы политик
ческой стратегии и тактики, кто выигрывает и кто про
игрывает, более безопасны и понятны. Так что телеви
зионные комментаторы распинаются о том, как идет иг-*
ра, и молчат о том, вокруг чего. На следующее утро после
выборов в конгресс в 1978 году известный комментатор
Эн-би-си дотошно выпытывал у меня, кто, по моему мне
нию, одержит верх в соперничестве в Огайо. Я сказал,
что это глупый вопрос; стоит подождать несколько часов,
и од узнает результат. Известный комментатор задрожал
от мгодовавия.

46

Политика к тому же оказывает психологическое воз*
действие на участвующего в ней. Будучи борьбой, она
служит отдушиной для агрессивности. Перед затаившим"
дыхание слушателями можно сказать о других такое, что
в нормальной ситуации говорится лишь с глазу на глаз.
Это благоприятно сказывается на поведении человека.
Близкие Артура Шлезингера ' замечали, что он всегда
становился более уступчивым, когда писал речи для Эдлая
Стивенсона.
И наконец, когда все замешано на политике, тебе ка
жется, что ты помогаешь изменить мир. В этом содержит
ся чудесный элемент иллюзии. Ты всегда отдаешь себе
отчет в своих действиях, но гораздо меньше знаешь о дей
ствиях других, которые занимаются тем же. Отсюда про
истекает приятно преувеличенное чувство удовлетворения.
Вот почему воспоминания политических деятелей всегда
следует читать с осторожностью.
Мое собственное знакомство с магией политики нача
лось, когда мне еще не было и десяти лет. Отец брал ме
ня на политические собрания, и я видел, как он, взобрав
шись на кучу навоза на фермерском аукционе, извинялся
за то, что выступает с платформы консерваторов. До мое
го отъезда из Канады я наблюдал за деятельностью
Уильяма Лайона Маккензи Кинга и других известных
политических деятелей. Но по-настоящему меня увлекла
политика при Франклине Д. Рузвельте.
4 марта 1933 года группа экономистов-почвоведов под
руководством профессора Дэвида Уикса вышла на заня
тия в поле около Уолнат-крик-в то время прелестную
сельскую местность в нескольких милях от Беркли. Цель
занятий состояла в отработке элементарных навыков то
пографической съемки. Я пошел вместе с группой, рас
судив, что эти знания когда-нибудь могут пригодиться.
Но ошибся. В соседнем фермерском доме было включено
радио. Я слышал речь Рузвельта при вступлении его в
должность президента и его бессмертное утверждение,
что "единственное, чего мы должны бояться,- это самого
страха". Применительно к тем временам эти слова воспри*
Артур Шлезингер-младший (р. 1917) - америкаиский исто
рик, автор многотомного исследования о периоде президентства
Ф. Д. Рузвельта. Его либерально-буржуазные взгляды ве многом
созвучны воззрениям Гадбрейта. При Дж. Кеннеди был одним из.

помощников президента. В последние годы выступает с резкой
критикой агрессивного впешиеполитического курса США.

47

нимадись с большой натяжкой, но в такие минуты не
ждут истинной правды.
Либеральные левые круги во время выборов 1932 го
да отвергали, о чем сейчас уже забыли, и Рузвельта и
Гувера, как одинаково безнадежных. К весне 1934 года,
после года пребывания Ф. Д. Р.' у власти, настроение
молодых преподавателей и особенно студентов-выпускни
ков в Беркли изменилось. Несмотря на все "мудрые"
аредсказания, в Вашингтоне делалось много нового. Те
перь Рузвельт казался на редкость подходящим деятелем.
До университета дошел также слух, что на государствен
ную службу требуется какое-то невероятное число эконо
мистов при необыкновенно высоких окладах. Все новые
учреждения нуждались в таких талантах. Студенты, ко
торые на протяжении нескольких лет тянули с написа
нием дипломных работ, чтобы не попасть в число безра
ботных, теперь заканчивали их в течение нескольких не
дель. Некоторые защищали их с ходу. Началась новая
"золотая лихорадка", на сей раз в обратном направлевии
- через Америкой-ривер, к округу Калаверас, через
хребет Сиеррас, затем через Скалистые горы и прерии к
Потомаку. Когда в начале лета 1934 года я прибыл в
Вашингтон, многие из моих друзей уже там работали.
По приезде в столицу я сразу же отправился в ми
нистерство земледелия. В 1934 году его строительство
еще не завершилось. Шествуя по коридору, вы внезапно
оказывались почти что на улице или перед барьером,
за которым зиял провал. Я направился в кабинет Говарда
Толли в Управлении по регулированию сельского хозяй
ства, и он, не долго думая, предложил мне работу на
летний период. Я так же быстро согласился. У меня
не было американского гражданства, но я не уверен, что
в те благодатные времена даже спрашивали о таких ме
лочах. После заполнения анкет меня, однако, попросили
пройти в маленькую комнату на верхнем этаже и встре
титься с постоянным представителем Джеймса Фарли,
министра почт и блюстителя интересов демократической
партии. Там мне пришлось подтвердить, что я демократ;
можно быть демократом, не будучи граждананом или
избирателем. Моя зарплата составила 3200 долларов в
год. В последующие месяцы я выплатил все свои долги
Ф. Д.Р. - Франклин Делано Рузвельт.

48

по калледжу и с тех пор недостатка в деньгах не hem,*
тывал.
В то лето ни я, ни работавшие со мной не видели
Рузвельта. Он представлялся мне массивной фигурой за
столом,- с сигаретой в изысканно поднятом мундштук,
говорившем тебе о важности твоей работы и о том, на
сколько он доволен ее результатами. Создавалось впечат
ление большой физической силы. Происходило это пото
му, что ни тогда, ни в течение всех двенадцати лет его
президентства я не помню, чтобы видел фото Рузвельта
в инвалидной коляске - его обычном средстве передви
жения.
Когда Ф. Д. Р. вступил на президентский пост в мар
те 1933 года, экономическое положение было настолько
отчаянным, что для деловых и финансовых кругов он
явился ангелом-спасителем. Даже Морганы публично вы
ражали радость. К 1934 году положение настолько ул УЧ
шилось, что его мероприятия в пользу фермеров и без
работных, его стремление отойти от экономической орто
доксии перестали правиться. Про Рузвельта говорили не
иначе, как "тот человек из Белого дома" и "предатель
своего класса".

В этих нападках было нечто сугубо американское.
Итальянцы, французы, немцы и даже многие англичане
стремятся увеличить свой доход и приобрести возможно
большую собственность ради получения от всего этого
удовольствия. Богатые американцы всегда Желают боль
шего из-за общественной пользы, которую может принес
ти богатство, и поддержки, которую оно оказывает мате
риальным стимулам и капиталовложениям. На Рузвельта
Ее действовала критика со стороны тех, кто, подобие ему,
были выходцами из привилегированного класса, как и со
стороны тех, кто, заботясь якобы о морали или деле. хот*л
получить материальную выгоду. Реакция Рузвельта
на критику или просьбы, под какими бы личинами они
ай Дреподносились, оказывала на меня глубокое влияний
и, думаю, на других, кто жил в его время.
Нападки со стороны деловых кругов на Рузвельта и
его реакция на них имели долговременные последствия,
иные из них весьма значительные. Ничего подобного
в американской истории не было. Ибо, когда Рузвельт
парировал удар, все наше поколение становилось эд
его сторону. Если привилегйрэванные выступали против
Рузвельта, мет, естественно, были против привилегий.
4 Заказ К, 123S *Q
Коль Рузвельт считал, что с моральной точки з*ния
большой бизнес ведет себя веудовлетворительно или мо
шеннически, значит так оно и было. Считается, что Руз
вельт превратил враждебность к американскому бизнесу
в интеллектуальную норму. Но именно нападки со сторо
ны делового мира сделали это неизбежным.
:)! 4: ф
. Летом 1934 года вместе с двумя экономистами, за
нимавшими невысокие посты, я жил под Александрией
в доме Эрнста Уикинга, мелкого служащего в министер
стве земледелия. Каждый вечер мы обсуя1дали проделан
ную за день работу. Иногда долго дискутировали о том,
как выручить американское сельское хозяйство и спасти
страну. Каждое утро мы спозаранку отправлялись на ра
боту. Дел было много, и Уикингу требовался час на раз
мышления до того, как он погружался в ежедневную ру
тину. Я считал себя чрезвычайно важной персоной из-за
ицтереса, который проявлял Рузвельт к земле. Возможно,
йоэтому у меня сложилось представление о Ф. Д. Р., как
о лэндлорде. Соединенные Штаты были как бы продолжен
пнем его поместья Гайд-парк.
Лето прошло, а как хотелось удержать его хотя бы
еще на немного. Вашингтон мало изменился с той поры,
правда, по улицам ходили трамваи, машин было мало,
хотя уже тогда казалось, что больше некуда. Однако
внешняя приятная оболочка скрывала истинное лицо Ва"
шингтона. Однажды, много лет спустя, я бродил по зако
улкам министерства земледелия и увидел за пишущей
машинкой чернокожую. В Вашингтоне 1934 года нельзя
было и представить, чтобы чернокожего мужчину или
женщину допустили до таких высот. Иногда, задержав
шись поздно на работе, я садился в автобус, чтобы ехать
на наши александрийские семинары; черные американцы
послушно скучивались в хвосте, как того требовало сура*
вое объявление.
Франклин Рузвельт заслужил любовь и поддержку
чернокожих в северных штатах, потому что дал им рабо
ту. Он ничего не сделал на Юге, чтобы не потревожить
южных баронов в сенате - Джозефа Робинсона от Арканзаса,
Пэта Гаррисона от Миссисипи, Тома Коннелли
от Техаса, Уолтера Джорджа от Джорджии. Эти люди
были опорой президента в сенате. Чуть качнись в сторону
гражданского равенства - и эта опора рушилась. Миссис

*.а)
Рузвельт резко критиковали за то, что ее часто видели в
окружении "цветных" на Юге. Новый курс вспомвил
забытого человека, но не по-настоящему забытого. Огля
дываясь назад, я диву даюсь, насколько мало нас это
трогало.
Когда в конце концов я перебрался в Кембридж ',
стало ясно, к моей радости, что доклад о спасении бросовых
земель, в составлении которого я принимал участие, по
требует еще дополнительных усилий. И каждое слово
должно быть обмусолено более высоким и мудрым на
чальством и соответственно переделано.' Меня посчитали
полезным для этой дела*- уникальное преимущество
человека, который может писать. К моему безграничному
удивлению, я получил проездную, книжку. Нужно
было только заполнить форму и протянуть ее в окошко
Саус-стейши в Бостоне. Кассир поглядывал на тебя с ува
жением и выдавал железнодорожный билет и плацкарту
на нижнее место в пульмановском вагоне до Вашингтона.
Счет отсылался непосредственно правительству. Где-то
около полуночи вагон начинал дергаться, тебя будили
голоса за окном, и ты понимал, что это Нью-Йорк. Когда
рассветало, ты становился в очередь в туалет, где перед
зеркалом брили подбородки. Затем такси за двадцать
центов доставляло тебя к завтраку в кафетерий министер
ства земледелия. Там кто-нибудь из коллег рассказывал
о великих событиях прошедшей недели. Той осенью и
вимой почти каждый вечер в пятницу я ездил в Вашинггон.
' Имеется в виду Кембридж в США, расположенный недалеко
от Бостона. В Кембридже находится крупный научный Центр*
Гарвардский университет,
t*
ГАРВАРД ДО ДЕМОКРАТИИ
В Кембридже я поселился на верхнем этаже большого
деревянного дома, в котором обитали две престарые дамы
no фамилии Брэдфорд. Я договорился, что завтракать и
обедать буду со своими хозяйками. Вечером в день при
езда я долго рассказывал им о прелестях Вашингтона в
о своих успехах на поприще сельского хозяйства. Поче
му-то это их не заинтересовало, и на следующее утро они
предложили мне съехать. Чтобы смягчить удар, они ска
зали, будто их раздражает, что я стучу ногами, когда
поднимаюсь по лестнице. Пристанище я нашел в района
Ирвинг-террас. Хозяйка - ирландка свирепого вида.
Она терпела меня на протяжении академического года,
и с тех пор я испытываю глубокую любовь к бостонским
ирландцам. Ко времени моего приезда в Кембридж мно
гие, подобно моей хозяйке, владели недвижимостью. Никто
из них не сомневался, что принадлежит к правящему
классу. Всеми делами ы городе заправляли ирландцы;
то же самое было и в Бостоне. Вскоре по приезде сюда
семьи Кеннеди и их друзей социальное положение ир
ландцев укрепилось. И все же они оставались людьми,
которых пинают и эксплуатируют, этакими вечными не
удачниками, как о том свидетельствуют многие прекрас
ные художественные произведения. Никакая другая на
циональность .не сопротивляется успеху так рьяно.
После того как я нашел себе жилье, мне показали мой
кабинет-большую, мрачную комнату на верхнем этаже
библиотеки Уайденер, откуда через несколько лет я пе
ребрался в здание вновь построенного Литтауер-септер,
где и пребываю до сих пор.
Город Беркли был невероятно чистым, утопающим d
цветах. Прекрасная территория Калифорнийского уни
верситета, как я уже рассказывал, производила неизгла
димое впечатление. Кембридж представлял собой гнету
щий контраст, особенно зимой, под грязным снегом. Эк
лектичная архитектура Гарвардского университета
не вызывала душевного трепета. Старожилы Гарварда по
чему-то любили ее. О вкусах не спорят,

52

" iK Ф
Когда я прибыл в Гарвард, отделение экономики воз*
главлял Гарольд Хитчингс Бэрбенк. Он руководил отде
лением уже несколько лет и еще долго оставался его
главой. Среднего роста, полноватый, со скучающей миной
на лице Бэрбенк был уроженцем Новой Англии - редкость
для Гарварда. Ой участвовал в безуспешной борьбе по
защите университета от влияния иностранных интеллек
туалов. Иностранные ученые зачастую были евреями,
а это служило еще одним поводом для неприятия их. Та
же участь постигала евреев - граждан США. Еэрбепк яв
но переусердствовал, когда умудрился после второй ми
ровой войны помешать получению профессорского звапия
Полу Самуальсону', впоследствии Нобелевскому лауреа
ту, а тогда восходившей звезде на горизонте американской
экономической науки. В 1950 году на последнем заседании
в отделении под его председательством Бэрби внес резо
люцию с целью консолидировать - имелось в виду доба
вить к капиталу - "денежные средства, находящиеся в
распоряжении отделения". Кто-то устало сказал: "Прини
мается". Кто-то еще произнес: "Поддерживаю". Возра
жавших не оказалось.
По окончании заседания я спросил одного из коллег,
что означала эта резолюция. Он не знал. И никто не знал.
На следующий день мне удалось выяснить, что в течение
ряда лет Бэрбепк под предлогом недостатка средств со
противлялся расходованию фонда пожертвований на при
глашение в Гарвард лекторов со стороны. Снова иностран
ное влияние! Теперь же, когда срок его пребывания на
посту подошел к концу, он столкнулся с проблемой, неви
данной в истории административных правонарушений:
разоблачение не растраты, а, наоборот, недорасхода
средств.
W тем не минее Бэрбепк обладал рядом добродетелей.
Его дверь в отличие от моей была всегда открыта для
посетителей. Он внимательно выслушивал студентов и
молодых преподавателей, приходивших к нему со своими
проблемами, хотя и не очень обременял себя заботой о
их решении. И лучше, чем кто-либо другой из моих
' Пол Самуэльсон (р. 1915) - американский экономист, один
из столпов неоклассической школы. Написанный им популярный
учебник для унипереитетов США "Экономика" переведен на рус
ский язык (С а м у э л ь с о и П. Экопомнка. М., 1964).

53

знакомых, он умел совмещать научную работу с препо
даванием, причем без ущерба для себя. Он занимался
изучением государственных финансов; сферой его особого
интереса было финансирование городских управлений
Массачусетса. Когда он заканчивал изучение финансов
какого-нибудь маленького городка, он переходил к про
верке своих выводов путем изучения финансов другого.
Эта работа продолжалась всю его жизнь.
В отделении было известно, что Бэрбенк в течение
многих лет не притронулся ни к одной книге. Незадолго
до моего прибытия случилась печальная история. В то
тремя сотрудники отделения каждую неделю обедали
вместе. Молодой преподаватель Редверс Опай, впоследст
вии аспирант Магдален-колледж в Оксфорде, а еще поз
же, во время второй мировой войны, экономический со
ветник британского посольства в Вашингтоне, втянул
Бэрбенка в дискуссию:
- Я только что прочитал книгу Остина Одни о на
логе с прибыли корпорации. Каково Ваше мнение о ней,
Бэрбенк?
- Одни компетентный, но не первоклассный эконо
мист. Если подходить строго, как к ученому труду, то в
этой работе есть серьезные просчеты.

На следующей неделе Спай продолжил!
- Барбенк, как Вы относитесь к работе Ричарда Макаду
о сфере действия налога на недвижийость?
- Интересна, но посредственна. И с учебной, и с на
учной точки зрения не первоклассная.
- А что вы скажете тогда об очерке Андре Дейч?
- Мне показался довольно интересным. Но как уче
ный Андре Дейч не первоклассный.
Потом кто-то сказал профессору Барбенку, что все эти
ученые были плодом воображения Спая. Вскоре Спай
покинул Гарвард. Причиной отъезда, по его словам, по
служила выходка с Бэрбенком.
Особого восторга от общения с Бэрбенком я не испы
тывал, хотя был дружески к нему расположен. Это чув
ство усилилось, когда в 1977 году в силу Закона о свободе
информации я получил доступ к моему делу в архиве
ФБР. Оказывается, в 1940 году агенты ФБР задали Бэрбейку
ряд вопросов относительно моей пригодности к ра
боте в Вашингтоне. То, что это был Бэрбенк, установят
пе представляло труда. С его слов агенты записали, что
"... Галбрейт был прекрасным преподавателем; что ей

54

рост и достоинство, с которым он держится, производят
впечатление. [Бэрбенк] подчеркнул, что Гэлбрейт абсолюта
но лоялен и патриотичен. Он сказал, что, хотя объект наше-'
го интереса склонялся влево вплоть до президента Руз
вельта, он полностью принимает демократическую форму
правления...".
Не прошло и года, как меня пригласили жить и пре
подавать в Уинтроп-хаузе. После моего скромного жилища
на Ирвинг-террас эти покои - с гостиной, камином, спаль
ней, приличной мебелью - казались большой роскошью.
У меня даже был телефон. Как и покои, питание пре
доставлялось бесплатно. Каждое утро я встречался с
преподавателями, жившими там же, и часто слышал рас
сказы Б. Ф. Скиннера (впоследствии известного социаль
ного падхолога) о похождениях в предшествующую ночь.
Вскоре Скиннер влюбился, и мы остались без развле
чений.
В зданиях Гарвардского университета, которых тогда
было семь, располагались общежития для студентов, хол
лы, маленькие библиотеки, апартаменты для преподава
телей, помещения для спортивных команд. Предприни
мались неуклюжие попытки создать стиль и традицию
для каждого здания. В 1935 году этим зданиям было всего
пять лет. Уиптроп-хауз считался менее фешенебельным,
его статус несколько повышало наличие необычайно боль
шого числа спортсменов. Старшим здесь был Рональд
Ферри, который перманентно оставался адъюнкт-профес
сором биохимии. В те времена этот ранг имел необыкно
венно жестокий смысл, ибо, наделяя им, Гарвард опове
щал о некоей пожизненной ущербности его обладателя.
Рональд Ферри сознавал низкий социальный статус Уиптроп-хауза
и старался его поднять. Я Обнаружил это спус
тя год, когда стал членом приемной комиссия-группы
преподавателей, которые проводили собеседования с аби
туриентами. (Тогда, как и сейчас, студенты жили в те
чение первого года обучения в мрачноватых помещениях
Гарвард-Ярда.) Ферри выдал нам разлинованные листки
бумаги, с какими-то кабалистическими буквами:
Ст. Г. Екс.; Е. и А.; О. П.; X. С. и X. Они обозначали
группы средних школ в порядке их нисходящей социаль
ной значимости. Ст. Г. Екс. включали школы Сеет-Пол,
Сею-Марк, Громи и Миддлсекс; Е. и А. были Экзетером
Я Андовером; О. П. означало "другие частные школы";
&., е. - государственные, а X. -еврейские шкоды, где бы

55

они ай находились. Эвачиность школы определяла и
Ценность студента. Нам велели автоматически зачислять
всех гротлексовцев и почти всех Е. и А. К Катею"
рии О. П. относиться терпимо, препятствовать X. С.,
а X. ограничивать квотой, которую нельзя было пре
вышать.
В начале своей деятельности я попытался принять в
университет своего лучшего студента Теодора Уайта.
Когда д-р Ферри просматривал список принятых, его
лицо потемнело. Указав па фамилию Уайта, он сказал,
что еврейская квота уже заполнена. Я запротестовал, го
воря, что Уайт - нееврейская фамилия. Он взглянул на
меня, безнадежно махнул и сказал, что фамилия ничего
не значит. Несмотря на мои возражения, Тедди не был
принят. Я глубоко переживал случившееся, и мои отно
шения с Ферри стали натянутыми. Что касается Уайта,
то он все-таки поступил в Гарвард, правда на другой
факультет, и впоследствии стал членом Совета наблюда
телей.
На второй год мне поручили преподавать начальный
курс, называвшийся "экономическая теория". Тут я убе
дился, что антисемитизм процветал вовсю. Комитет пре
подавателей, куда я входил, создал, небольшие группы,
которым читались вводные курсы. Мы не должны были
знать вступительных оценок студентов, чтобы не отби
рать лучших из них в свои группы. Я включал в свои
группы возможно больше молодых людей с несомнен
но еврейскими фамилиями. При этом я полагал, что их
носители наверняка должны обладать более глубокими
знаниями, коль скоро они попали в университет. В реаультате
у меня всегда были хорошо успевающие студен
ты. Их высокие оценки в конце концов привлекли вни
мание Бэрби, который отвечал за весь поток. Он пригро
зил, что заберет классные тетради, чтобы проверить, не
завышаю ли я оценки. Тетради он забирал довольно час
то, ио мы знали, что он к ним никогда не прикасался и
они долго пылились в его чулане при кабинете.
Уинтроп-хауз, будучи заражен антисемитизмом, слыл
все же передовым заведением, так как не был антиирландским.
Это оказало влияние на мою последующую
жизнь, ибо Ферри не особенно противился, когда в униберситет
стали поступать сыновья Дэкозефа Кеннеди.
Тогда сложились мои длительные связей с этой семьей'.
Осенью 1935 года в Унитроп-хаузе Доявился ДЖозеф

56

Кеннеди-младший, вскоре мы подружились. Стройный и
красивый, с густой копной волос Джо-младший держался
серьезно, немного суховато. Его очень интересовали по
литика и государственные дела. Джо был любимцем всех
сотрудников факультета. Отчасти их отношение к сыну
объяснялось деятельностью отца. В 1924 году Джозеф
Кеннеди-старший стал председателем Комиссии по Цеп
ным бумагам и биржевым операциям, а с 1937 года воз
главил Комиссию по торговому мореплаванию. Но дело
было не только в родителях. Франклин Д.-младший и
Джон Рузвельт - сыновья президента - тогда тоже учи
лись в Гарварде, но не пользовались у профессуры поч
тительным вниманием, ибо их не считали достаточно серь
езными студентами. Мои воспоминания о Рузвельтах свя
заны в основном с автомобильным состязанием, устроенным
как-то вечером на Маунт Обери-стрит, в котором один
из них, я не помню, кто именно, участвовал. По условию
состязания два автомобиля мчались навстречу друг другу
по наклонной улице на максимальной скорости, и их во
дители ?кдали, у кого первого не выдержат нервы.
Никто не обратил особого внимания на Джона Кенне
ди, когда он поступил в Уиитроп-хауз в 1937 году. Он
тоже был красавцем, но в отличие от Джо обладал очень
общительным характером, любил повеселиться в компании
и поухаживать за женщинами. Таких студентов препода
ватели не поощряют.

Джо Кеннеди также критически относился к своему
брату. За несколько дней до выборов 1936 года on зашел
как-то вечером ко мне на квартиру. Он много размышлял
о развитии политических событий и пришел к выводу, что
из-за ненависти к Рузвельту и надежды на Лэндопа '
многие теряют разум *. В такой ситуации неглупый де
лец может неплохо заработать, ставя на Рузвельта в спо'
А. Ландон - кандидат республикаисной партии на президент
ских выборах 1936 года.
* Несколько ранее той же осенью Гарвард праздновал свое
трехсотлетие. Однажды вечером во дворе университета играл Бостонский
симфонический оркестр, но из-за чьей-то нерасторопности
об этом забыли оповестить. Тогда помогавших в организации этого
концерта студентов послали к воротам, чтобы они зазывали про
хожих на это событие культуры. Приглашали всех и вся, вход был
свободный. Студент, стоявший в воротах, добавлял при этом:
"Пожалуйста, не носите значков с Лэндопом". По моим наблюде
ниям, почти на всех старшекуосниках были значки-подсолнухи.
большинство снимало их.

57

р9 со страстными сторонниками Лэндона. Он понял, что
сам может поставить на Ф. Д. Р. Я поддержал его идея*
но отказался вкладывать деньги. Тем не менее он осуще
ствил свой замысел в Школе бизнеса и заработал Доста
точно денег для покупки новой автомашины. После вы
боров мы как-то отправились на ней обедать к друзьям
в Уэлсли. Джо был в мрачном настроении. День или
два до того* Джек, не посоветовавшись с отцом, купил в
рассрочку новую автомашину. Почему брат может иметь
новую машину, если он ее не заработал?
ОТКРОВЕНИЕ
К осени 1936 года в Гарварде взахлеб говорили о
Кейнсе. Никогда среди молодых экономистов не было
такого воодушевления; ничего подобного не случалось и
впоследствии. Вот он, наконец-то, способ преодоления кризиса
и безработицы-наиболее острых тогдашних проблем.
К тому же способ консервативный. Кейнс доказывал, что
правительство, ликвидировав избыток сбережений - недостаток
покупательной способности, - может поддержать
экономику так, чтобы она функционировала при полной
или почти полной занятости, а не при болезненном и
деморализующе низком ее уровне. Рынки, эти объекты
языческого поклонения экономистов, продолжают действовать,
как и прежде. Частная собственность, предмет
обожания консерваторов, остается нетронутой, за исключением
налогов, которые впоследствии могут повыситься.
Корпорации, банки, а также профсоюзы, как действовали,
так и будут действовать. К тому же Кейнс лишь узаконил
то, что уже делали па практике правительства всех
промышлепно развитых стран, включая Соединенные Штаты.
Кризис вызвал сокращение государственных доходов,
ао заставил увеличить расходы на социальное обеспечение.
В результате появился дефицит, и в сложившихся
обстоятельствах он покрывался займами - это было именно
то, что предлагал Кейнс.
Тем не менее рекомендации Кейнса вызвали поразительно
бурную реакцию справа. Получалось, что можно
заботиться о спасении капитализма, быть в конечном
счете консерватором и в то же время прослыть рьяным
новатором-радикалом. Никогда еще радикализм не был
так безопасен. Сам Кейнс приобрел известность, нападая
на людей, занимавших высокое положение, которые опирались
на круговую поруку в своей приверженности ошибкам.
Особенно яростными были его нападки на творцов
версальской политики за их веру в то, будто Германию
можно как-то заставить расплатиться за первую мировую
войну; и па Уинстона Черчилля за уступку, которую он
сделал банкирам и высокопоставленным чиновникам, вер59

нув в 1925 году фунт к старому золотому паритету, что
вызвало падение цен и заработной платы в Англии; и на
британский и американский финансово-экономический
истэблишмент за их неспособность понять, что активная
политика предоставления людям работы на запятые деньги
облегчит лишения и страдания, обрушившиеся па них
после 1929 года.
В 1936 и 1937 годах все читали Кейнса, старая профессура
в основном с пренебрежением, а более молодая -
с восторгом. Осенью 1936 года университет отпраздновал
свое трехсотлетие. Прибыл Рузвельт и напомнил равнодушной
аудитории о тревоге, на 'которую обречены деятели
Гарварда: "Во время празднования двухсотлетия
многие из выпускников Гарварда были серьезно обеспокоены
состоянием дел в стране. Президентом тогда был
Эндрю Джексоп. В двухсотпятидесятую годовщину выпускники
были снова весьма обеспокоены. Президсптствовал
тогда Гровер Кливленд. Теперь, при трехсотлетии,
президентом являюсь я". Несколько ранее университетское
руководство запросило у отделений кандидатуры
ученых, заслуживающих почетной степени. Старые профессора
попросили более молодых коллег внести предложения.
Не желая, чтобы его обошли, молодые экономисты
выдвинули кандидатуру Кейнса. Почетную степень
получили основной противник Кейнса по Кембриджу
Д. X. Робертсон и другие, о ком сейчас никто не
помнит.
Тем не менее важно было то, что идеи Кейнса паходили
отклик в Вашингтопе. Мы с жадностью выискивали
в столице тех, для кого Койне также был откровением.
Одним из них был Марринер Экклс, который, в бытность
банкиром в Юте, наблюдая разорение фермеров и бизнесменов
в своей округе, восприпял идеи Кейпса. Теперь
oil возглавлял Федеральное резервное управление. Другим
был помощник директора по вопросам исследований и
статистики у Экклса и впоследствии первый профессиональный
экономист в Белом доме-Лочлии Кэрри. Мы
считали себя значительно более современными и лучше
все понимающими, чем иные в Вашингтоне, и потому
нашим неоценимым преимуществом было то, что Кэрри
оказался на нашей стороне. Белый дом, естественно, влиял
на назначения; когда требовались экономисты, Кэрри
следил, чтобы приглашали заслуживающих доверия кейпсианцев.
Я в этом отношении не вызывал сомнений, и ме60
iiH поставили во время войны во главе аппарата по регулированию
цен.
В Гарварде то и дело проходили бурные семипары по
Кейпсу, и в итоге многие молодые экономисты попытались
перепссти его идеи на американскую почву. Весной
1937 года я обратился в созданный па рокфеллеровские
деньги Совет по исследованиям в области социальных
наук за стипендией, которая дала бы мне возможность
заниматься под руководством Кейпса в Кембриджском
университете в Англии. В том ;кс году произошли дна
события, которые сыграли большую роль в моей ;KH:IIIIT.
В избирательной кампании 1936 года я доброволып)
оказывал содействие тем, кто организовывал политияеские
мероприятия в пользу Ф. Д. Р. Приятели-демократы
посоветовали мне получить гражданство и право голоса,
если я намерен и впредь оказывать такую помощь. Еще
раньше в Калифорнии для осуществления этого я начал
долгую процедуру. Теперь же, осенью 1937 года, мепи
экзаменовал по конституции человек, который сказал, что
коль я преподаю в Гарварде, то наверняка знаю о пей
больше его. А затем с несколькими сотнями обездоленных
соискателей, для которых получение американского
гражданства было особенно важно в свете недавнего постановления
о правилах приема па работу, я принес присягу.

Никто в истории не делал этого с таким почти полным
отсутствием волнения.
Через несколько дней я женился на Кэтрин Мерриам
Этуотер, дочери Чарльза Этуотера, нью-йоркского юриста
и искусного моряка, который однажды проплыл на своем
маленьком суденышке без мотора и средств связи до
Исландии. Китти окончила Рэдклифф ', а несколько раньше
училась в Мюнхене, в Смит-колледже в Англии и
Сорбонне. С тех самых пор мы счастливо живем с этой
мудрой и симпатичной женщиной удивительной красоты,
чрезвычайно преданной семье и друзьям, умело распоряжающейся
нашим домашним хозяйством, прекрасным
лингвистом, специалистом по сравнительному литературоведению.
У пее пет ни одного врага во всем мире.
* Отделение Гарвардского университета, где учились девушки.
ПРОСТАКИ ЗА ГРАНИЦЕЙ
Почти ни с чем не сравнимым удовольствием тех далеких
времен было путешествие через океан на корабле
в Европу. Те, кто знает лишь "Пан-Америкен" я авиалинию
сэра Фредди Лейкера, не представляют себе, чего
они лишились в жизни. Вместе с тем они счастливцы,
что избежали бесед о достоинствах различных кораблей.
их отличительных особенностях и обслуживании на борту.
Все это служило тогда предметом ученых и светских
разговоров. Осведомленное участие в них убедительно
доказывало, что человек бывал в Европе. В более изысканных
университетских кругах считалось, что пароход
"Статендам" голландско-американской линии давал наиболее
благодатный повод для воспоминаний. В те времена
друзья считали своим долгом прийти с цветами на проводы,
как теперь - явиться на похороны. Что-то не слышно,
чтобы кто-нибудь провожал друзей с подобными церемониями
в аэропортах Даллес и Кеннеди.
В то время молодожены почти неизбежно становились
объектом интереса, ибо никому в голову не приходило,
что 0111; почти сразу же разведутся. Отплыв в Саутгемптон
18 сентября 1937 года на большом океанском лайнере,
мы испытали радость путешествия и счастье любви
новобрачных. Мы плыли на английскоу корабле "Британию),
к сожалению ничем не примечательном для будущих
разговоров, кроме как тем, что принял нас на
борт в Нью-Йорке на следующий день после нашей свадьбы.
Примерно за 150 долларов можно было взять с собой
автомобиль, и никакой американец добровольно не согласился
бы отдаться на милость примитивному европейскому
экипажу. Наш "форд" спустили па землю в Саутгемптоне,
и мы поехали в Лондон через Винчестер и Солсбери.
Затем в "Карлтон мэншнс" нас ранним утром разбудили
доносившиеся с улицы звуки волынки. Внимательно присмотревшись
к трем восхитительным волынщикам, стоявшим
внизу, мы увидели, что они подобострастно взирают
на окна номера где-то над нами. Выяснилось, что там
расположились Макдонадьды из моего гордого родного

62

плаяа; увы, вот до чего опустились шотландцы! Еще в
Лондоне я узнал, что вряд ли увижу Кейнса в Кембридже,
поскольку он еще пе оправился после инфаркта.
Раз в педелю в том году я ездил на семинары в Лондонскую
школу экономики. Эта школа, как известно, была
создана для пропаганды прогрессивных идей Беатрисы
и Сиднея Вэбб и должна была служить центром британской
социал-демократии. К 30 годам - обычный исход в
подобных начинаниях - она стала чрезвычайно консервативной
в экономической теории. В нее был вхож самый
известный из английских ученых-социалистов Гарольд
Ласки, что немного смягчало общий консервативный тон
ЛШЭ. Кембриджский университет, исстари синоним аристократизма
и привилегий, был, однако, более радикальным,
чем Лондонская школа.

В Лондонской школе экономики я посещал семинары
Фридриха фон Хайека ' и Лайонелла Роббинса, представлявших
классическую школу. Этим привычным термином
обозначалось сборище от семидесяти пяти до ста постоянно
ораторствующих и расходившихся во мнениях участников
со всех концов земли. В невообразимой шумихе
профессору Хайеку, скромному человеку с архаичными
взглядами по всем вопросам, очень редко удавалось встач
вить слово. Помнится, как однажды вечером он пришел,
занял свое место, поклонился и произнес: "А теперь)
джентльмены, как я говорил на нашей последней встрече,
мы обсудим нормы процентного дохода". Николас Калдор
' тут же заявил: "Профессор Хайек, я должен с вами
не согласиться". Хотя не в моем характере сидеть и молчать,
словно набрав в рот воды, в тот год я безмолвствовал
в этой учсипй толпе.
' Фридрих фон Хайск (р. 1899) - австрийский экономист, в
30-х годах эмигрировавший в Англию. Представитель крайнего консервативного
направления в современной буржуазной экономической
мысли, противник любой критики капиталистических порядков.
Выступал против государственного вмешательства в экономику,
считая его путем "постепенного вползания в социализм".
В конце 70-х годов уже п преклонном возрасте был удостоен Нобелевской
премии.
" Николас Калдор (р. 1908) - английский экономист. Один из
основоположников неоклассической теории экономического роста.
Одно время, был ведущим экономическим советником руководства
лейбористской партии Великобритании.

63

В Кембридже мы жили в малоприятном районе у северной
границы города - Лейс-роуд, № 21. Нашим непосредственным
соседом был безработный, отчаявшийся
найти себе место. Каждое утро я приветствовал его по
возможности бодро, заводя разговор о погоде. Он задумывался
па минуту и отвечал: "Сейчас ничего, по будет
дождь". Некоторое время с нами вместе жили Джон и '
Дороти Данлоп. Джон Данлоп, впоследствии декан факультета
искусств и науки в Гарварде, энергичный и
талантливый посредник в переговорах с профсоюзами,
директор Совета по вопросам стоимости жизни при президенте
Никсоне и министр труда в течение одного года
при президенте Форде. Весь его облик говорил о будущем
высоком положении. Он выполнял обязанности по дому
с невероятной компетентностью, которая заставляла меня
уступать и отходить в сторону. В тот год он доказал, что
Кейнс ошибался относительно сравнительных колебаний
реальной и номинальной заработной платы. Кейпс
не только признал свою ошибку, но и поблагодарил Данлопа
за поправку. Представьте себе начинающего физика,
который успешно поправил бы Эйнштейна.
Жизнь в колледжах Оксфорда и Кембриджа между
двумя мировыми войнами сохраняла свой особый стиль.
У студентов по-прежнему были слуги, хотя Кембридж
пошел на уступки: в качестве слуг стали допускаться
женщины. Надзиратели с полным набором медалей, в накидках,
с бульдогами на поводках патрулировали улицы
для поддержания порядка и соблюдения комендантского
часа. Меню для преподавателей было лучше среднеанглийского,
лучше было и вино, особенно на многочисленных
праздниках. Очень ценился послеобеденный разговор
среди аспирантов и гостей в профессорских комнатах.
Мне нравились эти разговоры, и меня нисколько не коробила
добродушная снисходительность, с которой там
относились к молодому американцу.
Жене, которая в таких случаях оставалась па Лейсроуд
и учила итальянский язык, кембриджская ученая
атмосфера нравилась куда меньше. Ее мало привлекали
бесконечные экономико-теоретические дискуссии, так как
она никогда прежде не слышала ни фамилии Кейнса,
ни какого-либо другого экономиста. Зато она обладала
огромной страстью к путешествиям, унаследованной от
странствующих предков. Эти годы - 1937-й и 1938-й -
были последними, когда можно было свободно разъезжать
по Европе.

' 64
" ф "
В Стокгольме я познакомился с Бертилем Удином,
впоследствии Нобелевским лауретатом и в течение долгого
времени лидером либеральной партии Швеции; с молодым
Дагом Хаммаршельдом, тогдашним заместителем
министра финансов; с Карин Кок, впоследствии министром
в правительстве, и профессором Ёстой Багге, в то
время руководителем консервативной партии.
Однажды вечером я выехал из Стокгольма по дороге,
с обеих сторон которой возвышались сугробы. Цель моей
поездки - посещение Густава Касселя, высокого, похожего
па патриарха профессора экономики. В свое время он
пользовался непререкаемым авторитетом в европейском
финансовом мире. Густав Кассель спустился с лестницы,
тепло привествовал меня и сказал:
- Полагаю, вы уже видели всех моих красных студентов
в Стокгольме.
Он имел в виду прежде всего Гуннара Мюрдаля. Затем
он долго расспрашивал меня о Рузвельте. Я не скрывал
своих симпатий к нему. Свое неодобрение он высказал
вежливо и мягко.
Именно в тот период времени я подружился с Гуннаром
и Алвой Мюрдаль. Оба впоследствии занимали правительственные
посты. Позже я встречался с Алвой, когда
она была шведским послом в Индии. Мы продолжаем
дружить с Мюрдалями и по сей день.
Достижений на счету у Гуннара немало, и об одном
из них я знаю давно, несмотря на временами отказывающую
память. Как-то в конце декабря 1937 года он рассказал
о только что полученном в высшей степени интересном
предложении от тогдашнего президента "Карнеги
корпорейшн" в Нью-Йорке Фредерика Кеппеля. Кепполь
приглашал Мюрдаля в Соединенных Штаты, чтобы он,
человек культурный и знающий, изучил негритянскую
проблему и вынес о пей суждение как сторонний наблюдатель.
Тем самым он помог бы поломать укоренившиеся
американские предрассудки и стереотипы. Мюрдаль считал
это приглашение чересчур романтичным, чтобы принять
его всерьез. Я думал по-другому: никто, считал я,
не должен отказываться от денег и бесплатных поездок,
предлагавшихся фондом. Через несколько дней мы снова
встретились, и он сказал мне, что передумал и принял
нриглашение. Мне казалось, что причиной изменения его
решения было то, что они с Алвой сходили в кино и поб
"Заказ № 1238 gg
смотрели фильм об Пеллоустонском парке. Изучая расовую
проблему в США, они, возможно, смогут увидеть все
американские национальные парки.
Сорок лет спустя я рассказал эту историю на обеде в
честь Мюрдалей в Нью-Йорке. После обеда Алва сообщила
мне, что фильм, повлиявший на их решение, был но о
Йеллоустонском парке, а о желтой лихорадке ' и как ее
побороли. Они хотели попытаться сделать то же самое с
расовым угнетением. Такова моя память и ее изъяны!
Результатом их исследований явилась книга "Американская
дилемма" - впечатляющий документ о расовой
несправедливости и ее искоренении. В написании книги
большую помощь Мюрдалям оказал Ральф Банч ". Это
был один из первых существенных шагов в борьбе за
гражданские права.
В 1940 году Американская экономическая ассоциация
собралась на свой съезд в Новом Орлеане. Это был далеко
не последний случай, когда нескольких чернокожих участников
поместили в заранее отведенные паршивые гостиницы.

В 1971 году ассоциация вновь собралась в Новом
Орлеане. К тому времени сегрегация в отелях уже не
существовала; темнокожие участники, так же как их
белые коллеги, могли снять безукоризненно чистые номера.
В тот год я был избран президентом и отвечал за
программу. Я пригласил Мюрдаля в Новый Орлеан, чтобы
выразить ему благодарность и передать поздравления
ассоциации ему как экономисту, который больше, чем
кто-либо другой или все вместе взятые, способствовал этой
перемене.

---

Много написано о том последнем мирном лете в Европе,
об ощущении чего-то надвигающегося, о внезапно
охватывающем чувстве страха, отчаяния. Мы тоже, конечно,
переживали все это, хотя жизнь текла на первый
взгляд совершенно спокойно. Ситуация менялась от страны
к стране. Так, итальянский фашизм проступал в основном
в лозунгах, начертанных почти на каждой стене и
призывавших итальянцев "верить, подчиняться, бороться".
Эти слова особенно поражали из-за контраста с унылыми
буднями итальянской действительности - несколько мил'
По-английски "йеллоу-фивер".
^ Ральф Банч (1904-1971)-американский негритянский
социолог, дипломат. В 50-60-х годах был заместителем Генерального
секретаря ООН по специальным политическим вопросам

66

пионов человек были обречены на безделье из-за отсутствия
работы. В Вероне мы видели итальянскую армию,
выстроившуюся вдоль улиц, чтобы приветствовать одного
из клевретов Муссолини. В последующие годы, чптая о
поражениях итальянцев в Греции и Северной Африке,
я вспоминал равнодушную команду в мятой одежде, расположившуюся
вдоль веронских улиц, и лязганье штыка
о штык в опасной близости от моих глаз.
Мы приехали в Вену вскоре после аншлюса. Флаги
висели почти на каждом фасаде - огромные красные полотнища
со свастикой. Однако немецких и австрийских
чернорубашечников видно не было, и мало что напоминало
о недавнем вторжении. Террор царил за закрытыми
дверьми. Мы осмотрели большие массивы жилых домов,
построенных незадолго до этого социал-демократами, посетили
Шёнбруннский дворец и оперный театр-что тогда
делал каждый турист. При пересечении границы с Чехословакией
наши паспорта проверил не только австрийский
пограничник, но и более тщательно их изучивший
человек из CG.
В те первые дни лета Прага казалась целиком поглощенной
Сокольскими играми - большим физкультурным
праздником молодежи. Фашисты сделали первые угрожающие
жесты лишь за несколько дней до этого, но рядовые
граждане старались их не замечать. Из Праги мы
поехали на автомашине в Карлсбад (теперь Карповы Вары),
а ночью через Судеты в Германию. Перед поездкой
мы купили американский флаг, чтобы при необходимости
водрузить его на бампере нашего "форда", ибо такой отличительный
знак служил тогда самым верным символом
невмешательства. Вдоль лесных дорог в ту ночь мы встречали
отряды чешской армии. На немецкой стороне все
казалось мирным.
Как почти все ученые моего поколения, я резко враждебно
относился к Гитлеру и национал-социализму и
страстно поддерживал республиканцев в Испании. Китти
равным образом ненавидела фашизм. Тем не менее ничто
не помешало нам провести несколько недель в Германии,
как бы с научными целями. Снова это американское чувство
отстраненности, чувство, которое сразу же пропало
в 1940 году через несколько дней после падения Франции.

Чтобы как-то оправдать в своих глазах то лето в Германии,
я пошел на несколько сомнительную школярскую
уловку: дал себе слово изучить фашистское законодатель5*

67

ство, запрещавшее отчуждение земель, издавна находившихся
во владении крестьян. Это требовало пребывания
в Берлине для консультаций с профессорами и чиновниками
из учреждений, ведавших вопросами сельского хозяйства.
Кроме того, я должен был выезжать па места,
чтобы воочию увидеть действие закона. Мы выбрали Восточную
Пруссию как опытное поле, ибо это была самая
отдаленная часть рейха и там никогда не бывала моя
жена. Впоследствии я опубликовал в "Куотерли джорпел
оф экономике" заметку о земельном законе, которую,
я уверен, никто никогда не цитировал и, вполне возможно,
никто и нс читал.
В Берлине на первый взгляд все также было спокойно.
Иногда встречались солдаты, двигавшиеся вдоль дорог.
Они, бесспорно, несли гораздо большую смертельную
опасность, чем итальянцы. Ежедневно в полдень отряд
солдат в высоких сапогах маршировал по Унтер-ден-Линден
к военному мемориалу и уходил оттуда виртуозным
гусиным шагом. Один вымуштрованный младший офицер
с громовым голосом вышагивал, словно обе его ноги были
прикреплены к телу шарнирами. Он, однако, выглядел
скорее забавным, чем угрожающим.
В Берлине, как тогда почти во всех городах других
стран, нашелся питомец Гарварда, человек, за изысканными
манерами которого ничего не стояло; он .сделал
карьеру лишь благодаря пребыванию в Гарварде. Он служил
в правительственном учреждении, занимавшемся самообеспечением
Германии продовольствием. Когда мы
планировали пашу поездку в Восточную Пруссию, он приказал
провинциальным бюрократам показать нам имения
юнкеров. Они со всем старанием выполнили поручение,
ибо, как мы узнали позднее, в телеграмме о нашем прибытии
вследствие опечатки говорилось обо мне не как об
одном из ведущих молодых американских ученых-экономистов,
а как о выдающемся молодом американском специалисте.
Мы переезжали из одной латифундии в другую. В одном
имении нас поутру угощали шампанским на лужайке,
в другом устроили ленч в невероятно унылой столовой,
увешанной потретами предков с устрашающе торчащими
усами. Все они были в остроконечных шлемах и
полной военной форме, каждый хотел выглядеть более
воинственно, чем сосед. По широким полям нас возили в
открытых повозках, запряженных лошадьми. Чуть было

68

не произошла катастрофа, когда во время одной из остановок
моя жена, которая сначала так всем понравилась,
спросила, какая разница между пшеницей и овсом. Моя
репутация агронома чуть не рухнула.

---

В конце лета 1938 года мы приехали во Францию.
Меня мучила мысль, что в предыдущие месяцы мы ничего
не делали и разъезжали по Европе как обычные туристы.
По условиям Совета по исследованиям в области
социальных наук, предоставившего мне стипендию, по
прибытии в Париж я должен был отчитаться перед тамошним
представителем Фонда Рокфеллера - источника
моих денег. Ему это было необходимо, чтобы удостовериться,
насколько серьезно я занимался самоусовершенствованием.
Представитель Фонда был приятным человеком
с филантропическим складом характера. Его звали
Трейси Киттридж. Он принял меня в своем залитом
солнцем, удобном кабинете. Для отчета я припомнил фамилии
всех экономистов, как бы сомнительны они ни были,
с которыми беседовал в предыдущие месяцы. Я рассказал
о встречах в Риме и об изучении сельскохозяйственных
вопросов в Берлине и Восточной Пруссии. И о
визите в Лигу экономистов в Женеве. Несколько дней
назад мы посетили небольшую экспериментальную сельскохозяйственную
станцию недалеко от Парижа. Это я
тоже включил в отчет. Но больше говорить было нечего.

Я понимал, что импровизировать не стоило.
Мистер Киттридж сурово взглянул на меня.
- Молодой человек, я хочу кое-что сообщить.
Я кивнул. Внутри у меня все похолодело.
- Теперь вам нужно хорошенько отдохнуть.
Что мы и сделали. Мы поехали вниз по Луаре, вдоль
побережья Бретани к Монт-сан-Мишель и через Бельгию
и Голландию в Роттердам, а затем домой на корабле
"Статендам", где можно было вдоволь наговориться. На
корабле мы услышали о встрече в Мюнхене '. Из моей
стипендии - 2400 долларов в год - у пас еще осталось
немного.
' Имеется в виду встреча в Мюнхене премьер-министра Великобритании
Н. Чемберлена, премьер-министра Франции Э. Даладье.
фашистского диктатора Германии А. Гитлера и фашистского диктатора
Италии Б. Муссолини, заключивших 29-30 ноября 1938 года
соглашение, предопределившее захват Германией Чехословакии
и способствовавшее развязыванию второй мировой войны.

69

АНТРАКТ
Осенью я возобновил преподавание в Гарварде и продолжал
писать, но уже чувствовалось, что тогдашняя
жизнь - это антракт и что скоро грядут перемены.
Меня лишили зарплаты и удобных комнат преподавателя,
живущего при колледже; Гарвард жестоко наказывал
за женитьбу. Но я получил и компенсацию. Осенью
1939 года мы нашли удобную квартиру на Конкорд-авеню,
сразу же за четырехугольником Рэдклиффа. Жена
получила работу в библиотеке Уайденера, и Гарольд Хатчингс
Бэрбенк предоставил мне возможность вести - за
дополнительную плату - часть начального курса экономической
теории в Рэдклиффе.
Подобное покровительство, рассчитанное на помощь
женатым преподавателям, отражало жестокие нравы того
неправдоподобно давнего и вместе с тем недавнего времени.
Тогда и представить было невозможно, чтобы студентки
Рэдклиффа находились в одной и той же аудитории
с представителем Гарварда! Это связывалось с тем,
что их присутствие оскорбляет мужское достоинство и
чувство мужского превосходства, хотя объяснений для
такой сегрегации никогда не давалось. Некоторые явления
требовалось принимать как должное. Соответственно все
курсы лекций, представлявшие определенный интерес для
женщин, должны были повторяться по их просьбе, иногда
лишь для одной студентки. Я обнаружил, что тема, на раскрытие
которой в Гарварде уходил час, в Лонгфелло-холле,
в Рэдклиффе, излагалась лишь сорок пять минут.
Я так II не понял, почему.
Тогда я не задумывался над этим дорогостоящим непотребством,
так же как и о том, почему отсутствуют чернокожие.
Что действительно, то разумно. Во время войны
женщинам разрешили посещать лекции вместе с мужчинами,
но их унизительное положение - худшие комнаты,
худшая еда, отдельная защита дипломов, невозможность
заниматься преподаванием - сохранялось. В 1950-х годах,
будучи попечителем Рэдклиффа, я начал задумываться
о плохом отношении к женщинам в Гарварде.

70

Я стая попемяогу поднимать этот вопрос и вдруг обнаружил,
что среди самых свирепых противников каких-либо
изменений оказалось несколько женщин-попечителей.
Сами они процветали в этом мужском обществе; почему
нынешнему поколению девушек должны быть предоставлены
особые привилегии? Однажды я спросил, неужели
у нас нет более высокой цели, чем готовить наших выпускниц
к роли внимательных жен и компетентных
матерей? Можно, например, овладеть профессиями. Или
стремиться к высоким научным целям. Одна из моих
коллег-попечителей набросилась на меня, сказав: "Профессор
Гэлбрейт, разрешите задать вам такой вопрос: что
может быть важнее, чем быть хорошей женой и матерью?"
Я испугался настолько, что не ответил.

При планировании нового центра для выпускников и
их общежития я выступал за то, чтобы комнаты были
достаточно просторными. Тогда можно будет приглашать
друзей к себе, а не в огромные церемониальные залы
внизу, где все встречи проходят целомудренно у всех на
виду. "В какой-то период своей жизни, - говорил я, -
женщина сама становится хранительницей своей чистоты".
Мне разъяснили, что я подошел опасно близко к
порнографии.
Большего успеха я добился в вопросе о назначении
женщин на преподавательскую работу. Гарвардские аспиранты
оплачивают свое обучение, преподавая студентам
начальных курсов, но в большинстве отделений, включая
экономическое, женщинам это не разрешалось. В середина
50-х годов блестящая выпускница Вассара обошла всех
мужчин-сокурсников по оценкам и общему развитию, и я
предложил оставить ее преподавателем. Неохотно, ибо
нечего было возразить, мои коллеги согласились. О предоставлении
должности ей сообщил поборник мужского
шовинизма, который твердо и определенно добавил, что
она никогда не получила бы эту работу, если бы Гэлбрейт
не "шантажировал" отделение. (Я, действительно, стремился
овладеть талантом шантажировать своих коллег,
но так никогда его не обрел.) Моя протеже впала в истерику,
разрыдалась и отказалась от предложения.
На следующий год произошла другая история. Несколько
десятилетий подряд лучшим преподавателем экономической
теории в Соединенных Штатах - до отставки
в 1957 году - была Мейбел Ньюкамер, собравшая вокруг
себя кружок талантливых коллег. Теперь в Гарварде стала
преподавать одна из еь студенток. Она была но только
болге решительной, но и более красивой, чем та, которая
отказалась рапее от предложенного места. Считалось, что
симпатичные женщины часто не обладают интеллектом и
что женщинам, занимающимся напряженной умственной
работой, редко удается быть физически привлекательными.
Но отделение вновь поддалось моим убеждениям. На
этот раз я попросил известить кандидата по почте.
Прошли годы, многое изменилось, и вот кандидатура
неотразимой молодой женщины из Нового Орлеана, отлично
разбиравшейся в финансах и банковской сфере,
была предложена для повышения, на сей раз на хорошо
оплачиваемую должность. Вместе с одним из моих старых
научных противников она страстно увлекалась спортом,
особенно греблей, и он решительно высказывался за ее
повышение, а я его поддерживал. Мы оба потерпели поражение.

---

Вскоре в Гарвард мне позвонил Чарльз Эллиот-второй,
один из директоров Совета по планированию национальных
ресурсов, - исследовательской организации, непосредственно
подчиненной Белому дому. Эллиот хотел, чтобы
я, продолжая преподавать в Гарварде, занялся обзором
опыта но организации общественных работ и расходов на
эти цели за все время Нового курса.
Эта работа предполагала, что я вновь буду регулярно
бывать в Вашингтоне. Да и тема вполне укладывалась в
кейнсианскую доктрину, которой я был твердо привержен.
Как это часто случается, аргументы экономистов-кейнсианцев
нашли подкрепление в результате действий их противников.
С 1933 года американская экономика постепенно,
но очень медленно становилась на ноги. Безработица,
которая достигла максимума в 25 процентов от всей гражданской
рабочей силы в 1933 году, сократилась до все еще
непомерного высокого уровня-17 процентов в 1936 году,
а на следующий год она составляла 14,3 процента.
В 1936 году валовый национальный продукт в реальном
выражении впервые достиг предкризисного уровня 1929 года.

Некоторые мудрецы в правительстве Рузвельта, известные
своей финансовой сметкой, заявили, что настала
пора вернуться к старым истинным принципам. В повестку
дня следует поставить консервативный подход к финансам.
Соответственно Федеральный резервный банк

72

поднял требования в отношении величины резервов, ужесточил
условия кредитования и позволил поднять процентвые
ставки. Были предприняты шаги, чтобы уменьшить
федеральный дефицит - с 4,4 миллиарда долларов в
1935-1936 финансовом году до 2,8 миллиарда в 19371938
году. Эта победа консервативных воззрений и антикейнсианских
мер и праздновалась бы как таковая, если
не считать того, что в экономике вновь начался страшный
спад. "Спад" - новый термин, который появился в ходе
кризиса. Мое исследование должно было способствовать
поиску поддерживающих экономику факторов.
Молодой экономист из министерства финансов Гриффит
Джонсон-младший, впоследствии мой коллега в Бюро
по контролю над ценами и по работе над Обзором американских
стратегических бомбардировок в Германии, а в
течение ряда лет - негласная сила Американской ассоциации
кинематографии, взял в свои руки руководство
группой исследователей, в которую я вошел. Я подходил
к поставленной задаче без предрассудков и старался перелагать
экономическую материю на удобоваримый язык.
Мне приходилось иметь дело с осторожничающими представителями
из министерств труда и торговли, которые получили
указание выступать против любых сомнительных
идей. Как часто случается, они были не консерваторами,
а либералами, испугавшимися явной политической
опасности для своей веры и соответственно готовыми податься
в консерваторы, лишь бы избежать споров.
Подготовленный нами в конце концов доклад признавал,
что "точка зрения, будто спады сами себя скорректируют,
если не предпринимать никаких мер, ни в поем
случае не мертва". Но затем мы смело выражали "серьезное
сомнение... (что эта точка зрения) вновь станет
основой государственной политики". В докладе утверждалось,
что "в условиях широкой безработицы организация общественных
работ является полезной альтернативой безделью...
также как и другие виды правительственной деятельности:
образование, рациональное использование природных
ресурсов, борьба с болезнями и эпизоотиями,
а также ряд других мер". Эти осторожно сформулированные
фразы, вероятно, были первым недвусмысленным
признанием кейнсианской политики со стороны официального
органа американского правительства. Они не привлекли
того внимания, на которое я рассчитывал, и но
вызвали бури, которой так опасались мои цензоры. В до-"
кладе мы отмечали, что при ассигновапии государственных
средств для уменьшения безработицы и нейтрализации
влияния спада опыт Соединенных Штатов в одном
отношении был уникален: мы тратили средства на мирные
нужды, тогда как другие страны расходовали деньги
на оружие.
Ко времени публикации нашего доклада, вскоре после
падения Франции, США тоже стали тратить деньги на
вооружение. Нечего и говорить, что это подводило уже определенную
базу под наши дефициты, на которые до того
взирали с чревычайным беспокойством.
Совет по планированию национальных ресурсов возглавлял
Фредерик (дядюшка Фред) Делано, дядя президента.
В совет входили три члена и два советника, одним
из которых был Генри Деннисон. Однажды в 1939 году,
когда совет рассматривал вопрос о подготовке доклада об
организации общественных работ, нам сообщили, что всех
членов совета хочет видеть президент. Деннисон взял
меня под руку; он не мог идти к президенту, не имея
подходящей поддержки. Мы вошли в Овальный кабинет,
где нас приветствовал Ф. Д. Р. Воодушевленные этим
приемом и не получившие никаких указаний по существу,
мы удалились. Это была моя первая встреча с президентом.

Впоследствии я имел возможность обращаться к нему
непосредственно.

---

К концу 1930-х годов влияние экономического спада
па пашу удобную жизнь в Гарварде продолжалось. Что-то
явно было не так. Настроение молодых сотрудников факультета
качнулось заметно влево. Кейнс теперь общепризнан.
Конгресс производственных профсоюзов (КПП),
незадолго до того созданный Джоном Льюисом, усилил
интерес к профсоюзному движению, и молодые преподаватели
Гарвардского университета создали профсоюз,
цели которого оставались неясны. Тем не менее собрания,
на которых я присутствовал, были в соответствии с
тогдашней профсоюзной практикой достаточно воинственными
по тону.
Весной 1939 года меня пригласили в Принстон для
обсуждения возможности получения места адъюнкт-профессора.
Я подумал, что съездить стоит, ибо предложение
от другого университета поможет моей карьере в Гарварде.
В Принстоне я выдвинул ряд неоправданных требова74
ний; в частности, я хотел бы заниматься только студентами-выпускниками.
Пока мы обсуждали эти детали на
обеде в доме руководителя принстонского отделения экономики,
коренастый, чрезвычайно любезный человек по
фамилии Стоили Говард, преподававший финансы корпораций
и, как рассказывают, во время войны обучавший
моряков географии по тем же самым конспектам, вручил
мне телеграмму от Гарольда Хитчингса Бэрбенка. Он
только что вернулся со встречи с Джеймсом Брайантом
Конантом и советовал мне соглашаться па любое место,
какое мне предложат в Принстоне. Надежды на повышение
в Гарварде, сообщала телеграмма, очень туманные.
Моя попытка поторговаться потерпела крах, я пал духом.
Я вспоминаю тот вечер с отвращепием.
Осенью 1939 года мы поселились в удобной квартире
в новом жилом доме на Палмер-сквер, в центре Принстона.
Нью-Йорк был недалеко. Я продолжал часто ездить
и в Вашингтон. В остальном же я столкнулся с безразличием
принстопских студентов и со временем научился
отвечать им тем же.
Одним из моих коллег и друзей в университете был
Джеймс Перкинс, впоследствии вице-президент "Карнеги
корпорейшн", а еще позже президент Корнелльского университета.
Мы испытывали одпнакоьую неудовлетворенность.
В Европе началась война. (Это случилось, когда
мы с женой отдыхали на Бермудах, и пам пришлось поспешить
на борт "Куин оф Бермуда", чтобы отправиться
в Нью-Йорк; этот переход проходил при потушенных огнях,
ибо корабль предназначался для военных нужд Великобритании.)
Надвигались большие события, а мы находились
в стороне.
В Принстоне царила готика. За территорией тщательно
ухаживали. Лужайка для игры в гольф тянулась от
Припстопской таверны до школы аспирантов, и наиболее
модничающие профессора любили поговорить о своих
выигрышах и поражениях. Прогуливаясь вечером, можно
было встретить Альберта Эйнштейна. После занятий
один - два студента заходили к нам домой побеседовать
об экономике, политике или войне, но они рисковали
прослыть эксцентричными. Мы с Перкинсом решили, что
попали в один из тупиков истории.

75

Договорились, что тот, кто первый из пас выберется,
вызволит другого. Обещание было сдержано. Как я расскажу
позднее, ранним утром 29 апреля 1941 года меня
назначили заведовать всеми ценами в Соединенных Штатах.

Позвонив сначала Китти, я послал телеграмму Джиму,
который прибыл в Вашингтон в тот же день.

---

В 1938 и 1939 годах меня приглашали в Вашингтон
раза два или три поработать на благо Нового курса. Запросы
поступали от Лочлина Кэрри, который хотел внедрить
надежного кейпсиапца в то пли другое учреждение.
Я сопротивлялся, по весной 1940 года уступил. Американская
федерация фермерских бюро решила, что ей требуются
экономист и отдел экономических исследований.
Она обратилась за советом к Говарду Толли, моему старому
калифорнийскому преподавателю, который теперь
возглавлял Бюро сельскохозяйственной экономики в министерстве
земледелия США. Толли усмотрел в этом возможность
внедрить своего союзника в одну из наиболее
влиятельных фермерских организаций, которая опасно
балансировала в то время между поддержкой правительства
с его сельскохозяйственными программами и неприятием
его за либерализм. Жалованье по университетским
стандартам - 7500 долларов в год - было прекрасным.
Я легко договорился со своими принстонскими коллегами
о долгосрочном отпуске и в мае 1940 года отправился в
Чикаго.
Фермерские бюро возникли в связи с созданной в начале
века в округах системой агентов по распространению
сельскохозяйственных знаний. Считалось, что, прежде
чем фермеры получат помощь такого агента, следовало
доказать свой интерес, создав бюро для его приглашения.
Из объединения таких местных бюро родились федерации
в штатах, которые в свою очередь объединились во имя
общенациональных политических целей. По сути дела,
фермерские бюро были созданы по инициативе лоббистов
для защиты интересов правительственных учреждений в
области сельского хозяйства.
За пределами Юга фермерские бюро были организациями
крупных фермеров. На Юге они выражали интересы
плантаторов хлопка. Мелкие фермеры редко участвовали
в бюро, а издольщики - никогда. Фермерские бюро
формально существовали во всех штатах, однако Илли76
нойс, Айова, Миссисипи, Алабама п Арканзас стали их
традиционным оплотом.
При разделении власти между Севером и Югом, кукурузой
и хлопком, политическая ориентация фермерских
бюро также разнилась. Ю?капи были демократами и космополитами
', к религии они относились спокойно и считались
либеральными по взглядам. Однако этот либерализм
не распространялся но гражданские права наемных
работников и арендаторов, В те годы об этом и
подумать было нельзя. И.) Среднем Западе в бюро входили
республиканцы, люди набожные, приверженцы изоляционизма
и (если не считать Огайо и Миссури) при
этом консерваторы. Они неохотно и с чувством самоунижения
признавали Ф. Д. Р. и Новый курс. С практической
точки зрения они не могли позволить себе роскошь придерживаться
старых республиканских взглядов, это означало
бы отказ от правительственных субсидий и поддержки.
Но они не переставали огорчаться. Возглавлял эту
коалицию Эдвард 0'Нил из Алабамы. В жизни мне редко
приходилось сталкиваться с чиновником, к которому я
бы относился с такой симпатией. В свои шестьдесят четыре
года Эд 0'Нпл был рослым, солидным человеком.
Он получил образование в Вашингтоне и Ли. После защиты
диплома он в лучших традициях богатых южных
семей отправился путешествовать в Европу. Он носил
безукоризненно сшитые костюмы с Савил-Роу^. Своим
слушателям-фермерам он радостно сообщал, сколько они
стоят и что каждый фермер может позволить себе такой
же. Его стиль, доходы и англофильские инстинкты достались
в наследство от аристократической семьи, отпрыск
которой был отправлен на Войну между Севером и Югом.

Источником богатства его семьи служила плантация поблизости
от Флоренса, штат Алабама.
Эд 0'Нил всех независимо от возраста называл парнями
и постоянно художественно сквернословил. Как-то ему
запретили на год или два выступать по радио за грубый
ответ интервьюеру. Однажды Эд взял меня с собой в Капитолий,
куда отправился обрабатывать конгрессменов.
Он потребовал комнату для заседаний и призвал туда
' Имеется в виду, что они принадлежали к демократической
партии и в отличие от изоляционистов выступали за более активную
роль СГОЛ на международной арене.
" Савил-Роу - улица в Лондоне, на которой раеположепы
ателье дорогих мужских портных.
законодателей из фермерских штатов для обсуждения,
которым руководил сам. Его наставления были дружескими,
но твердыми. Эда 0'Нила слушали с уважением и
стремились претворять в жизнь его советы.
В Фермерском бюро мне никогда не приходилось ради
изучения какой-нибудь проблемы лезть дальше "Сельскохозяйственного
ежегодника", поскольку Эд и его сотрудники
обнаружили, что я неплохо пишу. А так как у них
существовал неутолимый аппетит к речам, резолюциям,
меморандумам и опровержениям, то я вскоре оказался
завален работой, и меня полюбили. Такого способного да
еще быстро все исполняющего сотрудника у них никогда
не было.
Одна из моих забот состояла в переписке резолюций
после формального их принятия директоратом федерации
на своих заседаниях с тем, чтобы эти декларации больше
соответствовали требованиям и взглядам Эда. Такая работа,
по мнению Эда, экономила время и сохраняла голосовые
связки и усилия, необходимые для наведения
порядка перед голосованием. Я получил представление о
том, как осуществлялась законодательная деятельность в
период Нового курса. Фермеры тогда были многочисленны
и влиятельны, но не настолько, чтобы самим выбить
цз конгресса все, что они хотели. Им нужна была поддержка
городских демократов. А профсоюзам для их
нужд - общественных работ, социального страхования
или принятия закона о трудовых отношениях (Закон Вагнера)
- требовалась поддержка или, как минимум, согласие
законодателей из фермерских штатов. Эд 0'Нил приспособился
к этой реальности, заключив негласный союз
с выдвинувшимися профсоюзными лидерами, такими, как,
например, Сидни Хиллмен, возглавлявшим Объединенный
профсоюз швейников.
Такая тактика не вызывала трудностей на Юге. Для
фермеров-южан профсоюзы были сугубо абстрактным понятием;
они могли им и не нравиться, но в общественнополитической
жизни они никак с ними не соприкасались.
На Среднем Западе, однако, в глазах крупных фермеров
профсоюзы являли собой реальный порок, поэтому члены
фермерских бюро этой части США выносили раздраженные
резолюции с осуждением профсоюзов, в поддержку
антипрофсоюзного законодательства, против законопроектов,
предлагавшихся профсоюзными деятелями, и осуждали
тенденцию рузвельтовской администрации благоже78
лательно относиться к требованиям профсоюзов. Все это
наносило или могло нанести ущерб договоренностям
0'Нила. Поэтому на заседаниях он вроде бы выражал
согласие, а затем передавал резолюции мне для подправки
формулировок. Я обезвреживал их, оставляя лишь минимум
резкостей, чтобы удовлетворить авторов, если тем
случится когда-нибудь прочесть их. Мое редактирование
вполне устраивало Эда, так как он сам справиться с
такой работой не мог.

---

Днем 25 июня 1940 года я шел по Стейт-стрит в Чикаго
по делу и увидел заголовки газет, объявлявшие о
падении Франции. Оно было последним в цепи трагических
событий - вторжение в Польшу, Данию и Норвегию,
затем в Голландию, Бельгию и Францию, эвакуация Дюнкерка,
и теперь конец. В 1914-1918 годах в Канаде моя
семья, как и многие другие семьи шотландского происхождения,
несколько отрешенно взирали на войну: пусть
англичане, французы и приспешники английских правящих
классов среди канадских тори позволяют себя убивать.
Много позже, в 1960-1970-х годах, я буду с большим
подозрением относиться к деятелям "холодной войны"
и выступать против нашей интервенции в
Индокитае. В те времена, о которых идет речь, Гитлер
к фашисты были реальностью. Их злобные намерения уже
не могли кикого ввести в заблуждение. Я был в числе
многих, кто тогда отбросил свой пацифизм.
День или два спустя после капитуляции Франции я
получил от Кэрри вызов, не допускавший возражений:
я должен прибыть в Вашингтон. И вот, как будет рассказано
в следующей главе, последние месяцы 1940 года я перподпческп
ездил в Вашингтон н занимался задачами обороны.
ВАШИНГТОН, 1940-й
Леон Гендерсон был чуть ниже среднего роста и выше
средней упитанности; казалось, он, немного перетягивая
ремень, все время подправляет брюки, словно дто
может уменьшить талию. Наверное, потому, что брюки
были такими широкими на животе, они всегда болтались
внизу. Они трепыхались при ходьбе и при ветре. Остальная
одежда Гендерсона была в еще большем беспорядке.
Брился он регулярно, но очень неаккуратно. Выражение
неубедительной воинственности на его лице временами
сменялось выражением удивленного и недоверчивого целомудрия,
а иногда ему удавалось изобразить на лице и
то, и другое. Но но большей части он предпочитал воинственный
вид, стараясь подкрепить его высоко торчащей
сигарой, которую он переваливал во рту, но редко
курил. Он был человеком в высшей степени образованным
и обладал очень цепким умом. Просмотрев в течение нескольких
минут документ по любому вопросу, даже самому
сложному, он не только сразу схватывал его суть и мог
им оперировать, но создавал убедительное впечатление,
что сам написал его.
У Гондерсона был постоянный спутник. Иначе и по
назовешь реальное присутствие в его жизни общественного
интереса. Все его дни с раннего утра и до поздней
ночи проходили в постоянной реакции на нужды этого
друга, осажденного врагами. Помимо общественного интереса,
он смотрел на себя как на личного помазанника и
защитника Ф. Д. P., которого он обожал.
Гендерсон примкнул к Новому курсу в качестве экономиста
и директора по делам исследований и планирования
в Администрации по восстановлению национальной
промышленности (АНВ). Он служил на различных постах,
был помощником по общим вопросам во время избирательной
кампании 1936 года. К 1940 году в возрасте
45 лет он входил в круг приближенных Рузвельта и был
членом Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям.
29 мая, в день, когда король Бельгии заявил о
капитуляции перед немцами, а англичане начали отстуи80
ление к Дюнкерку, Рузвельт назначил Гендерсона в Консультативную
комиссию по делам национальной обороны
- орган, ответственный непосредственно перед президентом
и предназначенный подготовить американскую
экономику к войне или, как минимум, создать видимость
такой деятельности. Задача Гондерсона состояла в наблюдении
за ценами и, если возникнет необходимость, в предотвращении
инфляции. Я стал его заместителем.

Итак, после падения Франции в ответ на призыв Лочлина
Кэрри я сел в сверкающий поезд "Кэнитл лимитед",
надежно связывавший тогда Чикаго и Вашингтон, и через
некоторое время вошел в кабинет Кэрри в здании государственного
департамента. Я волновался. Волнение усилилось,
когда Кэрри сказал, что мое и Леона Гендерсона
пребывание в Вашингтоне просто необходимо. В предстоящие
месяцы нужно будет сдерживать инфляцию, а для
этого потребуется вся изощренность кейнсианства. Нам
надлежит с помощью налогов сократить совокупный спрос
на товары и услуги, подкрепив эти меры соответствующей
политикой в области заработной платы и цеп. Гендерсон,
сказал Кэрри, полностью согласен с такими установками.
Но он роковым образом пророс к старой либеральной
идее, будто тенденции к неоправданному
повышению цеп следует противопоставить антимонополистические
меры, то есть развязывание сил, таящихся в
антитрестовском законодательстве, и тем самым начать
поход против монополий. Прежде Гендерсон активно
участвовал в работе Временной национальной экономической
комиссии, расследовавшей махинации большого бизнеса.
Передо мной была поставлена задача: удерживать
политику в разумных рамках кейнсианских догматов.
Я полностью согласился с такой задачей.
Мы тепло встретились с Гспдерсоном в его кабинете.
Вскоре я столкнулся с серьезными затруднениями: нашему
_неболыпому штату-Дэвиду Гинзбургу, впоследствии
известному вашингтонскому юристу, Эдвину Мартину,
сделавшему потом прекрасную карьеру на дипломатическом
поприще, и нескольким профессионалам, последователям
Гендерсона, - было абсолютно нечего делать. Дело
в том, что цены, за которыми нам надлежало следить,
оставались на прежнем уровне. Группы цен и индексов,
наблюдение за которыми входило в наши задачи, прекрасно
обрабатывались Бюро статистики труда, так что
представить себе итоговую картину не составляло труда"
6 Заказ № 1238 gj
После долгих лет экономического кризиса болыпЕнство
предпринимателей и все фермерство оче-нь надеялись на
рост цен. Может быть, ценам и стоило несколько подняться.
Наши комнаты примыкали к кабинету Гендерсона
в здании Комиссии по ценным бумагам и биржевым
операциям неподалеку от Белого дома. У нас не было
даже столов, за которыми можно было бы работать. Если
не считать смертей и увечий на фронтах, жутким кошмаром
второй мировой войны было безделье. В Вашингтоне
оно представляло большую опасность. Мужчины, а порой
и женщины после призыва послужить своему правительству
прощались с коллегами, друзьями, родными,
принимали поздравленЕЯ по поводу славных дел, которые
им предстояло совершить, с удовлетворением ощущали
зависть оставшихся дома, прибывали в столицу и вскоре
понимали, что их никто не ждет, никому они не нужны
и занять свое время нечем. Крайне обескураживающая
ситуация! В Вашингтоне военного времени многие больше
всего боялись получить стол в кабинете, секретаршу
на двоих и никаких обязанностей. В те годы самые жестокие
и частые ведомственные битвы велись не теми, кто
рвался к власти, а теми, кто хотел бы хоть что-то делать.
В Пентагоне долго бытовал термин, обозначавший это
явление, - "пентагоноррея".

---

Возвращаться сразу в Чикаго было нельзя. Находясь
близко к грани отчаяния, я был спасен звонком Поля
Портера, назначенного помощником и заместителем Честера
Дэвиса, члена Консультативной комиссии по делам
национальной обороны, ведавшего в ней вопросами сельского
хозяйства. У Дэвиса нашлась для меня работа. Его
комиссии было предоставлено право давать разрешения
па заключение крупных контрактов для оборонных предприятий.

По плану надлежало немедленно приступить к постройке
48 заводов по производству химических веществ,
боеприпасов и другого вооружения. Дэвис боялся, что эти
заводы сосредоточат на промышленно развитом СевероВостоке,
как это случилось во время первой мировой войны.
Было бы лучше разбросать их по Югу, Юго-Востоку
и Западу: тогда они смогли бы оттягивать излишки рабочей
силы с ферм и содействовать развитию других от82
раслей промышленности и тем самым способствовать более
рациональному размещению производства. Другой работы,
кроме предложенной Дэвисом, не предполагалось.
Я согласился и перебрался в небольшой кабинет в йохожем
на мавзолей мраморном здании Федерального резервного
управления па Констптыошн-авеню, часть которого
заняла Консультативная комиссия по делам национальной
обороны.
Шло время, и становилось все более очевидным, что
именно Уилмингтон, Делавэр, Ппттсбург, Пенсильвания,
Кливленд и другие промышленные центры будут выбраны
для размещения новых заводов. Как выяснилось, существенными
факторами при выборе места для нового
строительства служили такие практические соображения,
как наличие школ, площадок для игры в гольф и могущественный
инстинкт близости домашнего очага. Военные,
чтобы побыстрее начать строительство, естественно,
были склонны согласиться с предложенными промышленными
районами. Я же встречался с конгрессменами
и представителями местных торговых палат, которые поддерживали
нашу с Дэвисом точку зрения. О моей персоне
они отозвались с редкой теплотой. Соображения охраны
окружающей среды никого не волновали: в то непритязательное
время наличие промышленности и рабочих M6CT
было абсолютным благом. В конце концов большинство
заводов решили все же строить в Делавэре, Пенсильвании,
Огайо и соседних штатах.
Честер Дэвис, родом пз Монтаны, стройный, красивый
мужчина, был сторонником Рузвельта, хотя и более консервативного
толка. На Капитолийском холме он выражал
интересы фермерства. Он обладал необыкновенной
способностью проходить все бюрократические рогатки. Дэвис
стал обучать меня искусству маневрирования в Вашингтоне.
Мне предстояло встретиться со всеми потёйциальными
сторонниками нашей точки зрения - Хиллменом,
Эллиотом, Гендерсоном, Баддом - и, уговорив их
присоединиться к Дэвису, наложить вето на первый fee
завод, строительство которого будет намечено в промышленно
развитом районе. Я все это проделал, и, когда возник
план строительства завода тринитротолуола в Сендаски,
штат Огайо, он был отклонен. В тот же день в мой
кабинет явились представители Управления по делам
военного снаряжения армии и флота - исполнительного
органа в военном министерстве, чтобы обсудить новый
У 83
список подходящих точек в прекрасной сельской местности.
Они сообщили также, что посылают комиссии для
осмотра других столь же отдаленных мест.

---

Если требуется еще одно подтверждение мысли, что
история повторяется, то осень 1940 года служит лучшим
примером. Речь идет о схватке вокруг города Масл-Шолс,
Алабама, оказавшемся предметом первого публичного спора,
в котором я играл большую, даже можно сказать решающую,
роль. Ни одно другое событие не запомнилось
так сильно, и память охотно подсказывает все его детали,
ибо этот спор-маленький классический образец бюрократической
борьбы в той сфере, которая одно вр^мя
считалась прекрасным примером разумного государственного
управления.

Во время первой мировой войны в Масл-Шолсе было
возведено два завода но получению азота из воздуха для
производства взрывчатых веществ: "Нитрат № 1" с использованием
процесса, оказавшегося несостоятельцым,
и "Нитрат № 2", строительство которого так и не было
закончено, но где было поставлено оборудование для производства
другого взрывчатого вещества - аммиачной селитры.
Вместе с этими заводами на реке Теннесси была
сооружена гидроэлектростанция "Вильсон" для выработки
электроэнергии, необходимой при производстве взрывчатки.
В последующие пятнадцать лет "Нитрат № 2" и
электростанция оказались в центре бурных дебатов. Фермеры
хотели, чтобы электростанция и завод обеспечили
производство дешевых удобрений и тем самым подорвали
высокие цены, установленные так называемым "трестом
удобрений". Но^ этого вовсе не хотели химические
компании и корпорации по производству удобрений; последние
были особенно влиятельны. Еще большая неразбериха
возникла в 1921 году, когда Генри Форд предложил
взять в аренду па 100 лет гидроэлектростанцию
"Вильсон", а заводы "Нитрат .\° 1" и "Нитрат № 2" и
землю вокруг них купить у государства за 5 миллионов
долларов. В 20-х и начале 30-х годов либералом считался
тот, кто ратовал за то, чтобы Масл-Шолс оставался в
руках правительства. Консерваторов легко можно было
отличить по их отрицательному отнотпению к этой идее.
В 1933 году проблема была разрешена столь поразительным
образом, что даже самый ярый защитник свободного

84

предпринимательства не мог бы себе это представить.
С помощью сенатора Джорджа Норриса из Небраски и
Ф. Д. Рузвельта вопрос о Масл-Шолсе и необходимости
использовать как электростанцию, так и завод аммиачной
селитры дал толчок грандиозной идее создания Администрации
долины реки Теннесси (АДТ). К 1940 году часть
завода "Нитрат № 2", где происходил технологический
процесс связывания азота с помощью цианамида, устарела,
а установка по производству аммиачной селитры все
еще работала. Армейское командование, имевшее свои
планы, предложило создать в Шолсе совершенно новый
завод синтетического аммиака, построить который должна
была Администрация долины реки Теннесси.
АДТ была особенно заинтересована в строительстве
этого завода. Тем самым она участвовала бы в военных
усилиях страны, а после войны азот понадобился бы для
предусмотренной законом программы производства сельскохозяйственных
удобрений. Химическая промышленность
и компании по производству удобрений встретили
это предложение в штыки. Если из-за каких-то прошлых
неувязок возникла АДТ, что же получится теперь из всего
этого?
И все же азотные заводы надо было строить; ведь без
их продукции нельзя было продолжать массовое уничтожение
людей. А Масл-Шолс вместе с существующими
заводами взрывчатки, землей, подсобным производством,
системой транспорта и другими средствами обслуживания,
а также с умеренным объемом требуемой теперь электроэнергии
представлял собой идеальный вариант для осуществления
этого замысла. При сметной стоимости в
4153 тыс. долларов и возможности построить завод за
одиннадцать месяцев он обходился намного дешевле других
и давал больший выигрыш во времени. Даже окончательная
стоимость в 7,7 млн. долларов все равно была
приемлемой. С середины июля по середину октября наша
комиссия занималась этой проблемой. Представители промышленности
в аппарате Стеттиниуса и Кнудсена ' под
руководством Эдуарда Вейдлена из Меллоновского института
исследования промышленности в Питтсбурге высту'
Э. Стеттиниус и У. Кнудсеп, привлеченные в годы второй мировой
войны для работы в правительстве, ранее занимали руководящие
посты в корпорациях. Первый возглавлял "Юнайтед стойте
стил", а другой был одним из руководителей "Дженерал моторе".

85

пали против предложения АДТ. Дэвис с помощью Гендерсона,
наоборот, вел борьбу за это предложение. Я же
занимался разработкой стратегии и тактики на каждый
день. Эд 0'Нил внимательно следил за схваткой, ибо его
плантация во Флоренсе, штат Алабама, находилась поблизости
от Шолса и он рассчитывал получить выгоды
от строительства.
Многие вопросы большой общественной значимости зависят
от административного умения. Источники успеха в
этой области заслуживают особого упоминания. Нужно
сильно верить в поставленную перед собой цель, и каждый
шаг нужно делать так, чтобы укреплять уверенность в
других. Нужно использовать каждую ошибку противника
с тем, чтобы ослабить веру в него и поддержку, которой
он пользуется. Большинство сражений в Вашингтоне выигрывается
не путем демонстрации собственной силы, а в
результате потери уверенности другой стороны и вытекающего
отсюда стремления найти в тебе поддержку. Никогда
нельзя угрожать отставкой - этим ты лишь даешь
понять своим союзникам, что можешь бросить поле боя.
Никогда, никогда не следует принимать мнение эксперта
за окончательное. Он может ошибаться, недостаточно
продумать вопрос или находиться под влиянием политических
факторов. И наконец, желательно по возможности
иметь па своей стороне президента. Эти руководящие
принципы я узнал от Честера Дэвиса во время битвы за
Масл-Шолс.
Под давлением корпораций было решено строить еще
два завода. Одним должна была управлять "Дюпон паудер
компани", другим - "Эллайд кемнкл компани".
В июле Довис попросил, чтобы занимающиеся промышленностью
люди в аппарате Кнудсена - Стеттинпуса держали
его в курсе событий, связанных с производством
азота. Я тоже начал знакомиться со всеми аспектами этой
отрасли. В середине сентября мы достигли первого результата.
Эксперты из промышленности заверяли пас, что
вопрос все еще находится в стадии изучения, а сами тем
временем послали предварительные предложения в "Эллайд"
и "Дюпон", что было равносильно принятию решения.
Таким образом, завод АДТ забрасывался, во всяком
случае на время. Прямой обман всегда есть признание
собственной слабости, все опытные дельцы избегают
этого. Дэвису пришлось послать президенту Рузвельту,
жившему тогда в Гайд-парке, письмо, в котором, не жа86
лея красок, он описел все слу^ивртеося. Еще более откровенное
послание он направил Стиву Эрли, пресс-секретарю
и помощнику президента по общим вопросам.
"В сегодняшней почте Белого дома находится мое письмо
президенту, которое я считаю важным... Пожалуйста, проследите,
чтобы это письмо ему немедленно вручили".
Рузвельт не подвел. Он приказал военному министру
прекратить переговоры с корпорациями и дал понять о
своем желании, чтобы все три завода были построены
АДТ. Теперь мы могли продолжать свою работу. Однако
вмешательство президента - почти всегда дело одноразовое.
Эксперты из промышленности прибегли ко всякого рода
техническим аргументам, утверждая, что в этом деле
разбираются больше нашего. Подобная стратегия рассчитана
на то, чтобы снять возражения непрофессионалов,
но, как было отмечено, непрофессионалу не следует отступать.
Он должен хорошо изучить проблему и искать
слабину противника.
Сначала эксперты утверждали, что азотный завод вместе
с алюминиевым предприятием, незадолго до этого построенным
в районе долины реки Теннесси, представляет
собой опасное сосредоточение военной промышленности. Их
просчет состоял в том, что долина реки Теннесси довольно
протяженная. Алюминиевый и азотный заводы находились
на расстоянии около сотни миль друг от друга:
наши оппоненты даже не посмотрели на карту. Затем
они утверждали, что в районе Бирмингема недостает кокса,
нужного для производства. Проведенное быстро расследование
показало, что наряду с Мичиганом это один
из промышленных районов с избыточным производством
кокса. А для заводов "Дюпон" и "Эллайд", как мы обнаружили,
коксовые печи надо было строить заново.

С большим удовольствием я доводил до сведения эти и
другие детали. Возражения технического характера отпали.
Затем и мы, казалось, потерпели неудачу. Дэвис на
встрече с Стеттиниусом согласился на приглашение эксперта
со стороны для разрешения спора. Таковым должен
был стать один из наиболее внушительных специалистов
того времени, некто Гано Данн, президент крупной
"Дж. Г. Уайт энжиниринг корпорейшн". Против такого
предложения было трудно возражать; в подобной борьбе
всегда подспудно присутствует желание быть благоразум87
вым, что зачастую бывает опасно, а Дани, конечно же,
будет настроен к нам враждебно.
И снова нас спас сам противник. Гано Данн оказался
человеком с величественными манерами, но его напыщенность
не позволяла ему вникнуть в существо дела. Er'i
доклад начинался словами: "Я внимательно изучил вопрос,
который был передан мне в качестве судьи". Он
разрешил спор с потрясающей некомпетентностью. АДТ,
решил он, не следует давать полноценный завод: это
"...послужит не только началом вторжения правительства
в новую сферу частного предпринимательства, но и
составит угрозу частному рынку после окончания чрезвычайного
положения...". Поэтому АДТ следует разрешить
открыть символический завод с объемом производства
37,5 тонны, чересчур маленький, чтобы стать "угрозой",
и недостаточный, чтобы снабжать азотом завод
для производства аммиачной селитры. Ta:ioe решение означало,
что в его основе лежали политические соображения,
касавшиеся АДТ. Затем Дани выдвинул целый ряд чисто
технических возражений. Уже основательпо подкованный,
я все чх парировал. АДТ, утверждал он, не в состоянии
управлять заводом; между тем консультанты управления
- уважаемая частная фирма - прямо заявили, что
оно может управлять. Для конечного продукта невозможно
будет достать цистерны. Как оказалось, Данн имел в
виду совсем другой продукт. "М-р Данн говорит о доставке
рммиака гместо аммиачной селитры прямо к пороховым
заводам. Он запутался в своих химических познаниях.
Аммиачная селитра, производимая в Шолсе, будет отправляться
не на пороховые заводы, а в погрузочный цех,
где будет смешиваться с ТНТ для производства аматола".
Защитить Данна было невозможно, коль скоро он не
разбирался в элементарных вещах. 18 октября комиссия
проголосовала сначала пятью голосами против двух,
а затем единогласно за завод АДТ вместе с заводами для
"Дюпена" и "Эллайд кемикл". Потом Стеттиниус и Кнудсен
выслушали доклад своих подопечных, и соотношение
голосов вновь стало пять к двум. Я же отправился на
короткий отдых в Херши, штат Пенсильвания, чтобы поразмышлять
об этой битве. Впереди таких битв предстояло
еще много.
Когда после войны резко возрос спрос на азот для
удобрений - кое-кто поговаривал об азотной революции -
завод АДТ почти не упоминали.

88

Приближались выборы 1940 года. Той осенью моя репутация
умелого и разностороннего спорщика еще более
укрепилась. Белый дом попросил Дэвиса откомандировать
меня на время в группу при президенте Рузвельте,
которая писала ему речи. К моей радости, Дэвис согласился.
Мы работали в небольшом отсеке казавшегося тогда
громадным здания министерства торговли на 14-й улице
- здания, которое до постройки Пентагона считалось
вершиной архитектурной громоздкости.
Нашу группу возглавлял Ричард Гилберт, блестящий
экономист, которого я знал со времен Гарвардского университета;
с ним работал его талантливый двоюродный
брат Милтон Гилберт. Впоследствии Дик возглавлял исследования
в Бюро по контролю над ценами и, будучи
человеком разнообразных талантов, сколотил небольшой
капитал на производстве виски. Милтон в течение многих
лет работал ведущим экономическим аналитиком, в
Банке международных расчетов в Базеле. Во времена
Маккарти его обвинили в чересчур либеральных взглядах.

Я пришел ему на помощь, дав необходимые показания
под присягой. Впоследствии, когда я смог ознакомиться
со своим делом в ФБР, то обнаружил, что за эти мои
показания я был внесен в число подрывных элементов.
В группу входил также Гриффит Джонсон-младший, приносивший
большую пользу.
По современным стандартам, Рузвельт выступал с речами
не очень часто, так что каждому проекту речи и
сопутствующему подбору материалов уделялось большое
внимание. Затем все это шло в Белый дом, где драматург
Роберт Шервуд под руководством Гарри Гопкинса и Сэмюеля
Розенбаума наводил последний глянец.
В задачу Джонсона входило добывать факты о поведении
республиканских лидеров в конгрессе с целью показать,
среди прочего, как они своим голосованием довели
дело до печальных результатов, на что сами теперь жаловались.
Одним из таких слабых мест было состояние
обороны страны - подготовленность, как говорили тогда"
Республиканцы в конгрессе чуть ли не громче всех выступали
против увеличения расходов на оборону. Выявляя
эту оппозицию, Джонсон обнаружил, что то и дело встречаются
имена трех республиканских деятелей: Джозефа
Мартина-младшего от Массачусетса, лидера меньшинства

89

& палате представителей; Брюса Бартона, деятеля рекламы,
ставшего конгрессменом от Нью-Йорка и снискавшего
всеобщую известность своим высказыванием, что
Иисус Христос был родоначальником современного бизнеса
* и потому, вероятно, предшественником большой рекламной
фирмы "Баттен, Бартон, Дэрстайн энд Осборн";
а также Гамильтона Фиша, представителя округа в верховьях
Гудзона, где когда-то выдвигался сам Рузвельт,
единственный из списка старых противников президента.
Из Белого дома нам намекнули, что не следует торопиться
отвечать на его телефонные звонки. Именно Гриффит
Джонсон обратил внимание на то, как голосовали МарТИЕ,
Бартон и Фиш, а также на выразительное созвучие
их фамилий, произносимых в таком порядке. Еще большее
удовольствие эта находка доставила Ф. Д. Р.
Когда Рузвельт выступал, мы собирались у радио, чтобы
выяснить, что от наших фраз и мыслей осталось, если
осталось вообще.
Спустя сорок лет я, как сейчас, слышу его голос из
"Мэдисон-сквер гарден", слышу, как он тщательно отделяет
среднего разумного республиканца от носителей обструкционистских
тенденций и затем обрушивается на
партийных руководителей. Кто, спрашивает он, голососал
против ассигнований на надежную оборону страны? Рузвельт
делает паузу, хмыкает и, сложив вместе имена,
выплескивает ответ: "Мартин, Бартон и Фиш".
Не следовало упускать такой удачный случай. Однимдвумя
днями позже в "Бостон гарден" он спросил у присутствовавших,
кто выступал против необходимых ассигнований
на сельское хозяйство, и, хотя собравшиеся были
не из сельскохозяйственных районов, они ни минуты
не колебались. Раздался могучий ответный рев: "Мартин,
Бартон и Фиш".
Что касается слов, написанных лично мною, то, если
они и оставались в окончательных текстах и произносились,
мне они не запомнились.

---

Всю ту осень и следующую зиму мы жили в Вашингтоне
в уютной меблированной квартире на перекрестке
Висконсин- и Массачусетс-авеню. Китти работала в Биб*
"Он выбрал двенадцать человек из нижних эшелонов бизнеса
и создал из них организацию, которая покорила мир". См.:
Barton Bruce. The Man Nobody Knows: A Discovery of the Real
Jesus (Indianopolis: Bobbs-Merrill, 1924), p. iv.

90

лиотеке конгресса над своей докторской диссертацией о
Новалисе (Фридрихе фон Харденберге). По хозяйству нам
помогала одна молодая женщина, чрезвычайно маленького
роста с Сильной волей и ясным умом. Ее звали Эмили
Вильсон. Она стала членом нашей семьи и на протяжении
последующих сорока лет управляла нашим домашним
хозяйством, воспитывала детей, ездила с нами в Индию,
а потом занялась нашими внуками. Примером ее преданности
может служить эпизод, относящийся к середине
60-х годов. У меня был тяжелый день, а вечером мы
собирались пойти в гости. Я лег вздремнуть и попросил
Эмили отвечать на все телефонные звонки. Вскоре зазвонил
телефон. Из Белого дома звонил Лиидон Джонсон. Он
сам был у телефона.
- Позовите Кена Гэлбрейта.
- Он спит, господин президент. Просил его не беспокоить.
- Ну разбудите его. Мне нужно поговорить с ним.
- Нет, господин президент. Я работаю у него, а не
у вас.
Когда я перезвонил президенту, он с едва скрываемым
восхищением произнес:
- Передайте этой женщине: я приглашаю ее на работу
в Белый дом.

---

В один из теплых осенних вечеров 1940 года президент
и госпожа Рузвельт пригласили к себе на прием
всех более пли менее связанных с вопросами обороны.
Мы были очень взволнованы. Моя жена несколько дней
обдумывала свой туалет. Гриффит Джонсон с женой оставили
свою машину в нескольких кварталах от Белого
дома II пересели в такси, чтобы .прибыть на прием с подобающим
достоинством. Я же решил преподнести президенту
яблоко отборного сорта из корзины, присланной
мне родственниками из Канады. В очереди для пожатия
рук я испугался и сунул яблоко Роберту Хортону, и пока
мы двигались, он его сжевал.
Когда я поздоровался с Ф. Д. P., который в таких
случаях восседал на чем-то напоминавшем высокий кухонный
табурет, и двинулся дальше, Элеонора Рузвельт
заговорила с человеком, стоявшим впереди меня, чем задержала
всю цепочку. Мужчина за Китти остановился,
наступив на ее платье. Ф. Д. Р. заметил это и задержал

91

е" руку чуть дольше. Под впечатлением данного эпизода
Г-:1тти находилась несколько недель,
Работая в Вашингтоне, я то и дело ездил в Чикаго
гг выполнял там кое-какую работу. Ничего удивительного,
что к концу года вся эта нагрузка сказалась; я угодил
иа несколько дней в больницу Джона Гопкинса, где был
поставлен диагноз - переутомление. Я вынужден был
отправиться на отдых в Мексику. Как раз в это время
Консультативная комиссия по делам национальной обороны
подверглась резкой критике за бездеятельность. Рузвельт
сохранил ее, но подчинил вновь созданному Бюро
управления производством (БУП), которое возглавили
одновременно Уильям Кнудсен п Сидней Хиллмен. Характерный
для Рузвельта компромисс: он не мог доверить всю
власть бизнесмену, но целиком передать ее профсоюзному
деятелю тоже не мог, так что назначил обоих.
Сфера деятельности Дэвиса и, естественно, моя сразу
же сократились. Вновь появилась угроза вынужденного
безделья. Пришлось опять обратить свое внимание на
цены и экономическую политику.

ОБ УЧЕНИЧЕСТВЕ ЦАРЯ ЦЕН
В 1939 году в серии статей для лондонской "Тайме",
впоследствии вышедших одной небольшой книжкой, Джои
Мейнард Кейнс предложил способ предотвращения инфляции
во время войны. Состоял он в том, чтобы "изымать
с рынка путем налогообложения или отсрочки расходов
существенную часть покупательной способности населения,
так чтобы не появилось непреодолимого
стремления к росту цен" *. Таким образом, совокупный
спрос в экономике можно держать равным стоимости общего
предложения товаров и услуг. По мере роста военных
нужд и уменьшения гражданских ресурсов необходимо
повысить налоги или сдержать рост личных накоплений,
чтобы поддерживать в постоянном равновесии спрос
и предложение. Потребуется ввести карточную систему и
контроль над ценами в случаях повышенного спроса или
товарного дефицита; они явятся, по словам Кейнса, "ценным
добавлением к нашему основному предложению".
Но они будут только дополнением. И наконец, Кейнс подчеркивал
особое значение поддержания неизменных цен
па товары первой необходимости, то есть товары, которые
покупали тогда наемные работники на свою заработную
плату. А профсоюзы в свою очередь следует попросить
воздержаться на время от требований о повышении зарплаты.
В начале 1941 года дискуссию на эту тему затеял
Алвин Хансен в Гарварде. В случае появления где-то
дефицита или каких-то затруднений, указывал он, следует
предпринимать особые меры для их ликвидации. Такую
локализованную инфляцию следует отличать от общего
подъема цен, который произошел бы при достижении
полного использования производственных мощностей
* How to Pay for the War (New York: Harcourt, Brace, 1940),
p. 51. Под отсрочкой расходов Кейнс имел в виду принудительные
сбережения - то есть сродства, собираемые наподобие налогов, но
возвращаемые после войпы с процентами. Он усиленно рекомендовал
это новшество.

93

и рабочей силы, а излишек совокупного спроса поднял
бы все цены. Тогда, и только тогда, путем налогообложения
ц принудительного сбережения можно было бы остановить
и удерживать в равновесии с предложением рост
совокупного спроса, вызванного военными расходами. Позиция
Хансена была модификацией и новым истолкованием
основной идеи Кейнса.
В самые первые месяцы 1941 года я выдвинул несколько
иную идею, более смелую, чем Хансен. Я считал,
что такой момент, при котором совокупный спрос превзошел
бы совокупное предложение, не наступит. После многолетнего
кризиса, недостаточных капиталовложений и
слабой подготовки рабочих производительные ресурсы
Соединенных Штатов не были уравновешены - в одних
местах был излишек производственных возможностей,
в других - их нехватка. Это обстоятельство, а также неравномерное
влияние военных нужд означали, что предел
производственных мощностей и полная занятость не были
бы достигнуты одновременно в различных отраслях
промышленности. Это привело бы к значительной инфляции
еще до того, как была бы обеспечена полная занятость.
Я соглашался с тем, что в конце концов инфляцию
можно сдержать, установив ограничения на совокупный
спрос, и предложил внимательно следить за ценами на
товары, не связанные с военными нуждами, ибо в этом
и лежит ключ к введению общих ограничений. Так как
рост цен был неравномерным и проявлялся задолго до
полной занятости, моя идея предусматривала гораздо
больше регуляторов - в том числе отдельных регуляторов
в сферах дефицита по мере его появления.

Моя рукопись "Выбор и время для регуляторов инфляции"
широко разошлась по Вашингтону. Мне пришлось
писать гораздо более объемные и более пространные
труды, но ни один из них не оказал такого сильного
влияния ни па государственную политику, ни на мою
жизнь. Официальная история экономики во время войны
называет ее "почти готовым проектом" об "изобретенных
своевременных регуляторах". Как бы то ни было, именно
этой работе я обязан тем, что меня поставили во главе
Бюро по контролю над ценами. Мои предложения вывернули
наизнанку теорию Кейнса, относившуюся к периоду
экономического спада. Теперь налогообложение и принудительные
сбережения следовало направлять на сокращение
чрезмерного спроса из-за увеличенных расходов

94

на войну. Контроль над ценами и нормирование должны
осуществляться в сферах частичного дефицита, то есть в
особо чувствительных местах, где, несмотря на общее равновесно
между спросом и предложением, военные нужды,
потери заокеанских источников снабжения и недостаточные
капиталовложения в прошлом привели бы к дефициту
и заставили поднять цепы. Повторяю, эта разумная идея
отражала и включала в себя все лучшее, что существовало
тогда в экономической мысли. Предложенные нами законопроекты
служили бы этим целям. Но возникали трудности:
кое-кто из влиятельных лиц высказывал серьезные
возражения. И как бы ни была разумна сама идея, нам
вскоре пришлось убедиться в том, что она неосуществима.
С возражениями выступил величественный и, как некоторые
тогда говорили, всемогущиН Бернард Маннес
Барух.
Бернард Барух со времени первой мировой войны считался
(а вернее, он сам себя считал) знатоком во всем,
что касалось военной экономики. Трудно сказать, почему
создалось такое впечатление о его влиянии. На людях
ему оказывали почтительные знаки внимания. В то же
время в узком кругу в адрес Баруха отпускались скептические
замечания. Некоторые из деятелей Нового курса
считали, что он виртуозный мошенник, но открыто об
этом никто не говорил.
Облик многих известных людей прп первой встрече
вызывает разочарование. Сигара и суровый вид Черчилля,
которого я видел дважды, как-то не вязались с его вовсе
не внунтительпоН круглой коротконогой фигурой. Гарольда
Вильсона II Гарри Трумэна в толпе можно было бы
и не заметить. Совсем другое дело - Бернард Барух.
В 1941 году ому исполнился уже семьдесят один год.
Ростом Барух был выше шести футов. Он прекрасно одевался,
а его блестящие седые волосы были аккуратно
уложены по обе стороны тщательно сделанного пробора.
Аристократическое, властное лицо часто принимало довольно
ласковое выражение. Этому способствовали пенсне
и еще более проводок, бежавший от уха к слуховому
аппарату, который- он частенько выключал, чтобы не слышать
возражений. Впечатление сильного человека, кото95
рое он производил, не было искусственным; оно оставалось
с ним еще почти четверть столетия.
Во время первой мировой войны при президенте Вудро
Вильсоне Барух был председателем Совета по делам
военной промышленности. Многие из работавших в совете
считали, что он - всего лишь подставное лицо,
хотя выполнял эту роль блестяще. Настоящим же хозяином,
менее импозантным, но более надежным, был Александр
Легге из "Интернэшнл харвестер компани". Барух
никогда не забывал дней своей славы. Он написал о них,
и, когда тридцатые годы остались позади и приближалась
новая война, он наверняка знал, как нужно управлять
экономикой. Это был лишь одни из вопросов, по которому
он стремился дать совет, но вопрос едва ли не самый
важный.

Барух ехал в карете прошлого. Однако не забывал и
современные источники влияния. И правда, если бы он
уделял существу дела столько же внимания, сколько самовозвеличиванию,
он был бы совершенно неуязвим. Во
время каждой избирательной кампании он вносил по тысяче
долларов - солидная сумма по тем временам - на
нужды каждого из примерно двадцати хорошо обеспеченных
сенаторов из южных штатов, которые не испытывали
110 поводу провалившихся соперников никаких враждебных
чувств, так что его денежки не пропадали даром.
От подкормленных государственных мужей требовалось
лишь одно: регулярно говорить о мудрости Баруха и в
любой кризисной ситуации рекомендовать обращаться к
Баруху за советом. Все отрабатывали свои деньги честно.
При возникновении сложной проблемы какой-нибудь член
конгресса с солидным стажем поднимался и под одобрительные
аплодисменты говорил, что правительство поступило
бы хорошо, если бы призвало старейшего государственного
деятеля Бернарда Баруха, только он может сказать,
что нужно делать. Все это обходилось Баруху, если
распределить его затраты равномерно, то есть и на годы
между выборами, совсем недорого - 4-5 тысяч долларов
в год *.
* Эти оценки отражают бытовавшие в то время мнения и разговоры.
Вот что пишет Дин Ачесон в своих мемуарах: "Безусловно,
Барух делал деньги с помощью хитрых рыночных спекуляций, чете
он не скрывал. Равным образом он хитро использовал и свое богатство,
редко делая большие взносы па избирательные кампании,
но распределяя деньги очень продуманно - и часто представителям

96

Другой причиной влияния Баруха был Белый дом.
Он посещал его по любому поводу и с двоякой целью -
дать совет президенту Соединенных Штатов, а также продемонстрировать
членам правительства (и стране), что
президент считается с его мнением. Чиновники и политики
не могли игнорировать человека, который имел доступ
в Овальный кабинет. Заявления для прессы по выходе из
Овального кабинета - так Барух использовал президента
для саморекламы - были высшим проявлением его искусства.
Но не все президенты это ценили. Гарри Трумэи
спрашивал во всеуслышание, почему Барух говорит о себе
как о советнике президентов; он, конечно, знал, что
советов президент получает гораздо больше, чем может
воспользоваться. К концу своей жизни Рузвельт пришел
к выводу, что, ублажая Баруха и держа его на виду у
общественности, он не получает тех политических плюсов,
которые оправдали бы эти усилия. Он старался отдалить
Баруха, хотя и без особого успеха. Об этом я
узнал от Элеоноры Рузвельт.
Однажды ранней осенью 1960 года, когда кампания
по избранию Кеннеди уже развернулась вовсю, мне позвонила
госпожа Рузвельт. Она только что вернулась со
встречи с Джоном Кеннеди и передала мне его просьбу
посетить Баруха и организовать его взнос в избирательную
кампанию. Деньги, хотя они играли не последнюю
роль, не были основной причиной. Лишь в случае, если
Верни, как она его называла, вложит собственные деньги,
можно быть уверенным, что он не переметнется в стан
противника. Я находился примерно посередине между
поколением Кеннеди и периодом величия Баруха и быя
единственным помощником Кеннеди, который знал Баруха
хорошо.
Я навестил Баруха в его удобной квартире на Пятой
авеню. Несмотря на свои девяносто лет, он был, как всегда,
подтянут и красив. Со стороны оппозиции угрозы
драктически не существовало; Никсон с характерным для
вего отсутствием такта попросил Баруха возглавить в

№ii и другой партии - в виде небольших индивидуальных взносов
па нужды первичных или основных выборов в сенат и палату
представителей. Такая практика увеличивала число его сторонников
в конгрессе в то время, как его одаренный друг Герберт Байард
Своун наводил глянец на его "образ".
7 Заказ № 1238 97
своей избирательной кампании "Комитет пожилых граждан".
Барух негодовал. Неужели его единственное достоинство
- быть старым, пожилым гражданином? Мы проговорили
весь день. Он обещал сделать взнос, который,
очевидно, был небольшим, - я забыл сумму *. Как и другие
бесчисленные его собеседники, я услышал длинный
перечень знаменитых фамилий; вдохновение, с которым
он это делал, было выше всех похвал. "Я сказал Джозефусу
Дэниелсу прямо в присутствии Вудро, что за его сотрудником
Франклином надо присмотреть". Через несколько
дней госпожа Рузвельт была в Кембридже, где она вела
телевизионную программу в Университете Брандейса, и я
сообщил о выполнении задания, упомянув и этот характерный
эпизод.
Она рассказала мне в несколько повышенных топах
и даже в резких выражениях о том, как на протяжении
последних нескольких лет Барух надоедал президенту,
как он использовал Белый дом в качестве трибуны и как
президент дал понять Баруху, что это ему не правится.
"Но от Берни все отскакивало как от стенки горох. Когда
он услышал о смерти президента, он тут же приехал в
Палм-спрингс... Он не отходил от нашей семьи на протяжении
всей церемонии похорон... Мне показалось, что он
собирается лечь в гроб вместе с Франклином".

---

Бернард Барух предложил план управления военной
промышленностью, который получил гораздо большую известность,
чем наш, и который был преподнесен "с рвением
и целеустремленностью Катона. На протяжении
двадцати лет в лекциях... в показаниях перед комиссиями
конгресса, в журнальных статьях и в книгах он превозносил
его достоинства..." **. В 1941 году он суммировал
его перед комиссией конгресса: "Я не верю в частичный
* Летом 1961 года я устроил визит Баруха к президенту Кеннеди,
отметив в записке президенту, что "это будет выполнением
обещания, данного во время предвыборной кампании", о том, что
с Барухом будут консультироваться. Я также предупредил Кеннеди,
что он будет позабавлен тем тщеславием, с которым он не
сталкивался даже пребывая в сенате.
** Wilson William Jerome. The Beginning of OPA.
Part 1: The Price Control Act of 1942, Historical Reports on War Administration
(Washington, D. C.: U. S. Government Printing Office,
1947, p. 29).

98

контроль над ценами. Я считаю, что надо сначала установить
потолок для всей структуры цен, включая зара-"
ботную плату, арендную плату и цены на сельскохозяй'
ствецные продукты, до паритетного уровня, - но не выше,
- а затем подправить цены на отдельные группы
товаров выше или ниже этого уровня, если этого требуют
соображения справедливости или государственная политика"
*.
План Баруха отвергал на время войны всю структуру
капиталистических рынков; по сути дела, он считал, что
в военное время цены или, во всяком случае, изменения
цеп пе имеют никакого значения. Мы были в ужасе. Все
экономисты были в ужасе. Экономист без системы цен -
это священник без святого. Мы всю жизнь изучали проблему
цен и учили других тому, как они растут и тем
самым способствуют увеличению производства; как они
падают и их падение влечет за собой сокращение ненужного
производства; как они поднимаются и тем самым
сокращают спрос, превышающий предложение; как они
падают и тем самым дают возможность использовать
обильное или избыточное предложение. По идее Баруха,
весь этот замечательный механизм должен был пребывать
в бездействии. Наступит экономическое оцепенение. За
исключением материалов и товаров, специально выделенных
правительством для военных целей, военная экономика
останется без механизма регулирования.

Мы не смогли согласиться с системой Баруха **. Или
так нам казалось. И тем не менее это была рекомендация
самого влиятельного голоса в стране и, с учетом политических
соображений, самого влиятельного голоса в конгрессе.
Нам, молодым и не имевшим подобного опыта,
предстояло оспорить совет человека, который, по мнению
* Testimony before the House Banking and Currency Committee.
September 19, 1941. CM. также: Barucn Bernard. The Public
Years. N. Y" 1960, p. 287. История этой книги наглядно показывает
стремление Баруха к самовозвёличиванию. Его официальной биографией
должна была стать книга Маргарет Кайт. Хотя и написанная со
знанием дела, с симпатией и интересная сама по себе, она опасно
тяготела к правде, а ее автор отнюдь не захлебывался от восторга.
Поэтому Барух отклонил ее и с посторонней помощью стал писать
свою автобиографию. При подготовке каждой из книг ко мне несколько
раз дружески обращались за советами по экономическим
и финансовым вопросам; то были единственные случаи, когда мне
звонил Барух.
** И как указывает официальная история, почти никто не согласился
с HCii.
^ 99
общественности, подкрепленному его собственным убеждением,
чуть ли не в одиночку одержал победу в первой
мировой войне. Такова была обстановка, в которой возникла
большая дилемма и, как показало время, разыгралась
большая комедия 1941-1942 годов.

---

Когда я приступил к работе в весенние дни 1941 года,
то прежде всего хотел добиться законопроекта, который
узаконивал бы нашу деятельность и предусматривал санкции
за невыполнение наших требований. Во-первых, до
принятия законопроекта надо было удержать цены в как
можно более стабильном состоянии на основе президентского
декрета. Барух представлял самую большую опасность
именно для нашего законопроекта, но в то время
я сосредоточил основное внимание на удержании цен на
низком уровне.
Что делает человек, когда в его ведение поступают
все цены в Соединенных Штатах? Вступив в должность,
я в Первое же воскресенье Отправился в Блейн-Мэншен
и в одиночестве засел за классификацию американской
промышленности по материалам Бюро статистики. Так я
определил подразделения своего аппарата - отделы цветных
металлов, топлива, стали, черных металлов и стальных
изделий, текстиля, кожи, одежды и так далее *. Все
казалось очень просто.
Затем я придумал названия должностей для лиц, возглавляющих
те или иные промышленные группы; названиям
суждено было продержаться всю войну. Люди
* Впоследствии эти подразделения были поделены на еще более
мелкие отделы и подотделы. Так что за одеждой шла обувь,
ватем открывался микрокосм подметок и резиновых каблуков. Обо
все этом я имел самое смутное представление. Десятилетием позже
я пришел в восторг, получив для чтения чрезвычайно длиплую
докторскую диссертацию о формировании во время войны цеп па
подметки и каблуки. Написал ее человек, который заведовал всем
этим делом, В пей он красочно описывал начало нашей деятельности.
Диссертант сумел передать чувство высокой ответственности,
владевшее нами. Подметки классифицировались и цены па них
устанавливались в соответствии с носкостью, что выявлялось из
данных об износе обуви вашингтонскими почтальонами. Мой секретариат
убедительно изображался в диссертации как какая-то
далекая и неприятная помеха для этой полезной деятельности.
Диссертант, узнав, что принимать работу буду именно я, порядком
струхнул и с облегчением вздохнул лишь тогда, когда узнал, что
я необычайно терпим и лишен склонности к упрекам.

100

эти величались Администраторами цен. Название должности
должно было придать значимость лицам, принимавшим
решения о выдаче или невыдаче миллионов долдаров,
хотя сами они получали по 6500 долларов в год до
уплаты налогов.
Классифицировав таким образом экономику, я написал
имя подходящего руководителя против каждого подразделения.
Большинство были .знакомые мне экономисты,
остальные-чиновники из различных ведомств. В течение
нескольких дней я обзвонил и отправил телеграммы
этим кандидатам с просьбой приехать в Вашингтон. Военная
обстановка давала себя знать. Все, к кому я о.братился,
прибыли. Одним из приглашенных был Мерл Файнсод,
впоследствии известный гарвардский профессор административного
права, глава библиотеки Гарварда, мой
близкий друг и, вероятно, самый бескорыстный человек,
сумевший преодолеть искушения университетской жизни.
Он находился на Кейп-Коде ', однако в тот же день, когда
я вернулся с каких-то переговоров, уже ждал меня. Он,
так же как Джим Перкинс, был готов сразу же перебраться
в Вашингтон.
Пока я нанимал экономистов, Дэвид Гинзбург привлекал
юристов - такого сборища талантливых правоведов
Вашингтон еще не видывал. Каждому из подразделений
цен был придан юрист, обладавший равной ответственностью
с руководителем. Подобное распределение обя.чаиностей
прекрасно подходило для появления трений, но было
в нем и нечто гениальное, чего в то время я еще не осознавал.
Юристы обладают гораздо большим пониманием
процессуальной стороны - как нужно действовать в правительстве
для продвижения дел, - чем экономисты. Кроме
того, они отлично понимали, что правильно с моральной
и профессиональной точек зрения. Их присутствие
на каждом важном заседании означало, что любое решение
принималось по меньшей мере двумя людьми. Эти
решения определяли судьбу миллионов долларов. Преимущество
плана Гинзбурга состояло в том, что любое необдуманное
решение или попытка подкупа будут предотвращены
присутствием второго лица; для организации
коррупции в широком масштабе потребуется уже сговор.
Благодаря этим предосторожностям и, возможно, из-за
 Курортный район в штате Массачусетс.

101

нашей тщательности при отборе людей система контроля
над ценами просуществовала полные пять лет без единого
скандала.

---

Естественно, в те годы я трудился гораздо больше,
чем в последующие сорок лет, вплоть до момента написания
этих строк. В 1961 году я отправился в Индию в
качестве посла. Считалось, что на меня возложена большая
и ответственная задача. Я не стремился развеять
эту иллюзию, а репутация моя как усердного работника
такова, что президент Кеннеди при подходящем случае
особо о том упомянул. По сравнению с жизнью фиксатора
цен пребывание в послах было периодом потрясающего
безделья.

---

Летом 1941 года мы поселились в доме на территории
Виргинской теологической семинарии в Александрии.
Впоследствии мы переехали на время войны в дом № 3207
по Пи-стрит. Утром 3 июля я отвез жену в больницу
"Коламбиа" в Вашингтоне. Через час родился наш первый
ребенок Джон Алан *. Ни в тот вечер, ни на следующий
день я не смог навестить Китти. Наконец, несколько
дней спустя, кончив работать очень поздно, я все же
решил во что бы то ни стало проведать жену и ребенка.

Часы посещения уже давно закончились. В вестибюле
больницы из-за стола на меня воззрилась молчаливая и
грозная медсестра:
- Да сэр?
- Я доктор Гэлбрейт.
- Проходите, доктор.

---

В памяти о тех временах осталось несколько незабываемых
моментов. 22 июня 1941 года в нашем доме на
территории Теологической семинарии за завтраком я
включил радио и услышал, что Гитлер напал на Советский
Союз. Трудно передать, что я пережил в ту минуту.
Впервые вражеская мощь не казалась столь неодолимой.
Потом было много других значительных событий, но то
утро было первым, когда я отправился на работу с надеждой.
* Сейчас известный адвокат в Вашингтоне.
ИЗНАНКА ВОЙНЫ
В дни, последовавшие за нападением Японии на ПёрлХарбор,
сенат быстро принял Чрезвычайный закон о
контроле над ценами. Сельскохозяйственные товары и
стоимость жизни он не затрагивал, ибо нельзя было понижать
цены на фермерскую продукцию ниже 110 процентов
паритета '. Я настаивал на вето и требовал быстрого
принятия корректирующих мер. Президент, Гендерсон
и Гинзбург считали, что законопроект следует
подписать и только потом требовать поправок. Разумеется,
я был не прав. Чересчур энергичное выполнение мною
служебных обязанностей привело к намерению уменьшить
мою власть. Собирались создать несколько отдельных подразделений
по контролю над ценами, подчиненных непосредственно
Гендерсону. Я стал бы чем-то вроде начальника
штаба. Однако Гендерсон, обремененный другими
обязанностями и не разделявший мнения о моей излишней
самоуверенности, быстро пошел на попятный. После
краткого перерыва я вновь стал во главе управления.
В первые дни войны цены практически на все товары,
не подлежащие контролю, подскочили. Я заставил товарные
биржи ввести ограничения на ежедневный рост цен
на пшеницу, соевые бобы, яйца и другие продукты. Были
опубликованы таблицы, которые устанавливали потолок
цен для нескольких дюжин других товаров, цены на
которые находились под угрозой повышения. К этим товарам
относилось и хлопковое масло. В те декабрьские
дни это было равносильно взрыву, который едва не затмил
в памяти взрыв в Пёрл-Харборе. Сенаторы и члены палаты
представителей с Юга под предводительством Джона
Бэнкхеда призвали нас на Капитолийский холм и вежливо
объяснили, что нельзя открывать военные действия
одновременно против японской империи и хлопкового ко-
i 9
* Паритетом в данном случае именуется базисное соотношение
цеп на товары, продаваемые и получаемые фермерами в период
перед первой мировой войной. Это соотношение используется
для измерения покупательной способности фермерских доходов.

103

ролевства. Гендерсоп благоразумно приказал нам отступить.
Тем не менее наши энергичные действия помещали
внезапному скачку цен. Начался процесс их более спокойного
и медленного роста.
Наиболее важным было то, что в те дни после ПёрлХарбора
мы смогли восстановить контроль над нормированием.
Это было результатом мер, принятых в связи с
автомобильными покрышками. К середине декабря стало
ясно, что поставки натурального каучука, необходимого
для военного и гражданского транспорта, находятся под
угрозой. Доступ в Малайю и Индонезию скоро прекратится;
эти страны, вероятнее всего, будут потеряны. Оптимистично
считали - с точки зрения сегодняшнего дня это
выглядит безответственно, - что синтетического каучука
окажется достаточно. Но до начала его производства оставалось
еще немало месяцев. Немцы использовали собственный
каучук "буна", но предусмотрительно воздержались
от передачи необходимых технических сведений
своему американскому партнеру "Стандард ойл". Наши
же более щедрые корпорации подписали с немцами соглашение
о снабжении их информацией о бутил-каучуке, который
казался нам лучшим заменителем натурального
каучука *. До того как синтетический каучук стал доступен,
нам приходилось обходиться запасами натурального
каучука и непроданными покрышками. Прежде всего
нужно было сохранить покрышки. Мы знали, что первой
реакцией неповоротливых представителей бизнеса будет
либо отказ от каких-либо действий, либо призыв к самоограничению
** - дескать, розничных торговцев следует
Призвать продавать покрышки только тем, кто действительно
нуждается в них, или тем, кто связан с производством
на войну. Даже такое решение не было бы принято
без затяжной дискуссии и трудного прохождения через

* Вина за заключение этого соглашения лежала па Уильяме
Фэрише и Уолтере Тигле, Стоявших во главе нефтяной компании.
Вскоре после того, как сделка с нацистами была разоблачена, Тигл
был уволен, а Фариш умер от инфаркта. (См. об этом подробнее
в книге: Хайэм Ч. Торговля с врагом, М., "Прогресс", 1985.-
Прим. ред.)
** Знаменитый английский экономист и священник Томас Робгрт
Мальтус (1766-1834) считал, что священники, проводя церемонию
бракосочетапия, могут -йризывать к добровольному воздергкапию
как способу 'предотвращения роста населения. Эффектиныость
как в том, так и в пашем случаях была примерно одинаковой.
Ш
инстанции, а тем временем началась бы погоня за покрышками.
Со скорым исчезновением покрышек пропала
бы без следа и наша первая попытка нормирования, ибо
нельзя нормировать то, чего уже нет.
Эти и другие проблемы тех дней в моем сознании связывались
с большим угрюмым кабинетом дезинтерийножелтого
цвета, находившимся прямо над кабинетом Гендерсона,
окна которого выходили на Индепенденс-авеню.
Остальная часть здания состояла из сквозных помещений,
р торцах которых были отгороженные помещения для начальников.
Столы стояли так плотно, что протиснуться
между ними зачастую было невозможно. И все равно
места для всего аппарата ае хватало; случалось, мы отсылали
новичков работать в Библиотеку конгресса, пока
освободится какой-нибудь стол.
Гарольд Левенталь зашел как-то ко мне незадолго до
рождества и стал рассуждать о возможных последствиях
нашей бездеятельности. Ни он, ни я не были облечены
властью, тем не менее мы решили действовать на свой
страх и риск.
Гарольд составил директиву, отличавшуюся драконовской
простотой. Она запрещала продажу покрышек кому
бы то ни было на территории всей страны. Торговпаи
предписывалось провести инвентаризацию та составить
опись наличных покрышек. Эта идея принадлежала мне:
раз все будет зафиксировано, они будут бояться проверки.
Затем мы взяли в Бюро управления производством и
Совете по снабжению и распределению ресурсов список
дюжины людей, виза которых необходима на таком документе.
Гарольд стал обходить их, объясняя: "Это директива
по каучуку. Сегодня она должна быть опубликована".
Никто не знал и не подозревал, что Гарольд Левенталь
не служит в этих ведомствах; его уверенность
производила впечатление, к тому же все видели необходимость
такого рода действий. Когда он заканчивал обход,
обладатель решающей подписи Дональд Нельсон ушел па
вечеринку-жизнь в Вашингтоне продолжалась. Однако
на месте оставался его советник Милтон Катц, впоследствии
посол при администрации "плана Маршалла", а затем
и поныне уважаемый профессор в Гарвардской школе
юридических наук. Хороший юрист знает, что иногда процедурные
вопросы могут помешать добиться цели. Катц
поставил подпись вместо Нельсона. Наш партизанский
налет успешно завершился.

105

В тот же вечер 26 декабря 1941 года директива вошла
в силу, и мы стали думать о том, как оповестить о
пей всю страну. Сообщения передали телеграфным агентствам
и ведущим газетам. Радиостанциям было предложено
передавать директиву через каждые пятнадцать минут.
Позже в ту ночь, внимательно слушая радио, я узнал,
что они так и делали. Мы разослали телеграммы всем
сорока восьми губернаторам с просьбой использовать любые
возможности прессы и радио, чтобы объявить запрет
на продажу покрышек и с помощью дорожной полиции
провести это в жизнь. Мы проинформировали также крупные
фирмы по розничной торговле.

На следующее утро по дороге на работу из Джорджтауна
я остановился у большой заправочной станции около
парка Рок-Крик. Я был расстроен, обнаружив, что
новые покрышки все еще продаются. Владелец был потрясен
и не поверил, когда я сказал, что это незаконно.
В тот же вечер по дороге домой я остановился снова там.
На этот раз на полках лежало несколько поношенных
покрышек.
Наложив запрет на продажу новых покрышек, мы теперь
должны были ввести какой-то порядок их продажи,
по только в действительно необходимых случаях. У Бюро
по управлению производством и Совета по снабжению,
действовавших через Совет по делам военного производства,
не было ни соответствующей организации, ни сил
для выполнения такой задачи. Но в нашем ведомстве
существовали региональные и местные отделения контроля
над ценами, так что эта задача была поручена нам.
В январе Бюро по контролю над ценами были возвращены
права по нормированию, утраченные им в августе.
К нам на работу пришел Фрэнк Бейн, рослый, уверенный
в себе и умеющий прекрасно говорить на любую тему
человек, долгое время связанный с Советом администрации
штатов. Он звонил каждому губернатору с просьбой
назначить в своем штате подходящего человека для проведения
в жизнь плана нормирования покрышек. Впоследствии
эти чиновники стали назначать на местах советы
по делам цен и нормирования *. Между тем Гарольд
* Такая мера прекрасно способствовала приобретению политических
врагов в Вашингтоне. Конгрессмены-демократы, и особенпо
сенаторы, видели, как республиканцы или соперники-демокра106
Левенталь сочинил новую директиву, касающуюся тех, кто
имел право покупать покрышки, и предписывающую, как
все это будет проверяться и контролироваться. Обыкновенному
владельцу автомашины следовало обходиться тем,
что у него было. В первых числах января организация
по нормированию уже действовала.
Мы боялись, что по мере износа старых покрышек и
недоступности новых вся система грузового транспорта и
автобусного сообщения остановится. Однако в целом никаких
проблем не возникло.
Так, я стал отвечать уже и за контроль над ценами
II за нормирование. Одно из моих решений вызвало серьезное
замечание со стороны президента Рузвельта. Врачам,
государственным служащим и другим лицам, занятым
на важной работе, я разрешил в случае необходимости
приобретать новые покрышки, а священникам - нет.
Честно говоря, о них я не подумал. Произошел взрыв
негодования - его эпицентр находился па сельском Юге.
Ф. Д. Р. рассердился на столь пренебрежительное отношение
к религии и американской политической жизни.
Пришлось священников зачислить в список выполняющих
важную работу.
Прошло несколько дней, и Гендерсон решил, что я
сильно загружен, поэтому из моей группы выделили самого
толкового подчиненного Пола 0'Лири и вменили ему
в обязанность заниматься проблемой нормирования.
Я сопротивлялся .этому, хотя был не прав. Тесная взаимосвязь
между контролем над ценами и нормированием,
представлявшаяся важной в теории, на практике оказалась
незначительной. Гигантскую административную задачу
по нормированию сахара, обуви, консервов, мяса,
бензина и солярки 0'Лири осуществлял находчиво и умело.
Были, конечно, ошибки, возникавшие из-за двойной
ответственности, - например, в случае с нормированием
мяса. Виноваты были и мы, и министерство сельского
хозяйства, переоценившие ресурсы мяса: в ряде случаев
его купить было нельзя. Это означало крах самой идеи
нормирования, которое должно обеспечивать получение
продукта хотя бы в меньшем количестве, но наверняка.

В первые месяцы 1942 года обеспокоенность по поводу
каучука и снабжения покрышками приобрела характер
ты на местах в штатах раздавали должности и участвовали в военных
усилиях США, что по праву, как они считали, принадлежит им,

107

небольшой паники *. Бернард Барух и Джеймс Конант
из Гарварда, призванные для изучения ситуации, рекомендовали
осуществить меры по ограничению скорости двиигения
автомобилей, проверке покрышек и восстановлению
протектора. Они не обратили внимания на те жесткие
меры, с помощью которых был сохранен запас
готовых, покрышек, и не подвергли их критике. Эта операция,
возможно, была одним из самых моих полезных
дел за время войны.
* * *'  :
В ту весну я узнал наконец, как крупные чиновники
приводят в движение военную машину.
Изготовление самолетов находилось в ведении Совета
по делам военного производства. В Бюро по контролю над
ценами вопросами, связанными с авиацией, занимался
Меррилл Черч Мейгс (по прозвищу Малыш), долгое время
работавший в концерне Херста в Чикаго. Его давнее
увлечение самолетами увековечено в названии "Мейгс
Филд" - посадочной полосе на береговой линии в Чикаго.
К весне 1942 года растущее влияние военных серьезво
подорвало сферу деятельности Малыша. Его роль сводилась
к тому, что он ходил в столовую, в которой обедали
сотрудники Бюро по контролю над ценами и Совета
по делам военного производства и там часами по очереди
просиживал с военными из Совета. Малыш был прекрасным
собеседником. Иногда он отправлялся в инспекционные
поездки.
Однажды он предложил мне поехать с ним для инспекции
на завод авиационных двигателей "Лайкамппг-)
в Уильямснорте, штат Пенсильвания. Сначала я было отказался,
но передумал, отменил все встречи на вт:.'рун1
половину дня и, позвонив Малышу, дал согласие. 3" хоталось
выбраться и посмотреть, во что реально вь;;!".и'С1"
* Потребовалось время для преодоления устоявшихся припычек.
Несколькими месяцами ранее правительство наложило руну
на все запасы сырого каучука и передало их Корпорацип по запасам
каучука, являвшейся отделением Реконструктивной фишщсовой
корпорации. Ее возглавлял Джесси Джонс из Хьюстона, штат
Техас. Однажды в октябре 1941 года сгорел склад каучука в ФоллРивере,
штат Массачусетс. Погибло около 20 тысяч топи. Чрезвычайное
спокойствие, с которым Джесси встретил сообщение, цмзвало
сенсацию. "Каучук, - сказал он, - полностью застрахован*
("The Nation", January 10, 1942, p. 28.).

108

иати мобилизационные усилия. Мы вылетели из Нацио-"
нального аэропорта на двухместном моноплане Малыша.
Стояла ранняя весна. Внизу расстилались розовато-ли-човые
и зеленые просторы Мэриленда и Пенсильвании.
Вдруг мы стали кружить, и я заметил, что Малыш вытирает
слезы. Я не ожидал такой сентиментальности.
А он указал на сооружение, как бы раскинувшее крылья
по земле, вытер глаза и сказал:
- Там мой старый друг, Мо Анненберг. Я всегда со"
вершаю несколько кругов в его честь.
Внизу была Люисбургская тюрьма. Мозес Анненберг -
старый приятель Малыша со времен Чикаго, где места в
газетных киосках отвоевывались и удерживались силой
оружия. Он очень помогал Малышу, когда тот был издателем.
Накануне нашей поездки Анненберг йопал в
тюрьму за уклонение от налогов. Он глубоко сожалел
об этом, ибо был стар, и ему оставалось не так уж много
времени для службы отечеству.

В Уильямспорте мы посетили заводоуправление,
осмотрели мотор на испытательном стенде. Нас попросили
не заходить в цеха, так как подобные посещения мешают
производству. По дороге в аэропорт Малыш спросил од"
него из руководителей завода:
- Забастовки бывают, Джек?
- Нет, совсем нет.
- Видать, вы не слишком балуете этих мерзавцев1
ДИНАМИКА ОШИБКИ
' 28 апреля 1942 года было, пожалуй, наиболее важным
днем в истории экономической политики военного времени-
В тот день с принятием Общих правил об установлении
максимальных цен все существующие цены замораживались
до конца войны. Максимальной ценой считалась
высшая цена, достигнутая в марте. В 1942 году
правительство Соединенных Штатов еще могло сохранять
тайну. Почти до середины апреля, то есть когда мартовская
точка отсчета уже ушла в безопасное прошлое, ни
печать, ни радио не упоминали о наших заседаниях и
намерениях.
Замечательные результаты, достигнутые благодаря
введению Общих правил, совсем не были следствием глубокого
предвидения. По сравнению со всем тем, что мы
предлагали ранее, они не отличались особой четкостью.
Как случается с большинством законопроектов по экономическим
вопросам, их ввели потому, что просто не было
иного выхода.
Историки рассматривают введение правил как результат
настоятельного требования со стороны президента
Рузвельта поставить инфляцию под эффективный контроль.
По правде говоря, Ф. Д. Р. выдвинул это требование
по нашей просьбе; оно должно было придать нашим действиям
впечатление экстренной необходимости. Никаким
другим образом к этому решению он не был причастен.
В то время Рузвельта занимали иные проблемы и никакого
совещания в Белом доме перед принятием этой решающей
меры не проводилось.
27 апреля, накануне публикации Общих правил, в конгресс
были внесены предложения о новых налогах, о предоставлении
правительству права на контроль за потребительским
кредитом, о ликвидации исключений на цены
сельскохозяйственной продукции и, в общем плане, о политике
стабилизации зарплаты. А 28 апреля конгресс заморозил
квартирную плату. Потолок цен был введен в
302 городах по всей стране в добавление к 21 городу, где
эта акция была осуществлена ранее.

110

Контроль за квартирной платой, прежде находившийся
в моем ведении, теперь осуществлялся Полем Портером.
Позже, когда возросло число жалоб по поводу сложности
наших правил о ценах, он пришел мне на помощь.
Исходя из того, что в самом простом решении лежит ключ
к успеху, Поль Портер предлагал установить единую цену
- 5 долларов - за любой товар.

---

Между тем нас ждало непредвиденное обстоятельство,
вынудившее поднять цены на уголь и электричество на
значительной территории страны с вытекающими отсюда
последствиями для других цен.
Этим тяжелым обстоятельством была активность немецких
подводных лодок вдоль восточного побережья,
означавшая, что всю перевозку угля из Хэмптон Роудс
следовало перевести с океанских углевозов на железнодорожный
транспорт. Цена угля повышалась и составляла
чуть больше доллара за тонну. Одним из последствий
повышения цены мог стать перекос всей системы коммунальных
платежей в этой части страны и соответственно
рост стоимости отопления. Суровая действительность бросала
вызов нашему обещанию не поднимать цены.

Единственная надежда сохранить общий уровень цен
состояла в том, что оплачивать дополнительные расходы
по перевозке угля будет правительство. На такое субсидирование
у нас денег не было. В Вашингтоне правом
расходовать фонды вне бюджета обладал только Джесси
Джонс - глава Реконструктивной финансовой корпорации.
Эти фонды ранее предназначались для спасения терпящих
крах предприятий, а теперь, в чрезвычайных условиях
военного времени, были переданы ему потому,
что он считался достаточно прижимистым администратором,
не реагирующим на просьбы коллег и почитателей
в конгрессе. Я предложил Гендерсону обратиться за средствами
к дядюшке Джесси, чтобы сохранить существующий
уровень тарифов стоимости на доставку угля. Гендерсон
отверг эту идею как невозможную.
Сделать такой запрос было и в моей власти. Меня толкал
на это Говард Толли, свой человек в официальном
Вашингтоне, мой бывший калифорнийский учитель, служивший
теперь в моем аппарате. Я обратился не прямо
к Джесси Джонсу, а к его приятелю Уильяму Клейтону,
крупному торговцу хлопком из Хьюстона, с которым у

III

меня установились теплые отношения, сохранившиеся на
долгие годы. Уиллу Клейтопу тогда было 62 года; это
был высокий, поразительно красивый мужчина, прекрасно
одетый, умевший увлекательно говорить, приветливый,
уверенный в себе и до упрямства эгоцентричный, так что
даже вечно упрямая либеральных взглядов жена уступала
ему. В 1934 году он помог создать Лигу американских
свобод, то есть свободного предпринимательства. Ко времени
выборов 1936 года под впечатлением того, что па
каждый доллар его взносов в пользу консерваторов жена
вносила еще доллар на нужды демократов, Клейтон встал
на сторону Ф. Д. Р. Теперь же он работал у Джонса, отнюдь
не считавшего его плохим только за то, что это был
промышленный магнат из Хьюстона.
Джесси Джонс явно забеспокоился, когда Уилл Клейтон
стал тесно смыкаться с молодыми последователями
Нового курса. Я уже привык звонить Клейтону и обговаривать
каждое серьезное решение, имеющее отношение
к хлопку. Он обычно с такой же тщательностью и объективностью
обдумывал ответ, с какой подходил к собственным
решениям, и часто перезванивал, предлагая новые
поправки. И вот как-то после обеда мы встретились в его
просторном кабинете в Лафайет-билдинге. Со мной пришли
Джордж Стокинг, бывший профессор либерального
толка из Техасского университета, который теперь отвечал
за цены на топливо, и Декстор Кизер, бывший президент
Рид-колледжа в Портленде, штат Орегон. Уилл
выслушал нашу страстную мольбу, как всегда записывая
что-то на память, а когда мы кончили, перечитал запись
и, извинившись, вышел. Минут через пятнадцать или даже
раньше он вернулся; оказалось, он уговорил Джесси
Джонса дать нам десять с лишним миллионов долларов
для оплаты дополнительных транспортных расходов и
поддержания цен на топливо и коммунальные услуги и
Нью-Йорке и Новой Англии. В полном изумлении мы поблагодарили
Клейтона и вышли от него в молчаливом
благоговении. В лифте не то Стокипг, не то Кизер прервал
молчание, спросив, какого черта трп профессора
колледжа занимаются такими делами. В то же день Гондерсон
устраивал вечеринку для друзей и сотрудников.
Он не мог поверить, когда я с гордостью сообщил об
успехе нашего мероприятия.
К концу июня 1946 года было затрачено в общей
сложности 5,6 миллиарда долларов па возмещение таких

112

издержек военного времени, как потеря судов для перевозки
угля или компенсация политически необходимого
повышения цен на сельскохозяйственную продукцию.

Джесси Джонс, обеспечивший большую часть этих щедрых
субсидий, глубоко страдал от роли благотворителя.
Однажды в 1943 году я отправился в Белый дом, чтобы
обсудить проблему субсидий на продукты питания с
Джеймсом Бирнсом, поставленным во главе военных усилий
на внутреннем фронте. В приемной Бирнса в восточном
крыле сидел громадный, стареющий и совершенно
потерянный Джесси, которого вызвали, чтобы вытянуть у
него деньги - указание дать их он получил от Ф. Д. Р.
Когда мы вошли в кабинет, Бирис спросил, заметил ли я
страдания Джонса по поводу денег, которые его заставляют
отдать.
- Он проплакал там целый день, - сказал Бирнс о
явным удовольствием.
8 Заказ № 1288
ЖЕСТОКАЯ ИГРА
На промежуточных выборах в ноябре 1942 года демократы
понесли большие потери, утратив 43 места в палате
представителей и 9-в сенате. Особенно сильными были
потери на Среднем Западе. Никто не думал, что именно я
способствовал этому. Но скорая на суждение молва утверждала,
что всему причиной - нормирование кофе. Избиратели
скандинавского и немецкого происхождения, у которых
потребление кофе превратилось в пагубную привычку,
как считалось, выразили свой протест, отдав голоса республиканцам.
Правда, Бюро по контролю над ценами, судя
по результатам опросов общественного мнения, оставалось
популярным в глазах населения вплоть до расформирования
в 1946 году. Но это не мешало нам стать удобной
мишенью для политических атак. Наши либеральные
друзья в администрации, одно время опасавшиеся, что
мы делаем слишком мало, теперь считали, что мы чересчур
активны и жестки. Да, инфляцию надо держать в
узде. Но, конечно же, делать это следует более искусно,
не вызывая политических трений. Известно, что в Вашингтоне
все связи поддерживаются в целях личной выгоды.
Все, кто отвечал за деятельность нашего ведомства -
контроль за квартирную плату, нормирование, регулирование
цен - вместе с руководящими юристами и жалкими
советниками, владевшими словом, но не властью,
встречались каждое утро в кабинете Гендерсона для обсуждения
общих вопросов. Там я придерживался главного
чиновничьего правила: никогда без нужды не преувеличивать
своих проблем или своих достижений. Поступать
так - значит раздражать других и подрывать свой авторитет.
Впервые той осенью я почувствовал разочарование,
когда Декстер Кизер сообщил о намерении двух своих
подчиненных уйти из бюро.
- Это крысы, - сделал вывод Леон Гендерсон, - которые
бегут с тонущего корабля.
Несколько недель спустя, в декабре, переговорное
устройство на моем столе рявкнуло, и Гендерсон призвал

114

меня к себе, в кабинет этажом ниже. Таким способом
меня обычно вызывали, чтобы высказать жалобу какогонибудь
сенатора, губернатора или представителя бизнеса.
Визит к Гендерсону давал возможность жалобщику сообщить
потом друзьям, что он дошел до непосредственно
ответственного лица, то есть сделал все возможное. Однако
на сей раз вызов был на совещание, на котором Гендерсон
объявил о своей предстоящей отставке. Его здоровье,
и в частности зрение, не давало возможности продолжать
работу. Не ожидая, что кто-нибудь поверит, он повторил
сказанное с всевозрастающим раздражением несколько
раз. На самом же деле его убедили, что атаки на нашу
деятельность будут ужесточаться и что он сможет ослабить
их, лишь сойдя со сцены.

Полагаю, что Леон Гепдерсон никогда больше не был
счастлив. Полностью отдаваться общественному делу он
уже не имел возможности. Кое-что ему еще приходилось
делать: он пытался заниматься бизнесом, выступал в роли
консультанта в различных ведомствах, но все неудачно.
Неудачно закончилась и его краткая карьера радиокомментатора.
Когда я пишу эти строки, он давно уже
в отставке и живет в Сан-Диего. Долг, который следует
отдать Гендерсону за подготовку гражданской экономики
к второй мировой войне, никогда не был признан даже
частично. Если бы не его смелые и продуманные действия,
а также акции, которые осуществлялись от его имени,
населению пришлось бы туго. А также наверняка и
тем, кто сражался на фронте.

---

Гепдерсона сменил Прентис Браун, бывший либеральный
сенатор от штата Мичиган, недавнее поражение которого
на выборах связывали с его участием в проведении
законодательства о ценах через сенат. Приятный человек,
он мало что понимал и не желал вникать в
порученное ему дело. Ответственность за контроль над
Ценами теперь в еще большей степени была возложена
на меня. Критика, которую Гендерсон намеревался притушить,
заглохла всего лишь на несколько дней. Вскоре
обнаружилось, что, пока на месте остаюсь я, проведённая
замена ничего не решает.
Непосредственное давление оказывалось через печать,
радио и комиссии конгресса. Вашингтон, и особенно БЕЛЫЙ
дом, в последнее время чувствовал себя осажденный,
8* 115
как их сейчас называют, средствами массовой информации.
В те дни мы привыкли да, впрочем, и имели на то
инструкции - игнорировать нападки. Мой наставник Честер
Довис настоятельно рекомендовал придерживаться
правила: если вас упомянули по радио, выключите его.
Если вы столкнулись с нападками в "Конгрешнл рекорд",
бросьте читать. То же самое сделайте, если встретите
критику в каком-нибудь обзоре. Хорошо ли о вас говорят,
плохо ли, для вас все равно будет плохо. Я безуспешно
пытался следовать его совету.
Газета "Вашингтон таймс-Геральд", этот колеблющийся
голос правого фланга, принадлежавшая Цисси Паттерсон,
была первой, которая обратила внимание на мои попытки
"совратить" и "подорвать" американскую систему.
К ней вскоре присоединилась "Чикаго трибюн". А уж
если кто-либо подвергался нападению со стороны "Трибюн",
тот должен был осознать всю глубину политического
падения, на которое был обречен *.
В конце 1942 и в 1943 году меня все чаще и все более
неприязненно стали упоминать отраслевые издания. Одно
из них, "Фуд фи.чд репортер", считавшееся библией торговцев
продовольственными товарами, сделало добавление
к своему названию; более или менее постоянно оно печатало
лозунг: "Галбрейт должен уйти".
По радио вещал Фултон Льюис. Обращаясь к слушателям
страны, свое недовольство он изливал на всех без
исключения. Льюис был скорее злобным, чем просто низ*
Даже десятью годами позже меня все еще шпыняли. Однажды
утром 1956 года, путешествуя с Эдлаем Стивенсоном во время
президентской кампании, я проснулся в унылом мотеле в Миссисипи.
Под дверью лежала "Трибюн". Поверх нескольких ведущих
колонок протянулся заголовок: "Человек, который думает за Эдлая".
Как всегда, я игнорировал предписание Дэвиса и прочел статью.
В пей не было ни одного доброго слова. "Гэлбрейт - советник
Стивенсона по экономическим и финансовым вопросам... Он использовал
свою власть (во время войны), навязывая маркировку консервов
по сорту с намерением покончить с торговыми марками и
фирменными знаками... Вопрос теперь ясен и ставится так: "Хотят
ли американцы пожертвовать своей личной и экономической свободой
за тарелку социалистической похлебки?"

Подразумевалось, что они не хотят этого. В последующие тяжкиеТиинуты
мне пришло в голову, что из небольшого (или, как мне
казалось, большого) актива в избирательной кампании Стивепсона
я превратился в опасный для нее пассив. Чуть позже я встретил
Стивенсопа и увидел, с какой радостью тот обнаружил, что интеллектуальная
ущербность, часто приписываемая ему "Трибюп", была
на с&мом деле и моей.

116

ким. Излюбленной его темой была безответственная молодежь,
жаждущая радикальных перемен. Молодой
Дж. К. Гэлбрейт, молодой Дэвид Гинзбург, другие иа молодых.
Он был первым, кто разработал технику, впоследствии
усовершенствованную известными обозревателями
Эвансом и Новаком, состоявшую в том, чтобы поддерживать
контакт с обиженными и враждебно настроенным?
государственными или общественными деятелями, лоббистами,
а затем громогласно выдавать их обиды за бесспорную
истину.
Зсе эти годы моя жена работала в министерстве юстиции,
где занималась различными иностранными организациями
и ассоциациями, деятельность которых могла нанести
стране ущерб *. Один из ее сослуживцев регулярно
слушал Фултона Льюиса, и так же регулярно по возвращении
домой я выслушивал, что накануне вечером говорилось
обо мне. Льюис был бы доволен, узнав, что его
речи меня не миновали.
И тем ие менее самое эффективное нападение на .меня
было совершено в комиссиях конгресса, и это преподало
мне урок на долгие годы.
* " *
Восемь или десять комиссий имели право контролировать
нашу деятельность. Они представляли прекрасное
поле деятельности как для тех, кто жаждал изменений в
нашей политике, так и для тех, кто сопротивлялся переменам.
Наиболее активно влиять на наши дела могли
две комиссии по ассигнованиям, ибо перед получением
бюджетных средств, дополнительных ассигнований и ассигнований
для покрытия дефицита нас почти постоянно
там заслушивали. Старейшим членом комиссии по ассигнованиям
палаты представителей от республиканцев был
незабываемый Джон Тейбер из северной части штата
Нью-Йорк. Он категорически выступал против всей нашей
* Особую проблему создал Отто фон Габсбург, пытавшийся
сформировать австрийский батальон для участия в войне в рядах
американской армии. Вопрос состоял в следующем: действительно
яи последний и" рода Габсбургов отказался от притязаний на свою
старую империю? После долгих безуспешных стараний со стороны
ФБР Китти разрешила этот вопрос не в пользу Отто, обнаружив в
вашингтонском телефонном справочнике, что его личный телефонлми
номер и номер Австро-венгерской канцелярии один и тот же.
Много лет спустя мы были приглашены в Швейцарии иа обед
вмести с отям приятным, ученого вида человеком. После некоторого
размыш.чеппя мы решили не рассказывать ему, как Китти расправилась
с лиы,

117

деятельности, как и против всего XX века. Декстер Кизер
считал, что в своей ненависти Джон доходил до смешного
- ненавидел даже самого себя. Впоследствии, когда по
Закону о свободе информации я получил доступ к архивным
документам, то обнаружил, что Тейбер называл меня
"активным коммунистом" и - среди прочего недозволяемого-
"глубоким схоластом".
Комиссии по делам мелкого бизнеса сената и палаты
представителей, две сельскохозяйственные комиссии, комиссия
по внешней торговле и торговле между штатами,
а еще позднее комиссия по злоупотреблению исполнительной
властью (Специальная комиссия по расследованию
деятельности исполнительных органов), для которых основным
источником зла считался я, - все теперь перешли
в наступление на наши меры по нормированию. Особенно
их не устраивало мое отношение к исполнению собственных
обязанностей. В комиссиях конгресса хотелось бы
видеть орган, с помощью которого демократия даже в
условиях войны защищает права граждан. Но, увы, меня
никогда не вызывали в комиссию для ответа на жалобы
того или иного избирателя. Даже бизнесмены обращались
со своими проблемами непосредственно к нам. Комиссии
конгресса были прибежищем лоббистов и обслуживающих
их интересы крупных юридических фирм. Часть последних
говорила с возмущением или обидой о своих "бедных"
клиентах, другие старались показать, что они, получая
деньги, всегда начеку. К концу зимы 1943 года я,
приходя каждое утро на работу, прежде всего узнавал,
какая комиссия допрашивает меня в тот день. Иногда их
было несколько. Раз или два я убедил представителей
потребительских организаций оказать мне моральную поддержку.

Чаще же, если не считать моих подчиненных,
приходилось бороться одному. И всегда это походило на
пошлый театральный спектакль - низкопробное или гневное
обличение, а затем мой обиженный или негодующий
ответ, если и не очень веселый, то по крайней мере не
скучный.
Иногда на заседании никого из посторонних не было.
Заседания были жестом в сторону лоббистов, давая им
возможность доказывать, что они делают свое дело. Таковы
были, например, слушания сенатской комиссии по
сельскому и лесному хозяйству, которые служили наиболее
частым поводом для моих походов на Капитолийский
холм.

118

"I I" *
Комиссию по сельскому и лесному хозяйству возглавлял
Эллисон Дюрант Смит из Северной Каролины, имевший
прозвище Хлопок. Ему помогал сын, прозванный в
узком кругу Коробчатым Долгоносиком. Любой лоббист
фермеров, либо группа, которая считала, что у нее есть
основания для жалоб относительно цен, либо кто-то просто
желавший высказаться - все они обращались к Хлопку
Эду. Эд переправлял жалобу Коробчатому Долгоносику.
Тот назначал слушание и приглашал меня.
Семидесяти девяти лет от роду, Хлопок Эд был массивного
телосложения с широкими, слегка обвисшими
щеками, редкими седыми волосами, с лицом поношенного
серого цвета и большими усами, седыми в центре и табачного
цвета по бокам. В то время в вашингтонском
зоопарке был морж, на которого Поль Портер повел своих
дочек смотреть в воскресный день. Им он очень понравился,
и из-за сходства с конгрессменом они прозвали его
Хлопок Эд.
Смит сидел в торце длинного стола, покрытого зеленым
сукном, а я рядом с ним, слева от угла. Лоббист
находился справа от него и по специальному разрешению
председателя задавал мне вопросы и, словно полноправный
член комиссии, враждебно выпытывал все, что мог,
о моих действиях, личности и мотивах. Иногда заглядывал
какой-нибудь республиканец и угрюмо садился по
другую сторону стола. Еще реже в комнате находились
один-два журналиста, тогда они сидели сзади меня,
безучастно глядя в потолок.
Заседание начиналось, когда Хлопок Эд вылавливал
из кармана плитку ' жевательного табака и откусывал
большой кусок, хотя некоторые утверждали, что в рот
он закладывал плитку, а кусочек отправлял обратно в
карман. Получив корм, челюсть Хлопка Эда начинала
ритмическое трехступенчатое движение: сначала вверх,
затем вперед, потом далеко вниз, после чего повторяла
тот же цикл.
Челюсть и рот Хлопка Эда сбивали с толку. Таков
же был и результат слушания. Чарльза Диккенса, посетившего
Капитолий в 1842 году, раздражало, что наиболее
бросающимся в глаза предметом меблировки были
плевательницы. Возможно, вследствие этого к 1943 году
плевательницы убрали, и соответственно Хлопок Эд вынужден
был использовать пол. Глядя вниз, можно было

119

сразу узреть под столом коричневые ручейки, продвигавшиеся
по мраморному полу. Даже зная, что они безвредны,
приходилось, сосредоточиваясь на вопросах комиссии
и на своих ответах, передвигать ноги, чтобы не попасть в
маленький потоп.
Однажды, маневрируя ногами, я защищал наши максимальные
цены на свинину и продукты из нее от нападок
представителя ассоциации свиноводов. Представление
било отчаянно скучное; издавно .считалось, что данному
товару явно не хватает обаяния. Вдруг -Хлопок Эд .поднялся,
посмотрел на меня, потом на представителя фермеров,
на сенатора-республиканца, клевавшего носом,
и произнес: "Свиньи! Свиньи! Свиньи!" После чего вышел
из комнаты. Мы были удивлены. 

---

Шли недели, и нападки со стороны комиссий становились
более серьезными. Один непредвиденный случай
касался вискозных чулок. При отсутствии шелка и непригодности
хлопка для изготовления чулок основным заменителем
стало вискозное волокно. Возрастающий спрос
легко можно было бы удовлетворить недолговечным товаром,
который не выдерживал первой же стирки и не
протягивал больше недели. Мы предложили ввести стандарты
в зависимости от гарантийного срока и назначить
соответствующие цены. Взрыв страстей по этому поводу
был почти оглушающим. Перед комиссиями по делам
мелкого бизнеса прошел целый парад свидетелей, утверждавших,
что под прикрытием военных нужд совершенно
явно проводится коренная реформа в распределении потребительских
товаров. А между тем наш долг перад
парнями, сражающимися в Тунисе и на Тихом океане,
состоит в том, чтобы они, вернувшись домой, застали ту
we экономическую систему, не замаранную подобными
изменениями. Мои ответы были гласом вопиющего в пустыне.

---

Той весной жизнь становилась все более хлопотной.
Председателем комиссии по расследованию моих "злоупотреблений"
исполнительной властью был Говард Смит, влиятельное
лицо в конгрессе, представлявший штат Виргипия.
Именно он инспирировал Закон Смита, по которому
требовалось снимать отпечатки пальцев иностранцев и
наказывать всех, кто выступал против американского пра120
вительства, замышлял его насильственное свержение или
соадавал или принадлежал к организации, сформированной
для этой цели. Будь живы Вашингтон, Джефферсон, Джефферсон
Давис или Роберт Ли, Смит не потерпел бы их,
хотя в 1940 году он и внес законопроект о праздновании
200-й годовщины со дня рождения Томаса Джефферсона.
Смит поручил вести расследование некоему Гарольду Дллену,
которого для этой цели вызвали из Нью-Йорка. Аллен
соединял в себе убожество обвинителя с вопиющей
некомпетентностью. Позже выяснилось, что в его послужном
списке было пятно. Перед "ним поставили, задачу доказать,
что наши планы реформ были не только зловещими,
но что они зародились еще задолго до войны.
После первого утреннего заседания я вернулся к себе
на работу, обуреваемый не знаю, чем больше - гневом
или презрением. Мне предстояло пройти еще через много
таких заседаний, включая одно во второй половине того
же дня.
Но следующее заседание не состоялось. На работе
меня ожидал юрист из нашего отдела цен на коммунальные
услуги, давно и хорошо знавший нью-йоркскую политическую
жизнь. Он рассказал мне следующую историю.
За десять лет до этого Гарольд Аллен был вторым заместителем
полицейского комиссара Нью-Йорка и активно
боролся с преступностью. После отмены сухого закона
серьезной, а некоторые считали и неизбежной, формой
нарушения законности в те дни была продажа неопечатанных
и таким образом не обложенных налогом напитков,
скопившихся в немалых количествах в барах, пивных
и подпольных забегаловках. Однажды вечером Аллен во
главе наряда полицейских отправился в какую-то гостиницу
и, оставив всех на улице, пошел проверять наличие
спиртного. Он заказал выпивку и, поскольку не было доказательств
ее нелегального происхождения, заказал еще.
Обложенный налогом или нет, алкоголь неизбежно действует
опьяняюще. Аллеи начал шуметь, и нескольким газетчикам,
сидевшим в баре, пришлось его урезонивать.
Тут он вспомнил о своих обязанностях, дунул в свисток -
в помещение вошли полицейские и закрыли бар. О поведении
Аллена заговорили газеты. Мэр города Фиорелло
Лагардиа выразил недовольство. Последовало публичной
разбирательство, и Аллен был уволен.

Итак, передо мной стояла моральная дилемма. Аллен
вел.' расследование о злоупотреблении властью, а у самого

121

за душой были такие вот дела. Можно было рассказать
о них на следующем заседании комиссии, и тогда пресса
набросилась бы на него. А можно было предупредить его,
что я собираюсь так поступить. Но это смахивало бы на
шантаж. Тем не менее я пошел по единственно достойному
пути и дал ему знать о своем намерении. Вскоре
сообщили по телефону, что слушание в тот день отменяется.
Через несколько дней Аллен вернулся в Нью-Йорк,
и расследование было свернуто.
* " iK
Весной 1943 года ушли многие коллеги, с которыми
я начинал работу, - Джон Хэмм, Дэвид Гинзбург, Гарольд
Ловенталь, Бен Хейнеман, Генри Ройсс. В большинстве
случаев они были мобилизованы в армию, но в то же
время создавалось мнение, что если бросить еще несколько
человек на съедение волкам, то атаки на нас ослабеют.
В это время жена родила второго сына *. В 1941 году ей
принесли столько цветов, что больничная палата напоминала
оранжерею. Теперь же была только одна роза из
нашего сада. Небольшое событие ускорило мой уход.
Прентис Браун привлек из Мичигана деятеля рекламы
по имени Лу Мэксон с тем, чтобы улучшить, как сказали
бы сейчас, образ нашего ведомства. Лу сообщил газетчикам,
что в улучшении больше всего нуждается именно
мой образ. И уж совсем неумно сказал, что он вынужден
ради этого вмешаться в деятельность агентства. Отвечая
па вопросы репортеров, я посоветовал Лу заниматься
лучше своим чертовым бизнесом. Вслед за этим обмен
любезностями стал резким. Когда-то считалось, что
Ф. Д. Р. любил перебранки между своими подчиненными.
Теперь же он устал от них и считал, что они отвлекают
внимание от ведения войны за рубежом. Он дал понять,
что мы оба можем уйти, но что мпе должны дать другой
солидный пост. Гарри Гопкинс подсказал Эду Стеттиниусу,
отвечавшему за ленд-лиз, идею взять меня к себе,
и Эд предложил мне место администратора ленд-лиза в
Южной Африке. Прентис Браун, объявивший о моем уходе
31 марта 1943 года, хотел сослаться на состояние моего
здоровья. Но я не согласился. Аплодисменты при моем
уход^ были краткие, но громкие; нечасто мне удавалось
* Дуглас Гэлбрейт, умерший от лейкемии семь лет спустя.
т
так угодить консерваторам. К следующему законопроекту
об ассигнованиях для Бюро по контролю над ценами ими
была предложена поправка, запрещавшая профессорам
участвовать в установлении цен. Поправка была явно
неконституционная, и конгресс ее проигнорировал.
* * цр
В течение следующих нескольких месяцев я не находил
в жизни ничего приятного. После внезапной потери
власти человек чувствует невообразимое опустошение, его
ждет декомпрессия и влияющая на психику кессонная
болезнь. Одолевает, даже если это тебе и несвойственно,
неверие в собственные силы. Мучит постоянная мысль о
решениях, которым недостает твоей направляющей руки.
Хуже всего то, - и это меньше всего ожидаешь, - что ты
теперь беззащитен перед врагами. На тебя нападают, а у
тебя нет привычных средств - секретарей и машинисток,
представителей по связи с печатью и быстро откликающихся
на зов репортеров, с помощью которых можно обнародовать
необходимый ответ. Усталость, накапливавшаяся
месяцами, обволакивала как маслянистый поток.

Оправившись, я провел несколько месяцев в агентстве
по делам ленд-лица, располагавшемся в жилом здании
около нынешнего государственного департамента. Для
красавца Эдварда Стеттиниуса мое присутствие было
просто бедствием, вредным с политической точки зрения,
но из-за Белого дома он вынужден был меня терпеть.
Вскоре я обнаружил, что у его агентства в целом какихлибо
определенных задач было немного, а в Южной Африке
- совсем никаких. Я отбросил идею отправиться в
Африку и присоединился к оперативной группе администраторов,
считавших Эда Стеттиниуса своим руководителем
и занимавшихся вопросом, потребовать ли назад
после войны у Великобритании полученные ею по лендлизу
станки. Такой возврат, по их мнению, лишил бы
Великобританию конкурентных преимуществ, ибо ее
снабдили свободным капиталом и передовой технологией.
Я считал эту идею глупой саму по себе и с радостью
обнаружил, что Джордж Болл, который в качестве советника
при президенте имел полномочия контролировать
деятельность Стеттиниуса, полностью согласен со мной.
Так началась наша дружба, которая объединяла нас во
многих политических и общественных мероприятиях.
Затем Герберт Лимен пригласил меня вместе с вим

123

разрабатывать основы агентства, которое позже стало Администрацией
помощи и восстановления Объединенных
Наций (ЮНРРА). Эта работа была более или менее полезной,
но существуют суровые лимиты времени, которое
можно потратить на такого рода деятельность. И действительно,
к концу первой недели я уже предложил все, что
можно было предложить. И снова я оказался перед лицом
самого ужасного из всех испытаний на государственной
службе-есть и должность, и кабинет, и нет никакой
видимой работы.
В армию меня еще не призывали. Получив необходимую
в таких случаях подпись жены в знак ее согласия,
я 'отправился на мобилизационный пункт в качестве Добровольца.
Меня предупреждали, что это напрасный жест:
мой рост был на два с половиной дюйма выше того, который
армия могла бы одеть и вообще воспринять. Кто-то
и.! мобилизационного пункта позвонил в Форт Майерс -
это, видимо, была не совсем обычная процедура - и убедился,
что так оно и есть. Я хотел было сказать, что
разочарован. Но на самом деле разочарован я не был.
Подростком в Канаде мне пришлось проходить военную
подготовку вместе с учениками средней школы. Как оказалось,
военная хореография была не для меня. В дни
инспекционных проверок я притворялся больным и в
полной форме оставался сидеть на скамейке. Таким образом
школа получала плату за мою военную подготовку,
а я не нарушал парадного строя. Теперь же, хотя я и
вздохнул с облегчением, моя совесть не была полностью
чиста. Несколько месяцев спустя я с удовольствием ухватился
за возможность, представленную мне Джорджем
Боллом, заняться военными проблемами, но без маршировки,
и отправиться в Европу и на Тихий океан. А пока,
не имея никакого дела в Вашингтоне, я связался с Ральфом
Пейном-младшим, в высшей степени образованным
ответственным секретарем "Форчун", и принял его давнее
приглашение войти в редакцию журнала. Там, хотя
я никогда раньше не писал за деньги, у меня все сразу
экс пошло успешно. "Тайм", "Лайф", "Форчун" и Генри
Робинсон Люс - это особая история, которая в основном
принадлежит послевоенному времени. Я же должен покончить
с рассказом о войне. Я уже писал о невероятной
банальности начала - о Пёрл-Харборе. Дни, ".'подшествовавшие
полной победе, как мне казалось, были более
успешными.

124

ГЕРМАНИЯ, 1945-й

Для меня конец войны связан с курортным отелем в
Люксембурге. Отель, в свое время довольно модный, представлял
собой длинное приземистое белое здание с верандой
вдоль всего фасада. Перед ним находился бездействующий
фонтан и маленький бассейн с облупившейся
на солнце нимфой в центре. Вокруг был высокий забор
из колючей проволоки, сверху донизу обтянутый желтозеленой
камуфляжной тканью. Повсюду часовые и пулеметы.
Однажды часовой у ворот сказал посетителю, что
тот должен иметь "пропуск от бога и еще кем-то заверенную
подпись". То была, действительно, необычная
тюрьма, откуда было легче выйти, чем туда войти.
Однажды вечером ранним летом 1945 года мы закончили
допрос обитателей тюрьмы и ожидали на центральной
лестнице внутри здания своих .машин. Внизу по одну
сторону был главный вестибюль отеля, по другую, нале-i
во, - столовая. Разряды молний за окнами освещали помещение.
Яркие, ослепительные вспышки, за которыми
почти немедленно следовали оглушающие удары грома.
Лица людей, ожидавших ужина - некоторые читали, другие
разговаривали, иные стояли в одиночку, некоторые
тихо сидели в креслах, - были все знакомы. Озлобленные,
недовольные, грубые, грозные, они не сходили со страниц
газет на протяжении пятнадцати лет. Там был Юлиус
Штрейхер, после Гиммлера наиболее отвратительный из
приспешников Гитлера. А также глава Трудового фронта
Роберт Лей, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп,

глава Рейхсбанка Вальтер Функ. Там же находились

в слегка потрепанных мундирах ближайшие военные
приспешники Гитлера - фельдмаршал Вильгельм
Кейтель и генерал-полковник Альфред Йодль, те, кого
Альберт Шпеер немного раньше назвал "кивающими
обезьянами". Там же были адмирал Карл Дениц и фельдмаршал
Альбрехт Кессельринг, последний командующий
на Западном фронте. Гроза продолжала бушевать, пока
мы ждали свои машины, а они - ужина. Стоявший рядом
со мной полковник вдруг высказал поразительно интересную
мысль:

125

- Представьте себе, что кто-нибудь в 1940 году рискнул
бы поставить пьесу - "Отель в Люксембурге в
1945 году" - с такими ролями и подобными декорациями.
Его подняли бы на смех, а пьесу сняли со сцены.
Отель в Мондорфе был местом заключения высшего
эшелона высокопоставленных фашистов. Кодовые названия
в те дни приобрели некоторый иронический оттенок;
курорт назывался "Пепельница". Он находился в ведении
американской армии; аналогичное заведение в английской
оккупационной зоне около Франкфурта для заключенных
из делового мира, включая Шпеера и псевдофинансового
гения Гельмара Горация Грили Шахта, называлось "Помойное
ведро".
Среди ожидавших ужина не было Германа Геринга,
он находился в спальне наверху. Там для его удобства
был постелен большой матрац, свисавший по обе стороны
узкого армейского лежака. Казалось, что Геринг, огромным
рыхлым телом рухнувший на пострль, переливается
через ее края. Он страдал от того, что у него изъяли
наркотик. Геринг привык, как и Герберт Хыоз, к кодеину,
большой запас которого у него оказался при аресте. Лечение,
проводимое американской армией, состояло в немедленной
конфискации наркотика.
Другие также проходили перевоспитание. Риббентроп,
Функ и Лей в течение многих месяцев до ареста непрерывно
пили - естественное спасение для этих никчемных,
даже примитивных людей, которые, однако, в трезвом состоянии
понимали неизбежность финала. В алкоголе они
находили забвение. Альберт Шпеер на допросах говорил:
- В последние месяцы приходилось все время иметь
дело с пьяными.

И, продолжая мысль, он высказал предположение, что
в будущей истории третьего рейха будет сказано о том,
как тот утонул в море спиртного. Когда Риббентропа взяли
в плен, у него обнаружили два послания к англичанам с
предложением мира, написанных в последнюю минуту им
самим и отражавших надежду фашистов на единые действия
против русских.
Обитатели Мондорфа представляли собой не столь у"к
полезные источники информации. Жалко громоздившийся
на матраце Геринг мало что знал об операциях военновоздушных
сил, за которые он номинально отвечал, и еще
меньше об. общих экономических и военных проблемах.
Он давал ответы, которые, по его разумению, быстрей
т
всего удовлетворят четырех допрашивающих, которые закроют
тему и оставят его в покое. Воздушные бомбардировки,
говорил он, нанесли серьезный ущерб немецкому
военному производству, что на самом деле было не так,
но именно это, по его мнению, хотелось услышать американцам.
Другие пленные испытывали повышенную нервозность
при упоминании темных сторон своего прошлого;
эта тема возникла в связи с тем, что нас просили выяснить
как можно больше о военных преступлениях. Фельдмаршал
Кейтель возглавлял армейский суд чести, который
вешал офицеров, обвиненных в действительном или подозреваемом
соучастии в покушении на Гитлера 20 июля
1944 года '. Когда его впервые спросили об этом, он не мог
вспомнить, что был ли вообще кто-либо вздернут на виселице.
Его предупредили, возможно сгустив краски, о наказании,
какое он понесет за дачу ложных показаний.
Тогда память его восстановилась. Он вызывал нас но один
раз, чтобы исправить свои показания. Риобентроп совсем
ничего не знал о концентрационных лагерях, пока мы
таким же способом не помогли ему. Тогда он стал утверждать,
что слышал о них, будучи послом в Лондоне, и предупреждал
Берлин об их нежелательном влиянии на дипломатические
отношения.
Поскольку пас это особенно интересовало, мы подробно
расспрашивали Риббентропа, почему Гитлер объявил войну
Соединенным Штатам после Пёрл-Харбора, события,
одновременно потрясшего и сплотившего нашу страну. Он
рассказал об убеждении Гитлера в том, что Соединенные
Штаты практически уже находились в состоянии войны
с Германией, - мысль невероятная для всех, кто находился
в Вашингтоне в то время. Кроме того, он ссылался
на обязательства Германии по договору с Японией. Лейтенант
Стайн, который был переводчиком, задал тогда еще
вопрос от себя:
- Почему именно этот договор был первым, который
вы решили не нарушать?
' * * *
В те солнечные летние дни заключенные, отнюдь не
лйёители чтения, проводили большую часть времени, вы'
Подробнее о "заговоре генералов" 20 июля 1944 г. см.: Мельников
Д. Заговор 20 июля 1944 года в Германии: легенда и действительность,
М" 1962; Финкер К. Заговор 20 июля 1944 года: дело
полковника Штауффенберга. М., 1976.
1-27
шагивая взад-вперед по длинной веранде. Юлиус Штрейхер
всегда ходил в одиночку. Однажды мы видели, как он
повернулся к пустому бассейну перед входом в отель и
встал по стойке "смирно" с поднятой рукой в фашистском
приветствии. Мы решили, что он снова представил себя
в Нюрнберге перед марширующими батальонами коричневорубашечников.
Через несколько минут он расслабился,
опустил руку и возобновил свою одинокую прогулку.

Остальным, как мне показалось, стало не по себе. Нимфа
в бассейне никак не среагировала.на его приветствие.
Генералы, сидевшие в Мондорфе, еще сохраняли остатки
выправки и достоинства. По сравнению с военными
фашисты в гражданском выглядели жалкими,, подавлен^
ными и отталкивающими. Небритые, лишенные галстуков
и поясов во избежание самоубийств, они легко вписались
бы в быт Ливенуорта '.
Когда мы закончили работу в "Пепельнице", я отправился
на самолете во Франкфурт, а затем в свою штабквартиру
в Бад-Наугейм. Наша работа считалась достаточно
важной, и разрешалось Пользоваться самолетами,
ио'э*го, видимо, не относилось ко мне, ибо мой самолет
был' ненадежным. Я летел на канадском "С-64" с маломощным
мотором-слишком слабым для шести пассажиров,
которых он предназначен везти. В тот день на борту а
находился один с пилотом, который жаждал летать на
истребителях и выжимал из этой машины все возможное.
(Через несколько дней он попал в аварию и остался цел,
как и я тоже, поскольку не был с ним.) Утром перед
нашим полетом он попросил полковника Бэртона Эндраса,
начальника тюрьмы в Мондорфе, как и впоследствии в
Нюрнберге, провести его по отелю. Экскурсия произвела
иа него угнетающее впечатление. Через несколько недель
я по памяти воспроизвел его слова, полные разочарования:
"Кто бы мог подумать, что мы вели войну с группой
подонков?"
id * *
Мой путь в Мондорф и Бад-Наугейм начался зимой
1945 года. Все наши бомбежки во время войны, если
не считать отдельных случаев, проводились далеко за линией
фронта, так что судить об их результатах можно
было либо по сообщениям самих летчиков, летавших на
' Имеется в виду тюрьма в Ливенуорте.

128

бомбардировщиках, либо позже по результатам аэрофотосъемок.
Ни один из этих источников не преуменьшал
страшные последствия бомбардировок. Осенью 1944 года
Джорджу Боллу предложили оценить постфактум результаты
поддержки военно-воздушными силами высадки в
Нормандии и успехи летчиков, перерезавших пути подхода
немцев к фронту. Он же в свою очередь предложил
провести более широкую оценку результатов стратегических
бомбардировок Германии. Аналогичные предложения
поступили от военно-воздушных сил, и президент Рузвельт,
выражая требования авиационных генералов, попросил
военного министра Стимсона провести такой анализ.
В результате в ноябре 1944 года родилась Группа по
оценке американских стратегических бомбардировок. Она
могла работать отдельно от военно-воздушных сил и пользоваться
их советами и помощью, но должна была приходить
к независимым и точным выводам. В понятие "точность"
генералы военно-воздушных сил вкладывали особый
смысл: при соблюдении этого требования можно
убедительно доказать, что только благодаря бомбардировкам
удалось победить в войне.
к: * *
12 апреля 1945 года я готовился к поездке в Лондон,
где нам предстояло работать. Я поехал в Нью-Йорк, чтобы
отметить свой отъезд в кругу близких и друзей. БЯиже к
вечеру одна из приглашенных - Летти Хэмм, жена моего
коллеги из Бюро по контролю над ценами Джона Хэмма,-
позвонпла и сквозь рыдания сообщила о только что переданном
по радио известии о смерти президента Ру.чвельта.
В тот вечер мы были не столько в печали, сколько
в шоке. Мы привыкли считать, что Ф. Д. Р. будет существовать
вечно. Он был с нами в течение двенадцати лет,
почти всю на.шу сознательную жизнь. На следующее утро
я отправился поездом в Вашингтон вместе с другим приверженцем
Рузвельта - Нельсоном Рокфеллером. Мы размышляли
о влиянии, какое окажет смерть Рузвельта на
политику и вообще на наше будущее.

Ранним утром следующего дня мы с Джорджем Боллом
отправились в Лондон из Пэтуксента, штат Мэриленд,
самолетом воздушной транспортной службы флота. Те,
кто летал только па современных реактивных лайнерах.
не, представляют себе, как неприятно пересекать океан
на примитивных самолетах с сиденьями в виде люлек.
9 Заказ №1238 129
Дело не в неудобстве, а в скуке. На перелет уходило
почти три дня; и самолете было слишком темно, чтобы
читать, п чересчур шумно и холодно, чтобы спать. Бесконечные
часы до Стивенвилля на Ньюфаундленде, столь
же нескончаемые часы до Азорских островов, долгий-предолгий
день до Проствика близ Глазго, и, наконец, последний
перелет до Лондона. Никогда жизнь не казалась
такой застывшей, как во время этих перелетов. Перед
отлетом показывали фильм, в котором рассказывалось,
как поступать в случае вынужденной посадки самолета
на воду. За неимением другого выхода можно по крайней
мере вспомнить фильм.
Наша лондонская штаб-квартира находилась на Гроувенор-сквер,
в помещениях, недавно покинутых Дуайтом
Эйзенхауэром и штабом верховного главнокомандующего
Союзных экспедиционных сил. Многие из посещающих
ныне Лондон, должно быть, удивляются, как это столько
зданий XVIII и XIX веков уцелело во время фашистских
налетов. Объяснение состоит отчасти в том, что туристы
обычно посещают Вест-энд, а бомбы падали на Сити и
мрачные заброшенные пустыри в рабочих районах к востоку.
Кроме того, бомбежки были выборочными. В одном
месте разрушалось лишь одно здание или часть улицы,
в другом месте - другая. Не побывав в Кельне, Гамбурге,
Франкфурте, Берлине, трудно представить себе город,
где каждое здание представляло собой пустую коробку
без крыши, зто было ужасное зрелище. Когда я впервые
приехал в Индию, в Калькутту, меня точно так же повергла
в ужас бедность, но спустя несколько недель я
обнаружил, что у меня на глазах образовалась как бы
защитная пленка; я перестал реагировать на нищету. Но
разрушенные немецкие и особенно японские города
по-прежнему стоят перед глазами.
В Германии, как и в Лондоне, бомбежки носили мерзкий
классовый характер. Всю силу бомбового удара получали
плотно заселенные рабочие районы, а зажиточные
пригороды оставались невредимыми.

---

В Лондоне я собрал свою экономическую бригаду и
разделил ее на отраслевые подразделения, грубо соответствовавшие
секторам валового национального продукта -
ВНП. (В последующие месяцы наши статистики сделали
первые оценки ВНП Германии.) Нужно было выяснить
130 '
размер каждого сектора в военное время - капитальное
оборудование, строительство, сырье, вооружение, рабочую
силу, а также продукцию главных отраслей промышленности
в каждой из этих групп. Особое внимание надо
было уделить производству оружия. Затем оценить влияние
воздушных бомбардировок как на совокупную продукцию,
так и на отдельные отрасли промышленности.
Когда все это было обговорено, мои сотрудники отправились
в последние дни войны вслед за армиями в Германию,
чтобы выявить статистические данные и найти людей,
которые могли бы объяснить их.
По первоначальному плану предполагалось, что еще
несколько подразделений нашей Группы займутся осмотром
сожженных и разрушенных заводов. Для этого даже
выделили специалистов. Но они выяснили лишь то, что
заводы были сожжены и разрушены. Такого рода инспекция
не показывала, когда и в каком объеме было прервано
производство. Для этого требовались статистические
данные о производстве, но даже и они мало что говорили
о влиянии бомбардировок на промышленное производство
в целом, на выпуск вооружения или, более того, на военные
операции. Например, как влияла нехватка нефти на
авиацию? Был ли немецкий военно-воздушный флот уничтожен
в боях или в результате разрушения заводов? Полный
ответ на эти вопросы могли дать только исчерпывающие
статистические данные, соответственно обработанные
экономистами, государственными деятелями и
военными. Перед нами стояла интересная задача. От того,
как мы ее выполним, зависели итоги обследования. Я отнюдь
не сожалел, что взялся за такую работу.

* in *
До конца войны против Гитлера оставались считанные
недели, а Вашингтон уже планировал нанести завершающий
удар по Японии. Требовалась информация об уроне,
нанесенном бомбежками Германии, и на нас нажимали,
чтобы мы скорее предоставили эти данные. Я последовал
за своими сотрудниками, чтобы лично видеть как они
разыскивают данные, удовлетворить собственное неуемное
любопытство в отношении последствий войны.
Приехав в Германию в первый раз, мы расположились
во временной штаб-квартире на окраине Кельна. Нас
окружили поля цветущих тюльпанов. На них отдыхал
взор после картин разрушений. Я перебрался по руинам
9* 131
одного из больших мостов через Рейн, чтобы осмотреть на
восточном берегу остатки завода по производству двигателей.
Он был совершенно разрушен и именно там я повял,
как мало можно узнать, проводя обследование в
Одиночку.
Я вернулся в Лондон в День победы над Германией;
картина была довольно скучная. Все высыпали на улицы
и словно ожидали, что кто-то другой сделает этот вечер
запоминающимся. Не было ярких демонстраций, которые
отмечали конец первой мировой войны. Король с королевой
появились на балконе Букингемского дворца вместе
с Уинстоном Черчиллем. Он - маленькая, далекая, плохо
различимая фигурка - поднял вверх два пальца - "V" '.
Все это было не очень впечатляющим. На следующее
утро я отправился на аэродром Биггин Хилл и вернулся
в Германию.

---

Весной и летом 1945 года Джордж Болл и я располагались
в Бад-Наугейме, приятном курорте в двадцати
милях по автостраде к северу от Франкфурта. Мы занимали
маленький частный отель "Вилла Грюнвальд" на окраине
городка; наши экономисты и военный персонал,
приданный в поддержку, расположились в большем пО
размеру "Парк-отеле" в центре города. Немцы, привыкшие
к прусским стандартам военной одежды и этикета,
смотрели на нас с любопытством. Д'0лиер, стоявший во
главе Группы по оценке американских стратегических
бомбардировок, наш секретариат, другие лица из руководства
Группы оставались в Лондоне, и Джордж Болл вы"
двигал далеко не лестные гипотезы относительно их тамошнего
времяпрепровождения. Джордж сосредоточил
свое внимание на результатах бомбардировок. Вместе с
Полем Нитце он изучал вопрос о значении обследования
для войны на Тихом океане. Я же работал с экономистами.
Это давало возможность либо руководить разными
подразделениями Группы, либо участвовать в допросе
немецких военных и гражданских лиц, которых было предостаточно.
По шоссейным дорогам и автострадам тянулись
две почти непрерывные колонны идущих пешком
людей, одна колонна - в одном направлении, другая -
'* "V"- "Victory" {англ.) - победа.

132

в противоположном. Временами не верилось, что окончание
BOi.iibi застало кого-то из европейцев дома. Когда
распространялся слух о приближении американцев, из лесов
выходили сдаваться немецкие солдаты. Тюрьма означала
регулярное питание. II мая в Аугсбурге мы остановились
у армейского штаба, и мой водитель стал выяснять,
как проехать к тюрьме с высокопоставленными пленными,
где нам предстояло допросить генералов вермахта. Американский
сержант попросил меня взять с собой немецкого
генерала GC, который только что приехал сдаваться в
плен на машине. Я приказал ему следовать за нами в
тюрьму. По прибытии я обнаружил, что привез любимчика
Гитлера из военных - Зеппа Дитриха.

Часть автострады между Мюнхеном и Аугсбургом была
превращена во взлетно-посадочную полосу, причем
центральная ее часть для маскировки была покрыта зеленой
краской. В тупиках вдоль дороги стояли какието
странные самолеты обтекаемой формы и без пропеллеров.
Мы поинтересовались, неужели они были доставлены
в таком виде. Оказалось, что это "Мессершмитты262"
- первые реактивные самолеты, по своим техническим
характеристикам на целое поколение опередившие
все, чем обладали мы или англичане. Лишь невероятный
просчет Гитлера, который потребовал переконструировать
их 1! легкие бомбардировщики, помешал использовать эти
машины с катастрофическими для нас последствиями.
В Мюнхене члены нашей Группы напали па впечатляющее
произведение искусства экономической войны -
типографию и около 130 миллионов пятифунтовых банкнот.
Немцы намеревались сбросить их над Англией. Из
концентрационных лагерей для этой работы были доставлены
польские граверы, расстрелянные после ее окончапия;
немцы не хотели оставлять в живых столь искусных
фальшивомонетчиков.

---

Постепенно становилось ясно, что придется изменить
наш взгляд на руководство германской экономикой ва
время войны. В течение 400 лет люди считали, что испанская
Армада была побеждена господом богом и крошечным
английским флотом, тогда как на самом дело ее
разбили корабли гораздо большего радиуса действия, более
крупные и лишь слегка уступавшие ей по общему
тоннажу. Миф об эффективности нацистской военной ма133
тины все еще существует. В действительности немецкое
руководство военным производством долгое время было
непоследовательным и неумелым.
По американским и английским представлениям, германская
военная экономика была полностью мобилизова"
на и работала на полную мощность. В соответствии с ме"
тафорой американцев это был "туго натянутый барабан";
по разумению англичан-"туго натянутая струна". Из
этого следовало, что любое производство, пострадавшее от
бомбардировок, было для Германии важным. Разрушения
не могли быть компенсированы сокращением гражданского
потребления, ибо оно само находилось на минимальном
пределе. Оно не могло быть восполнено увеличением производства
в другом месте, ибо все находилось на пределе.
Между британскими и американскими стратегами су-"
ществовало расхождение во взглядах относительно лучшего
метода разрушения немецкой военной экономики;
как всегда, из нужды делали добродетель. "Ланкастеры"
и "Галифаксы" английских ВВС (а также невооруженные,
сделанные из дерева самолеты "Москито") могли
летать только но ночам, днем они были безнадежно уязвимы.
В темноте же они могли находить только города.
Из этой технической необходимости делались соответствующие
выводы: идеальным объектом были города; уничтожая
их, можно было нанести непоправимые потери немецкой
военной машине, а также сломить волю немцев
к продолжению войны. Хорошо вооруженные американские
самолеты могли летать также и днем и выискивать
необходимые промышленные цели, хотя вскоре ценой
больших потерь стало ясно, что им нужны истребители
для сопровождения. (Гораздо медленнее уяснялось то, что
найденная цель еще не обязательно означает цель уничтоженную.
Ничто во время второй мировой войны не подвергалось
такой интенсивной бомбардировке, как открытые
поля и пашни.) Но как бы ни были остры разногласия
между ВВС США и королевскими военно-воздушными
силами Великобритании и поддерживающими их штабами,
какие именно промышленные цели бомбить, все были
единодушны: военной экономике Германии наносится
большой ущерб. Наша Группа тоже так считала.

Впервые мы усомнились в этом в Лондоне еще до
окончания военных действий, когда к нам в руки попала
первоклассная находка - германский статистический об134
зор военного производства *. Заводы по производству тапков
и самоходных орудий не были главными объектами
наших бомбардировок. Однако они использовали рабочую
силу, уголь, сталь, ферросплавы, станки, транспорт, все
прочие ресурсы и промышленную инфраструктуру. Общий
подрыв немецкой экономики не мог быть осуществлен
без подрыва этих сфер. В 1940 году производство
бронированных машин в Германии в среднем ежемесячно
составляло 136, в 1941 году - 316, в 1942-516 штук.
В 1943 году, когда начались уже систематические бомбардировки,
производилось 1005 штук, и в 1944-1583**.
Максимальное производство было достигнуто в декабре
1944 года, и лишь в начале 1945 года оно несколько сократилось
***. Сходная картина наблюдалась в производстве
самолетов (о чем я скажу позже) и другого оружия.
Обследование налетов на города, проведенное Джорджем
Боллом, привело к неутешительным выводам. Так,
например, в течение трех ночей в конце июля - начале
августа 1943 года самолеты военно-воздушных сил Великобритании
уничтожили центр Гамбурга и прилегающий
Харбург. Огненный смерч, всасывавший в себя воздух и
людей, повлек тысячи жертв. Были уничтожены рестораны,
кабаре, магазинчики, универмаги, банки и другие
гражданские объекты. Но заводы и верфи, находившиеся
вдали от центра, уцелели. До этого огневого урагана в
городе не хватало рабочих рук. Теперь же официанты,
банковские клерки, владельцы лавок и актеры, которых
бомбардировки лишили работы, хлынули на военные заводы
в поисках места и продовольственных карточек, выдававшихся
тем, кто работает. Бомбардировки облегчили
проблему нехватки рабочих рук.
Мы начинали понимать, что сталкиваемся с одним из
самых крупных просчетов минувшей войны.
* На нем стоял высший немецкий гриф секретности, по-английски
переведенный: "Совершенно секретно". Этот документ остался
однажды ночью на моем столе и привлек внимание ночных дежурных,
проверявших, нет ли где нарушений правил безопасности.
На следующее утро пришлось час, если не больше, убеждать кого
следует, что немецкие секреты не становятся автоматически американскими,
по крайней мере на данном этапе войны.
** Эти цифры взяты из германского статистического обзора
поенного производства, дополненного и проверенного по другим
документам из министерства вооружений и военной промышленности
(ведомство Шпеера).
*** The Effects of Strategic Bombing on the German War Economy.-
United States Strategic Bombing Survey, October 31, 1945,
p. 278-279.
АЛЬБЕРТ ШПЕЕР
Альберт Шпеер, которому в 1945 году минуло сорок
лет, был высоким, с темными, слегка поредевшими волосами,
живым и временами удивленным лицом. Во всех
отношениях, включая чувство юмора, он резко отличался
от других фашистов, в чем и сам отдавал себе отчет. По
его поведению было видно, что он стремился держаться
как можно дальше от этих, как он считал, дикарей. Догадавшись,
что перед лицом разоблаченных мерзостей фашизма
они будут притворяться ничего не знающими, обвинять
других, говорить об отсутствии у них возможности
влиять на ход событий и отстаивать свою невиновность,
он решил, что сразу возьмет на себя свою долю ответственности.
Это лишь подчеркнет разницу между ним и
ими.

Раньше имя Шпеера по сравнению с Герингом, Геббельсом,
Гиммлером и даже с Юлиусом Штрейхером привлекало
мало внимания в Соединенных Штатах или Великобритании.
Однако в разведслужбах, особенно в
Управлении стратегических служб США, он считался важной
личностью, этаким немецким волшебником. Предполагалось,
что он творил чудеса в области военного производства.
Никто другой не мог бы дать точных сведений о результатах
бомбардировок. Поэтому в качестве объекта для
разведки - выражение, которым тогда пользовались - он
представлял большую ценность. В Западной Германии
в 1945 году не было гражданского правительства, не было
газеты, кроме "Старс энд Страйпс", не было ни почты, ни
радио. Отрывочные сведения либо поступали через армейские
каналы связи, либо передавались путем ненадежной
молвы. Можно было споткнуться из-за неосведомленности
даже в наиболее важных вопросах, таких, как попытки
представителей фашистской верхушки скрыться.
В результате слухов об альпийской крепости ее сначала
стали искать в Баварии, и именно там нашли Геринга.
Но наиболее важные маршруты бегства видных нацистов
проходили из Берлина воФленсбург на датской границе,
а этого мы поначалу не знали. Вскоре после кацитуля136
ции двое из наших младших сотрудников - старший лейтенант
Вольфганг Скларц и сержант-техник Гарольд
Фассберг - осматривали какое-то невзрачное служебное
здание во Фленсбурге и увидели фамилию Шпеера на
двери одного из кабинетов. В подписанном накануне самоубийства
завещании от 29 апреля, в котором указывался
его преемник, Гитлер исключил Альберта Шпеера
из правительства. Но фюрер не был уже всемогущ, и
Шпеер вошел в качестве главы мифического министерства
экономики и производства в столь же мифическое
правительство адмирала Деница.
Остается загадкой, почему этому правительству разрешили
существовать на протяжении почти всего мая
1945 года. У него была армия, которая так плотно набилась
в город Фленсбург, что на улицах буквально не оставалось
места для прохода. Немецкие солдаты весь день
двигались через город двумя плотными серо-зелеными колоннами
в том или ином направлении. Но если не считать
этого города и этой армии, у правительства Деница не было
ни территории, ни дела. В то время говорили, что перед
Союзным командованием стоит умозрительная проблема:
как принять капитуляцию правительства, которое
перестало существовать в результате собственной безусловной
капитуляции?
19 мая я полетел во Фленсбург, чтобы принять участие
в допросе Шпеера. Мы покружились над аэродромом,
пока не убедились, что другие самолеты союзников находятся
на земле и, следовательно, избежали мин. Со мной
летел полковник Д. Е. Смит. Таких, как Смит, англичане
в Индии называли первоклассным солдатом. Он отдал
неимоверно замысловатый салют двум офицерам в униформе,
шагавшим нам навстречу. Они оказались офицерами
люфтваффе. Нам были предоставлены каюты на
"Патриа", корабле компании "Гамбург - Америка", простоявшем
всю войну в гавани почти неразрушенного города.
Официанты, которых тоже никто не тронул, подавали
нам завтрак и обед под ярким весенним солнцем на
палубе.
Шпеер поселился в Шлёсс-Глюксбурге, замке герцога
Голштинского, в нескольких милях от города - красивом
сооружении, окруженном огромным рвом. Мы приехали
туда на "виллисах" и трофейных машинах; лейтенантеврей,
выходец из Германии, вел машину сквозь толпу
йешеходов на сумасшедшей скорости и твердил мне и

137

Джорджу Боллу, что собирается сводить счеты с немцами.
В замке капитан СС с крысиным личиком, выглядевший
совсем не страшно, встречал нас каждый день и
вводил в громадную прямоугольную залу с низким сводчатым
потолком. Допросы проходили в маленькой боковой
комнате в дальнем конце этой залы.
Допросы умело вел Джордж Болл, он почти без подсказки
уверенно касался тем, к которым был не подготовлен.
Поскольку канцелярских талантов, как всегда,
в американской армии не обнаружилось, для ведения
протокола была призвана секретарша Шпеера. Прошло
три дня. Мы встречались в полдень, ибо по инерции германский
кабинет продолжал заседать каждое утро в одиннадцать
часов для рассмотрения несуществующих задач
несуществующего государства. Сам Шпеер был далеко но
в восторге от допросов. Во время нашей первой встречи
он предложил арестовать его и тем самым избежать этой
клоунады, которую он, явно гордясь своим знакомством
с американскими идиомами, назвал "второсортной картиной
"Уорнер бразерс" Ь".
На следующий день, когда мы прибыли в замок,
Шпеер куда-то исчез. Секретарша была в слезах; маленький
офицер СС заламывал руки в совсем не военном отчаянии.
Мы узнали, что в пять часов утра прибыло несколько
человек, арестовали Шпеера и увезли. Пока мы
обсуждали это невероятное происшествие, в комнату,
улыбаясь, вошел Шпеер. Накануне ночью в Фленсбург
прибыла группа Управления стратегических служб США,
узнала о местонахождении Шпеера и рано утром арестовала
его. Они отвезли его в свой штаб, расположенный
в городе, и там ближе к полудню Шпеер сообщил им, что
у него назначена встреча. Они ответили, что в ближайшие
несколько лет у него встреч уже не будет, однако,
когда он объяснил, что она назначена с американцами,
имена которых он знал - неким мистером Боллом и неким
доктором Гэлбрейтом, - было решено, что задержали
его необдуманно. Его отвезли назад к замку и высадили
около рва. Итак, произошла путаница в действиях двух
неумеренно рьяных разведывательных команд. Шпеер
уверил нас, что подобное "случалось при Гитлере постоянно".
* Американская киностудия.

138

* I" *
Всякое поверженное государство выглядит жалким/
Но при всех скидках на это обстоятельство рассказ Шпеера
об ущербном планировании, ложных оценках и некомпетентном
управлении, многое добавляя к имевшимся
у нас сведениям, произвел впечатление. Рассказ подкреплялся
многочисленными документами министерства, которые
Шпеер предусмотрительно вывез из Берлина и положил
в банковский сейф в Гамбурге; мы тут же послали
людей извлечь их.
Первый и наиболее значительный недостаток был присущ
самой немецкой концепции мобилизационного планирования.
Несколько ранее в Баварии Николас Калдор
возбужденно высказал свое сугубо предварительное, но,
как оказалось потом, правильное предположение. Все
знали о германской доктрине блицкрига - ставке на
мощный, быстро завершаемый военный удар, который
был нанесен Польше в 1939 году, Бельгии, Голландии
и Франции в 1940 году и с помощью которого немецкие
армии пытались завершить русскую кампанию в 1941 году
в Москве. Но мы не учитывали влияния доктрины
блицкрига на военное производство. Оно состояло в том,
что даже при незначительных мощностях по производству
оружия можно накопить запас танков, самолетов,
орудий и боеприпасов. Затем этот запас расходуется во
время крупного молниеносного и безжалостного победного
удара. При следующей передышке перед новым ударом
запасы вновь увеличиваются. Если удары будут быстрыми
и успешными, а паузы между ними достаточными,
продолжающийся выпуск оружия и требуемые производственные
мощности необязательно должны быть слитком
большими, и соответственно не стоило жертвовать гражданским
потреблением. Так это и происходило в первые
годы войны.

Как отмечалось, американцы и англичане были убеждены,
что Германия - высокоорганизованная страна -
этакая "натянутая струна". И наоборот, Великобритания
в первые годы войны считалась медлительной, неспособной
быстро мобилизоваться. Но в 1940 году при экономике
с общим объемом производства, примерно на 30 процентов
меньшим, чем у Германии, англичане выпускали
больше самолетов, почти столько же танков и гораздо
больше других бронированных машин. В 1941 году, для

139

KOTOpiii' WO;KIIO сделать более полные сравнения, английское
BOi'iinoe производство далеко превосходило производство
Германии почти по всем показателям *. "Общая
картина немецкой военной экономики... нс похожа па
Экономику страны, нацеленной на тотальную войну. Это
скорее экономика, первоначально мобилизованная для
ведения сравнительно малых и локализованных войн и
впоследствии реагировавшая на военные события только
после того, как они становились непреложными фактами...
Для войны с Россией подготовка была более тщательной,
но и она прошла почти без напряжения экономики...
Вскоре после нападения выпуск некоторых важных
типов снаряжения был сокращен в предвидений того,
что война скоро окончится... Руководство немецкой военной
экономикой было далеко не безупречным. Великобритания
и Соединенные Штаты действовали гораздо быстрее..."**
Качество производства в Германии также было невысоким.
Это Шпеер подчеркивал больше всего. Фашистские
члены кабинета и гауляйтеры были людьми, которые внезапно
оказались на высоких должностях и без подготовки
стали обладать большой властью. Лишь немногие из
них по уровню интеллекта удовлетворяли задачам военного
времени. Почти все восприняли свои высокие доходы
и власть с нескрываемым удовольствием. В целом они
не видели необходимости в жертвах в области гражданского
потребления и, уж во всяком случае, упорно не желали
сами подавать пример этому. "Если гауляйтер не
отказывается от слуг, он не может требовать от других
того же"***. В сентябре 1944 года р Германии насчиты*
В Великобритании было произведено 20100 военных самолотов,
а в Германии 10775; танков соответственно 4845 и 3790, орудий
калибра 20 мм и выше соответственно 10700 и 11200. (См.:
Klein Burton Н. Germany's Economic Preparation for War. Harward
Economic Studies (Cambridge: Harvard University Press, 1959,
p. 99). Лишь по ручному огнестрельному оружию и торпедам немецкое
производство заметно превышало английское. По оценке
статистика Колина Кларка, национальный доход Англии составлял
тогда примерно 70 процентов национального дохода Германии
(Klein Burton Н. Ор. cit" 96). Напомню, что Клейн был моим
заместителем по руководству экономическими исследованиями в
Группе по обследованию американских стратегических бомбардировок.
** Klein Burlon H.0p.cit.,p.235- 236.
*** Цитата принадлежит Шпееру в том пиде, в каком она занесена
в мою записную книжку, но, возможно, что я виоследствии
отредактировал его заявления и ответы.

140

валось 1,3 миллиона домашней прислуги по сравнению с
1,6 миллиона в мае 1939 года*. В 1943 году были ввезены
50 тысяч** украинских женщин для выполнения
домашних работ. А немецкие женщины не были мобилизованы
в сколько-нибудь существенных масштабах для
работы на заводах. Шпеер, любивший читать журнал
"Лайф", говорил о своем неудовольствии при виде фотографий
американских военных заводов, заполненных
энергичными работницами. Фашистская доктрина предусматривала,
что подлинное занятие женщин - это кухня,
церковь и дети.

Кажется еще более невероятным, но в Германии во
время войны лишь в немногих отраслях промышленности,
за исключением требующих непрерывного процесса
производства, существовала ночная смена. И рабочая неделя
не была сильно увеличена. Возможности притока
иностранных рабочих - добровольцев и насильственно
пригнанных - считались тогда неограниченными, но
стоит ли говорить, что у рабочих-рабов не было стимула
трудиться. Расширение производства происходило главным
образом за счет введения в эксплуатацию новых производственных
площадей и дополнительных дневных смен.
Шпеер разглагольствовал по поводу своих попыток
заставить французских рабочих производить оружие для
немцев на французских заводах вместо того, чтобы привозить
их в Германию. По ходу войны французы - отнюдь
не глупцы в таких делах - поняли, что, постоянно работая
в одном и том же месте, они рискуют попасть в лапы
агентов Фрица Заукеля, распоряжавшегося всей рабочей
силой рейха. Иногда хватали повально всех, в других
случаях - лишь рабочих нужных профессий. Результатом
элементарной предосторожности стали массовые прогулы.
Тогда Шпеер взял под крыло своего министерства
особо важные французские заводы, пообещав, что их рабочих
не будут увозить. Хотя Заукель намеревался продолжать
облавы на этих предприятиях, но, похоже, дело
до этого не дошло. Тем не менее за то рвение, с каким
Заукель преследовал французов, он получил в Берлине
прозвище Отец маки.
* The Effects of Strategic Bombing on the German War Economy.
United States Strategic Bombing Survey, October 31, 1945,
p. 204. .
** Шпеер назвал, или мне показалось, что назвал 250 тыс.,
и эта цифра использовалась в ряде отчетов.

141

Капитуляция не положила конец вражде между Шпеером
и Заукелем. Во время допросов в Фленсбурге Шпеер
подводил нас к мысли, хотя он прямо этого и не говорил,
что Заукель должен занять надлежащее место в списке
военных преступников. Заукель, которого в те же дни допрашивали
в Южной Германии, был более прямолинеен;
о Шпеере он говорил: "Этого человека вы должны повесить".
Повешен был Заукель.
" * и:
Шпеер высказывал и менее убедительные соображения
о поверхностном руководстве экономикой в Германии.
Он считал, что Дюнкерк и Пёрл-Харбор заставили соответственно
Великобританию и Соединенные Штаты взяться
за дело всерьез. Но никакие аналогичные поражения
не заставили Германию менять свои привычные бюрократические
и административные правила. Даже Сталинград
не мог этого сделать. "Ленивые и медлительные не
отсеивались, как это происходит в Англии и Соединенных
Штатах, а оставались на ответственных постах до конца"
*. В своих записках, опубликованных 33 года спустя,
Шпеер отмечал, что немецкий лозунг военного времени
"Победа обеспечена" был неправилен. Лучше было бы
повторять, что требуются "кровь, пот и слезы". На Джорджа
Болла, Поля Нитце и меня - жителей военного Вашингтона
и свидетелей беспечности и проволочек - эти
соображения не произвели большого впечатления.
Большее значение мы придавали вопросу о постоянном
вмешательстве Гитлера в технические решения, в
особенности те, что касались боеприпасов и самолетов.
В этих делах фюрер кое-что понимал и во всяком случае
достаточно, чтобы нанести ущерб. Но ущерб наносил не
только он. Военно-воздушные силы под командованием
Геринга были организованы катастрофически. До зимы
1944 года авиационные генералы, вернувшись с фронта,
могли требовать внесения конструктивных изменений,
которые они считали необходимыми, без учета того, как
это скажется на производстве, и они часто это делали.

Гитлер игнорировал всякую информацию, которую
считал несущественной. Например, со второй половины
1942 года цифры американского военного производства
* United States Strategic Bombing Survey Special Document,
Speer on the Last Days of the Third Reich, p, 2

142

были довольно высокими; считалось, что их рассекречивание
окажет деморализующее влияние на немцев и
японцев. Гитлер высмеял эти цифры, назвав пропагандой.
Они не оказали влияния на Германию, ибо он запретил
их публикацию.
Отношение к другим разведывательным данным, отметил
Шпеер, представляло собой еще более серьезную
проблему. Немецкая разведка, как установило более позднее
расследование, имела совершенно точные сведения
о дне и месте высадки союзников в Нормандии. Однако
не было никакой возможности отличить эти правдивые
данные от 20 до 30 других донесений, которые оказались
ложными. С такими сложностями часто сталкиваются в
разведслужбах.

---

Из-за сравнительно неглубокой мобилизации немецкой
экономики в первые годы войны возник следующий
парадокс. Несмотря на потери источников сырья, сокращение
захваченной территории, усиление бомбардировок,
производство тем не менее росло, причем значительно.
Оно достигло пика к осени 1944 года, когда западные союзники
были на границах рейха; оно было втрое больше,
чем в начале 1942 года, когда Шпеер получил бразды
правления после гибели своего предшественника Фрица
Тодта в авиационной катастрофе. Оно оставалось высоким
и в 1945 году *. Успех Шпеера зиждился не на получении
большего из четко организованной экономики, а в
том, что он существенно исправил, хотя и с опозданием,
недостатки прошлого.
Тем не менее были и достижения. Немцы продемонстрировали
большую энергию и способности при перебазировании,
реорганизации и ремонте заводов после воздушных
налетов. Стратегические бомбардировки нанесли
наибольшие разрушения железнодорожному транспорту
и заводам по производству синтетического топлива. Они
не остановили немецкую армию или военно-воздушные
силы, но увеличили время, необходимое для переброски
войск, а нехватка топлива создала особые трудности при
планировании военных операций. (Например, при пла*
Об этом свидетельствуют таблицы производства всех вооружений.
CM.: The Effects of the Strategic Bombing on the German
War Economy, p, 283. ^ _

143

нировании военного наступления в Арденнах в 19441945
годах часть горючего поступала из захваченных запасов*.)
До 350 тысяч человек было занято на строительстве
громадных заводов синтетического топлива, их перебазировании
и создании новых подземных сооружений,
которые, однако, оставались не законченными к
концу войны. Успешной была и работа по восстановлению
производства самолетов после налетов па заводы, изготовлявшие
фюзеляжи.
Этот факт, вызвавший у нас большие разногласия,
впервые привлек наше внимание во Фленсбурге. В конце
февраля 1944 года все известные заводы по производству
фюзеляжей самолетов подверглись бомбардировке; па них
было сброшено 3636 тонн бомб. Хотя американские бомбардировщики
летели в сопровождении истребителей, потери
среди них были большие. В январе, то есть до бомбардировки,
немцы произвели 2077 боевых машин -
истребителей и бомбардировщиков, а в марте, то есть месяц
спустя после налета, их производство выросло до
2243. В сентябре 1944 года, когда был достигнут максимум,
производство было почти вдвое больше, чем накануне
бомбардировок. Немцам удалось восстановить производство
благодаря тому, что они стали энергично откапывать
из-под руин станки, в основном не поврежденные,
и вновь пускать их в ход в зданиях школ, церквях и всюду,
где только можно. Тем временем руководство авиационной
промышленностью было передано из рук некомпетентного
Геринга и люфтваффе более эффективному
министерству Шпеера. Итак, результатом воздушных налетов
было увеличение выпуска немецких самолетов.

---

По утрам во Фленбурге мы допрашивали менее высокопоставленных
фашистов прямо на нашем корабле "Патриа".
У меня в записной книжке особо отмечен допрос
Франца Селдте. Пользуясь разрешением расследовать военные
преступления, мы спросили, что он думает о концентрационных
лагерях. Он стал горячо доказывать, будто
убеждал Гиммлера, что они являют собой "неоправданную
жестокость". Когда Гиммлер предложил ему
посетить их, он отказался. Затем он попросил нас обра*
Подтверждение этого факта можно найти в книге: 8 р еr
A. Inside the Third Reich (New York, Macrnillan, 1970), p. 417.
144 '.'
тить внимание на количество заключенных в концлагерях
и их смертность в сравнении с общим населением
рейха. С точки зрения статистики оно было, дескать, незначительным.
В другой раз после окончания допроса Шпеера мы пересекли
границу Дании и поехали во Фредерицню, старый
город-крепость, осажденный и захваченный Бисмарком.
На протяжении многих миль немецкая армия двигалась
непрерывной лептой из Северной Норвегии и северной
части Дания. Солдаты везли свои доспехи па тачках, в
детских колясках. Некоторые офицеры ехали на велосипедах.
Будучи, вероятно, первыми американцами, появившимися
на этой дороге, мы были для датчан героями и
освободителями. Домохозяйки доставали из корзинок
цветы, а одна кинула нам кочан капусты.

---

22 мая допрос Шпеера затянулся далеко за полдень.
А когда пришло сообщение, что вопрос о Денице и его
правительстве наконец-то решен, он продолжался и всю
ночь, хотя по каким-то причинам был перенесен в неказистое
здание в городе. Я вел записи *. Наши вопросы в
основном касались последних дней войны в Берлине и
ставки Гитлера; мы справедливо считали, что эта тема
окажется одной из самых драматичных в истории войны.
Эти эпизоды впоследствии пересказал Тревор-Роупер в
своей классической книге "Последние дни Гитлера", потом
Джон Толанд и другие и, наконец, в своих воспоминаниях
сам Шпеер. Это была история о бегстве Гитлера от реальности;
о передвижениях и боях дивизий, сократившихся
до 600-800 человек; о каких-то выдуманных войсках,
двигающихся на помощь Берлину; о всеобщем ликовании,
когда пришло известие о смерти Рузвельта; о надежде,
что на Гарри Трумэна снизойдет озарение и он начнет
воевать с русскими.
Как рассказывал Шпеер, он уже тогда был убежден,
что война проиграна и что Гитлер все чаще чувствовал
пораженческие настроения Шпеера. На заседании 27 мар*
Опи были переписаны, а итоговый отчет о допросах в течение
34 лет был погребен в разведывательных архивах. Мой друг и
помощник Лонда Шибингер обнаружила их, когда собирала документы
для этих воспоминаний; они были опубликованы в журнале
"Атлантик" в итоле 1979 года под заголовком "Донрос Шпеера:
последние дни третьего рейха".
10 Заказ № 1238 145
та в Берлине Гитлер сказал Шпееру, что в его положении
невозможно отвергать надежду на победу и что он,
Шпеер, должен уйти под предлогом плохого здоровья, то
есть под тем же самым предлогом, под каким тремя днями
раньше был отстранен генерал Хайнц Гудериан.
Шпеер отказался прибегнуть к обману и сказал, что он
лучше подаст в отставку. Гитлер объяснил, что он не может
разрешить такой отставки и добавил: "Если бы вы
были офицером, я бы не выбирал, что делать с вами" *.

Несколько позже Шпеер, как и многие другие, видя, что
Гитлер не уходит, сказал ему: "Я, безусловно, остаюсь с
вами".
Мы услышали также, что Шпеер, не дав необходимую
взрывчатку, помешал претворению в жизнь политики
"выжженной земли", которую Гитлер приказал осуществлять
в последние недели. Рассказал он также о своей
идее покончить с Гитлером и войной, направив токсичный
газ нервно-паралитического действия в воздухозаборник
гитлеровского бункера в саду имперской канцелярии.
В этих показаниях Шпеера явно был большой элемент
фантазии. Политику "выжженной земли" довольно трудно
проводить в высокоиндустриальной стране; во всяком
случае, слишком многое пришлось бы выжигать. Проводимая
дезорганизованной армией при быстром отступлении,
она немногое бы добавила к уже имевшимся разрушениям.
Когда отступление стало настоятельной необходимостью,
можно было взорвать мосты, но не оставалось
времени для уничтожения заводов, электростанций, железнодорожных
узлов и прочего. Утверждение Шпеера,
повторявшееся другими, будто бы он спас немецкому народу
средства к существованию, - чепуха. Так же как и
его план угостить всех в бункере напоследок "лекарством",
это была всего лишь одна из идей, промелькнувших
в его голове в конце войны, вроде идеи похитить людей
из ближайшего окружения Гитлера и доставить их на
самолете к западным союзникам. Он дал этим идеям кодовое
название "операция Випиту" в честь американского
индейца - героя из немецких детских книжек. Никаких
действий во исполнение этих планов не предпринималось.
И не могло предприниматься. Они казались серьезными
лишь в последующем пересказе.
* В данном случае я цитирую собственные записи. В документе,
составленном на их основе, и в воспоминаниях Шпеера эти
слова звучат несколько иначе.

146

Шпеер рассказал также о визите в бункер в ночь с 23
на 24 апреля, после того как в Гамбурге записал свое обращение
по радио против политики "выжженной земли".
Это было довольно опасное путешествие с аэродрома
"Рехлин" сначала на "Фокке-вульфе-190" до "Гатова",
западного аэродрома в Берлине, затем на самолете-разведчике,
который приземлился на широкой просеке в Тиргартене,
едва избежав столкновения с грузовиком. Русские
войска находились уже в нескольких стах метров. Гитлер
был тронут вниманием Шпеера, который счел нужным
заехать попрощаться. Ранее, 20 апреля, на праздновании
своего дня рождения он объявил о намерении оставаться
в Берлине до конца, а затем лететь на юг, в Баварские
Альпы, что Геринг сделал в ту же ночь*. Через три дня
после этого Гитлер изменил свое решение и "почти" примирился
с мыслью распрощаться с жизнью в Берлине.
Он сказал Шпееру, что застрелится, но беспокоился, что
его тело может попасть в руки русских. Мартин Борман,
атот "Мефистофель гитлеровского Фауста", все еще уговаривал
фюрера лететь в Баварию. К этому времени Кейтель,
Йодль и их сотрудники куда-то исчезли. Шпеер с
презрением отмечал, что Кейтель ухитрился в течение
всей войны ни разу не попасть даже в самую отдаленную
зону орудийного обстрела. Теперь в ночь на 23 апреля с
Гитлером оставались лишь Борман, семья Геббельса, Ева
Браун (которая, как сказал Шпеер, разочарует историков
как любовница, ибо она походила на простую, уютную,
спокойную домохозяйку), генералы Ганс Кребс, Вильгельм
Бургдорф и несколько других лиц меньшего ранга.
Гитлер находился в подавленном настроении из-за массового
бегства - у многих, как сказал Шпеер, внезапно
оказались где-то какие-то срочные дела. Гитлер, по словам
Шпеера, был всегда уверен, что его сторонники (вне
зависимости от их надежности и преданности) были людьми
смелыми. Он глубоко ошибался**.

В четыре часа утра 24 апреля Шпеер, предложив свое
место в самолете Магде Геббельс, которая от него отказалась,
вылетел в "Рехлин", где встретил Гиммлера. Гим*
Геринг считал, что американцы примут его с распростертыми
объятиями. По мнению Шпеера, высказанному во Флеисбурге, Геринг
если и был нашим лучшим другом, то только из-за своей
полной некомпетентности .в вопросах военного производства.
** United States Strategic Bombing Survey Special Document,
Speer on the Last Days of the Third Reich, p, 10.
10* 147
млер рассказал Шпееру об организованных им мирных
переговорах через графа Бернадотта в Швеции. Он считал,
что является единственным человеком, на кого союзники
могли бы положиться для поддержания порядка в поверженном
рейхе, и будет для них незаменим. Шпеер предложил
Гиммлеру свой самолет с тем, чтобы полететь к
Гитлеру, а также убеждал его сдаться Монтгомери. Гиммлер
отка.зался от обоих предложений*.
Мои записи с чрезвычайной точностью указывают, что
утром 23 мая после окончания допроса Шпеера я вернулся
на "Патриа" в 7.15 утра и спал до 8.15. Затем с
Дрю Миддлтоном из "Нью-Йорк тайме" мы наблюдали
с верхней палубы, как по причалу щегольски прошли
адмиралы Дениц и фон Фридебург, отсалютовали флагу
корабля и поднялись по трапу. Фон Фридебургу, который
уже участвовал в капитуляциях в Реймсе и Берлине, вероятно,
стали невмоготу эти процедуры. Во время допроса
он попросил разрешения выйти в туалет и та-м застрелился.
Когда мы ехали на аэродром, чтобы лететь в БадНаугейм,
под конвоем уводили тысячи немецких офицеров.
41 * :fi
В Бад-Наугейме я вел типичную жизнь руководителя
любой крупной статистической организации. В "Паркотеле"
в маленьком кабинете по соседству с террасой я
читал предварительные доклады о результатах налетов
на различные немецкие промышленные объекты, нудно
сопоставлял массы цифр, выяснял их значение и достоверность
и размышлял, где еще можно откопать информацию
и кого можно найти среди немецких чиновников,
чтобы ее прокомментировать. Кроме того, мне приходилось
буквально сражаться за то, чтобы люди оставались
на своих местах; с окончанием войны в Европе поездка
по Германии в погоне за ускользающей информацией была
предпочтительнее работы за столом. Я издал приказ?
"Увеселительные поездки впредь разрешаются только по
воскресеньям. Увеселительной считается любая деловая
* В эти дни Гиммлер бесцельно бродил в окрестностях Фленсбурга.
Потом его арестовали англичане. Во время обыска он проглотил.
пилюлю с цианистым калием. :.

148

поездка, которую применительно к любому другому сотруднику
вы сочтете ненужной".
Незадолго до встречи Большой тройки в Потсдаме в
Бад-Паугейм прибыли курьеры в поисках информации По
вопросам немецкой экопомг.кн. Мы изъявили готовность
предоставить ее, н Джордж Болл решил, что нам следует
принять участие в этой встрече. Когда я возразил, сказав,
что нас ведь не приглашали, Джордж Болл отвечал: если
мы дадим обиженным чупстпам руководить нашими действиями,
мы лишь усугубим ошибку. С Полем Питце мы
отправились в Берлин, а оттуда в Потсдам, где проходила
эта конференция; нас без препятствий впустили на
территорию, когда мы объяснили, что прибыли для участия.
во встрече. Мы отметили свое прибытие прекрасным
ленчем в столовой для старшего офицерского состава.
Я присоединился к Исидору Лубипу, который подготавливал
материал по репарациям и сотрудников которого
мы уже снабдили сведениями об оставшихся целыми заводах.

Наше короткое пребывание в Потсдаме ничуть не
повлияло на ход истории. И все же в этом присутствии
по собственному приглашению на встрече в верхах было
что-то особенное.
Ранее Джордж Болл сообщил мне о существовании
атомной бомбы. Будучи свидетелем разрушений Германии,
осуществленных обычными Средствами, я очень надеялся,
что новую бомбу не применят. По это произошло,
а с ее применением пришел и конец войны с Японией.
Это немедленно сказалось на моральном духе людей, которые
были вызволены из армии для работы над нашим
обзором. До того времени тяжелая, кропотливая работа
означала освобождение от участия в боях на Тихом океане.
Теперь та же тяжелая работа означала, что эти люди
отправятся с нами в Японию. Наш общий экономический
обзор - большой, компетентный и грамотный документ -
близился к завершению. Когда мы его окончили, то, закрыв
свою штаб-квартиру в Бад-Наугейме, отправились
в Лондон, откуда после нового редактирования обзора
вернулись домой. Джордж Болл проспал всю дорогу от
Прествика до Нью-Йорка. Ему это удалось благодаря
смеси виски с значительной дозой снотворного. Вопреки
всем предсказаниям медицины он прилетел очень бодрым.
Какой-то сержант, весь в медалях, сидел рядом со
мной и, не уставая, спрашивал, не хочу ли я послушать
о ею военных приключениях. Я отвечал, что не-хочу. Он

149

сделал несколько попыток завязать разговор, но я их отверг.
Наконец он спросил, кто, по моему мнению, выиграет
Кубок мира. В ответ я задал вопрос: а какие команды
играют в этом году?

---

По возвращении в корпус № 1 армейских военно-воздушных
сил в Грейвелли-Пойнт, штат Виргиния, неподалеку
от вашингтонского национального аэропорта, мы
узнали, что секретариат Группы по оценке американских
стратегических бомбардировок составил краткое резюме
нашего доклада, причем так, как того желало командование
ВВС. Наши кропотливо собранные данные о злополучных
неудачах стратегических бомбардировок были
по большей части обойдены молчанием. Ни об одной серьезной
неудаче не упоминалось. Это было сообщение не об
отдельных успехах, а о триумфе. Вопрос этот имел политическое
значение, ибо претензии военно-воздушных сил
на независимость от армии частично основывались на
результатах бомбардировок во время войны. Болл и я
оспорили выводы военных и заставили переписать резюме.
В конце концов завершилось и это сражение по вопросу
о том, как была выиграна война в Европе.
ЯПОНИЯ, 1945-й
В те темные осенние дни японские города являли собой
невероятно печальную картину. Здесь - все, что осталось
от банка после пожара, там - стены общественной бани.
И повсюду пепел и мрачные торчащие трубы. В Европе,
как я уже говорил, американские ВВС и английские ВВС
из-за разницы в оборудовании выбирали различные цели
для бомбардировок. Тогдашняя военная доктрина гласияа:
что достижимо, то и имеет стратегическое значение.
Теперь то же самое произошло в Японии. "Б-29", действуя
на максимально дальние расстояния, лучше всего могЯИ
поражать города, так что налеты на городские центры
во имя победы превратились в систему. В основном применялись
зажигательные бомбы. Налетам подверглись
66 японских городов, и они были разрушены на 25-90
процентов. Только благодаря вмешательству военного министра
Генри Стимсона древняя столица японских императоров
Киото осталась нетронутой. Промышленные
объекты, включая авиационные заводы, стали подвергаться
бомбардировкам только после того, как боевые действия
на Тихом океане сделали их досягаемыми, или когда
иссяк запас зажигательных бомб.

Японская экономика оказалась менее жизнестойкой к
воздушным бомбардировкам, чем немецкая. Повреждениые
заводы не так быстро восстанавливались. Но бомбардировки
и здесь оказали не большее влияние на победу в
войне, чем в Германии. Поражение Японии началось с
очевидного помешательства ее военного руководства -
людей, которые сначала основательно увязли на китайском
материке, но тем не менее ввергли свою страну в
конфликт с Соединенными Штатами, обладавшими гораздо
большей промышленной мощью. Если у американцев
и были сомнения относительно необходимости или оправданности
войны, то нападение на Пёрл-Харбор начисто их
отмело. Вряд ли история может дать лучший урок безграничной
извращенности и опасности того, что называют
военной мысльн"

151

Даже на своем высшем подъеме японское произнадство
вооружения равнялось лишь одной десятой американского.
Конечно, бомбардировки уменьшили его, хотя
попадавшие под удар промышленные предприятия зачастую
и без того работали не на полную мощность из-за
морской блокады. "Блокада и бомбардировки, вместе взятые,
- писали мы в своем обзоре, - лишили японские
войска вооружения, равного четырехмесячной продукции
Японии. В случае нашего вторжения в страну это вооружение
могло бы сыграть существенную роль в способности
Японии нанести нам потери, но не могло повлиять
па исход войны" *. В Японии, как и в Европе война была
выиграна главным образом благодаря перевесу промышленной
мощи, людских ресурсов и непосредственным действиям
войск, кораблей и самолетов в сражениях на море
и на суше.
Значительное разрушение городов, возможно, способствовало
ослаблению духа японцев и заставило задуматься
о возможной капитуляции. И хотя решения тогда в
Японии принимались без объективного учета общественного
мнения, это, вероятно, оказало какое-то влияние на
руководство. К тому же в Японии еще оставались реалистически
мыслящие люди. Гораздо более мощным фактором,
заставившим Японию пойти на капитуляцию, стало
понимание того, что после поражения Германии и
вступления в войну России Япония оказалась одна перед
лицом эффективной военной мощи всего мира.
Атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и. Нагасаки,
не были главной причиной капитуляции Японии. Их
применение оправдывали тем, что удалось предотвратить
вторжение на территорию Японии и тем самым избежать
боев с большими жертвами с обеих сторон. Ничего не может
быть дальше от истины. Бомбы сбросили уже после
того, как японское правительство приняло решение о капитуляции.
Решение о прекращении войны было вынесено
на заседании членов Верховного военного совета вместе
с императором 20 июня 1945 года, то есть за шесть недель
до уничтожения Хиросимы. На последующие шаги по
капитуляции нужно было время. В японском правительстве
бюрократические проволочки между принятием решения
и его осуществлением были обычным делом. Тре"
* The Effects of Strategic Bombing on Japan's War Economy,
United States Strategic Bombing Survey. December 1946, p. 2.

152

бовалось время на то, чтобы выработать подход к союзникам,
обеспечить выполнение приказа, нейтрализовать непокорных
и склонных к самоубийству офицеров. Применение
атомных бомб лишь ускорило осуществление уже
принятого решения.
Вопрос о влиянии атомной бомбардировки на капитуляцию
Японии особенно внимательно изучался нашей
Группой. Вывод был таким:

"Основываясь па тщательном расследовании всех (фактов
и свидетельствах причастных к этому японских руководителей,
Группа считает, что Япония капитулировала
бы определенно до 31 декабря 1945 года, а по всей вероятности,
до 1 ноября 1945 года даже в том случае, если
атомные бомбы не были бы сброшены, даже если бы Россия
не вступила в войну и даже если бы никакого вторжения
на территорию Японии не планировалось и не задумывалось"
*.
Этот вывод был подготовлен без моего непосредственного
участия. Ко времени его появления - летом 1946 года
- я занимался уже другим делом, которое в какой-то
степени касалось вопросов послевоенного экономического
развития Японии. Так или иначе, я не испытывал того
чувства победного возбуждения, которое сопровождало
ранее нашу работу в Германии. Единственное, что я ощутил
в полной мере, - это невероятные страдания, которые
навлекли на невинный народ его руководители и неоправданные
действия с пашей стороны. В отношении
Гитлера и фашистов все еще превалировало чувство облегчения,
что страшный враг разбит. А в отношении Японии
оставались лишь сочувствие и печаль. Позднее один
историк, описывавший паши военные усилия, разыскал
в национальном архиве первый вариант моих комментариев
по поводу бомбардировки Японии. Я назвал тогда
их "ужасающим актом", и именно это чувствовал всякий
хоть сколько-нибудь чуткий человек.

---

Однажды после раннего завтрака я присоединился к
толпе около здания Дай-Ичи, штаб-квартиры Верховного
командующего союзных сил, чтобы посмотреть вызывавшую
восторг ежедневную церемонию отбытия Дугласа
* Summary Report (Pacific War), United States Strategic Bombing
Survey, Chairman's Office, July 1, 1946, p. 26.

153

Макартура. Точно в определенный момент он появлялся
безукоризненно отутюженный, в фуражке с крупным
узором из металлических листьев на козырьке. К этому
облику расстегнутый ворот его рубашки добавлял штрих
некоторой небрежности. Как при выходе молодой актрисы
в псевдорусском ресторане в былые времена расцвета
Голливуда, его шаг всегда был чуть-чуть быстрее нормального.
Это приковывает внимание. Пока Макартур
разговаривает с помощником, его ждет большой черный
лимузин, открытую дверцу которого охраняют два высоких
военных полицейских в белых перчатках и белых
шлемах. Перед тем как сесть в машину, Макартур поворачивается
и приветствует толпу небрежным, но хорошо
отработанным салютом.
Такова была эта отрепетированная процедура. Но в
тот день все произошло иначе. Пока все ждали, моя
возвышавшаяся, над толпой фигура привлекла внимание
одного из японских фотокорреспондентов. Он нацелил камеру
вверх, на мое лицо. Другие тоже обратили на меня
внимание. Я стал конкурентом Макартуру. Пока он шел
и машине, далеко не все повернулись в его сторону. Быть
может, я эгоцентрик, но мне показалось, что взгляд его
был слегка кислым, когда он отдавал честь.
То была моя единственная встреча в этим могущественным
человеком. Позже в 1956 году во время президентской
кампании я принимал участие в активной политической
деятельности в Вашингтоне. Тогда к нам поступило
известие через Честера Боулса, что Макартур готов
поддержать кандидатуру Эдлая Стивенсона на пост президента,
если тот приедет к нему и сам попросит об этом.
Причиной послужила отнюдь не любовь к Стивенсону, а
глубокая неприязнь к Эйзенхауэру. Мы обсуждали эту
проблему, предвкушая с удовольствием предстоящий переполох.

Но разговор об этом не был продолжен ни с
Макартуром. ни, насколько я знаю, со Стивенсоном. Вряд
ли многие из почитателей Макартура последовали бы за
ним.
* id *
Однажды мы полетели из Токио на небольших самолетах
на авиационный завод примерно в 75 милях к северу.
На поле рядами стояли одномоторные истребители
с уже проступившей желто-оранжевой ржавчиной. Так
как алюминия в Японии не было, фюзеляжи изготовля154
лись из легкой луженой жести. Шасси не убиралось, а
отделялось - движением рычага после взлета колеса летели
на землю. Самолеты были специально разработаны
для пилотов-самоубийц. Они показались мне словно пришедшими
из дурного сна.

---

Орвил Андерсон однажды сказал мне, что собирается
совершить поездку на острова Тихого океана, на места
боев. Орвил был учеником бригадного генерала Билли
Митчелла, сторонника авиационной войны, попавшего в
1925 году под военный трибунал за неподчинение. В составе
трибунала заседал Дуглас Макартур. Андерсон испытывал
к Макартуру те же чувства, что Макартур - к
Эйзенхауэру, даже, пожалуй, в еще большей степени. Основная
цель поездки состояла в том, чтобы доказать, что
расстояние между Гвадалканалом и Филиппинами, па
преодоление которых Макартуру с его устаревшими военными
концепциями потребовалось три года, могло
быть покрыто на "Б-17" за один день. Нам предложили
отправиться вместе с ним, чтобы подтвердить это. Для
прикрытия были придуманы совсем другие, глубокие
причины - необходимость собственными глазами увидеть
театр воздушных операций в южной части Тихого океана,
- на что мы получили молчаливое согласие. Поездка
необязательная всегда более хитро обставляется и с большей
страстью защищается, чем действительно нужная.
Осенним утром мы взлетели с аэродрома "Ацуги" и
прошли мимо большой, с идеальным контуром горы Фудзи,
сверкавшей под полной луной. В 7 часов утра после
полета вдоль реки почти до Панкина в ожидании, пока
разойдется туман, мы приземлились по неясным для меня
причинам в Шанхае. Когда мы спускались по трапу, на
борт самолета военно-воздушной транспортной службы
под конвоем проводили солдата для отправки домой. Мы
с Полем Нитце подошли и поинтересовались, в чем он виноват.
Военный полицейский объяснил: "Когда он проходил
через контроль, мы обнаружили у него сто тысяч
долларов и не думаем, что они заработаны честно".
Они могли бы считаться честно заработанными, по
незаконное использование государственного авиатранспорта
для частных целей исключало такую возможность.
В то время в разных городах Китая покупательная способность
юаня резко колебалась и имела соответственно

155

различный курс по отношению к американскому доллару.
В Чупцине, где из-за присутствия правительства было
много бумажных денег и мало товаров, покупательная
способность стала низкой, как и обменный курс с долларом.
II тот и другой были выше в Шанхае, где при наличии
большого количества бумажных денег магазины
ломились от товаров. Выше всего курс юаня по отношению
к доллару держался в Пекине, которого недавняя
война обошла стороной.
Между тем единственная регулярная связь между этими
городами осуществлялась военными самолетами. Даже
самому алчному воображению трудно было представить
прибыли, которые получали члепы экипажей, покупая
китайскую валюту в Чунципе и продавая ее в Шанхае
или покупая в Шанхае и продавая в Пекине. А поскольку
экипажи самолетов были единственными, совершавшими
такие перелеты, у них не оказалось конкурентов в этом
прибыльном и совершенно лишенном риска деле.

После разрухи Токио и немецких городов магазины
Шанхая казались необыкновенно богатыми. Шелк, сатин
и многие другие товары, которых в Нью-Йорке давно не
видели, заполняли прилавки магазинов. Мы с Полем Питие
тут же захотели купить что-нибудь. Но, прожив много
месяцев в обстановке спланированного, нормированного и
безденежного хозяйства Германии в американской зоне
оккупации, мы не имели долларов. И никто не хотел обменять
наши чеки па деньги.
В Шанхае к нам подсел бизнесмен, направлявшийся
в Манилу. Всю ночь Орвил Андерсен, пытаясь перекричать
моторы, отделепные от пас тонкой металлической
оболочкой, рассказывал ему историю воздушную войны
в Европе и с удовольствием вспоминал детали подготовки
к каждому налету. Бизнесмен чувствовал себя глубоко
польщенным оказанным ему вниманием; Андерсон был
счастлив, что слушатель не стремился перевести разговор
па другую тему, как это научились делать мы. В результате
Орвил совершенно потерял голос. Заключительная
часть нашего путешествия прошла в благословенном мол-"
чапии.
ХОЛОДНОЕ ДЫХАНИЕ
В конце 1945 года, возможно, никто на свете не знал
об истощенной и разрушенной экономике Германии и
Японии столько, сколько я. Во всяком случае, ни у кого
не было такой благоприятной возможности познакомиться
с ней. Удивительно, что эта мысль пришла не мне, а
Клэру Вилкоксу - профессору из Суортмора, во время
войны ведавшему ценами на сталь и другую продукцию
тяжелой промышленности в Бюро по контролю над ценами.
Теперь он служил в государственном департаменте,
занимаясь вопросами снижения тарифов и создания международной
организации для развития и защиты свободной
торговли, которая впоследствии стала именоваться
Генеральным соглашением по тарифам и торговле
(ГАТТ).
В те дни мне было трудно отказаться от предложения
использовать мои знания о побежденных странах. Престиж
государственной службы был очень высок; таково
же было и чувство ответственности, которое она налагала.
(Впоследствии многое в этом отношении изменили
к худшему война во Вьетнаме и Ричард Никсон.) Именно
поэтому я получил разрешение от Генри Люса и моих
коллег по журналу "Форчун" еще на одну отлучку и вернулся
в Вашингтон, чтобы заниматься экономическими
проблемами Германии и Японии, а затем Австрии и Южной
Кореи.
Государственный департамент был поделен приблизительно
на дюжину региональных и отраслевых отделов.

Глава отдела обладал властью и влиянием. Я заведовал

отделом политики экономической безопасности.
Не могу сказать, что в департаменте меня встретили
с распростертыми объятиями. Все еще не изгладились
из памяти отголоски конфликтов, связанные с моим руководством
Бюро по контролю над ценами, причем особенно
сильно они проявились на Капитолийском холме.
Хотя в то время я этого и не знал, мое личное дело
пухло от протестов возмущенных граждан, на товары
которых я отказался поднять цены. После смерти Руз157
вельта в чиновничьем Вашингтоне царила настороженность;
к людям, чьи радикальные взгляды по социальным
вопросам когда-то привлекали правительство, и способствовали
получению места на службе, теперь относились
с подозрением. Меня стали проверять, и неудивительно,
что комиссия по проверке безопасности государственного
департамента 25 января высказала несогласие
с моим назначением. Сочли, что я мог "навлечь острую
критику на департамент... (и) поставил бы под удар определенные
программы и ассигнования". Как было сказано,
"трудно представить, чтобы этот кандидат на должность
обладал качествами, которые могли бы возместить
потенциальный ущерб престижу департамента". Меня
все-таки утвердили, причем я не знал о существовании
этого отзыва до тех пор, пока не получил свое личное
дело в соответствии с Законом о свободе информации. Полагаю,
что ни Уилл Клейтон, ни Джимми Бирнс не обратили
особого внимания на эту характеристику, ибо хорошо
знали меня по предыдущей работе. Когда я приступил
к обязанностям, Бирнс попросил меня, и, думаю,
правильно, избегать визитов на Капитолийский холм.

к * *
Никто из молодого поколения не поверит, какого рода
люди руководили государственным департаментом
перед второй мировой войной. Теперь, после войны, они
пытались восстановить свое былое могущество. Нельзя не
упомянуть один жизненно важный институт современной
демократии, значение и влияние которого недооценивается.
Это - светские жрецы. Если их церковные двойники
служат посредниками между богом и человеком, то светские
жрецы посредничают между человеком и неизвестным.
Светские жрецы держат крепко в руках - и об этом
нельзя не сожалеть - деятельность Федеральной резервной
системы, Пентагона 'и ведение внешней политики.
Общественность и ее представителей особенно легко убедить
в невежестве именно в этих областях. Отсюда и передача
решения таких проблем тем, кто благодаря своим
ананиям, опыту, невежеству или самоуверенности убедил
себя и других, что они все понимают.
Совсем не обязательно, чтобы члены секты жрецов
могли предвидеть конечные результаты любого принятого
решения о какой-нибудь военной интервенции или

158

нбв-шестве, изменения учетных ставок центрального банка
или поддержки некоего диктатора. Но поскольку никто
другой не знает этого, то остается одно: уповать на небо и
утешать себя тем, что кто-то где-то все это уладит. Тщательно
культивируемая самоуверенность конкретных жрецов
в соединении с отсутствием у них самокритичного понимания
собственной ограниченности в значительной степени
способствует созданию общественного доверия к этой
секте.
Как уже отмечалось, светские жрецы всегда считали
внешнюю политику своей сферой, и до второй мировой
войны они составляли маленькую, избранную группку в
государственном департаменте. Государственные секретари
приходили и уходили с определенной регулярностью,
хотя некоторые из них, как, например, Корделл Хэлл,
продержались дольше других. Политические деятели или
представители высшего света Нью-Йорка или Бостона
иногда становились послами. Но основная деятельность
осуществлялась и, можно сказать, была монополизирована
маленькой группой американцев со связями и большими
доходами, причем для этой цели они были отобраны своими
семейными кланами и обучены в Гротоне, Экзетере,
Андовере, Сент-Поле или Принстоне. Их привлекал государственный
департамент потому, что там хорошие манеры
ценились наравне со знаниями; приобрести их было
значительно легче, а также потому, что это было единственное
правительственное учреждение, где мог работать
настоящий джентльмен с голубой кровью. Выпускнику
Гротона не пристало служить в Центральном финансовоконтрольном
управлении или Бюро статистики труда или
министерстве земледелия. Совершенные ранее поездки за
границу и семейные связи означали, что эти люди в отличие
от большинства американцев считались своими в
европейском обществе. Они сами часто слышали, что их
называют "нетипичными" американцами. Большинство,
но не все, обладало кое-какими средствами, либо располагало
деньгами жен. Большинство были WASP *, как
их стали называть позднее, хотя несколько других - католиков,
например Роберт Мэрфи, - сумели попасть в
число жрецов и даже сравняться со своими коллегами по
* То есть белые протестанты англосаксонского происхождения.

159

положению па социальной лестнице и по политическому
конформизму. Все "чувствовали себя принадлежащими к
довольно хорошему клубу", как говаривал в 1927 году его
старый член Хыо Вильсон, добавляя, что это "чувство...

рождало здоровый корпоративный дух".
Всякий поступавший на работу в государственный департамент
после второй мировой войны сталкивался именно
с этим "корпоративным духом". Я был подготовлен к
этому лучше, чем большинство других. Классовое самосознание
клуба Хыо Вильсона не наносило сильного удара
тем, кто познал Гарвард раньше, чем основы демократии.
Там хватало самонадеянности в соединении с не терпящим
возражения чувством морального и социального
превосходства. Последнее особенно культивировалось.
Среди предвоенных выпускников Гарварда ценился не
ум, а высокое положение на социальной лестнице.
С точки зрения жрецов в государственном департаменте,
американская демократия допустила в конгресс и
в аппарат исполнительной власти явных простолюдинов.
Это, однако, было неизбежно, ибо от фермерства, глубок
кой провинции и даже рабочего класса никуда не уйти.
Та престижная структура, которая обеспечивала жрецам
их позиции, оставалась нетронутой. Другим странам приходилось
держать в узде профсоюзы, социалистов, политиков-реформаторов
и другие нарушающие порядок силы.
'Диктаторы неизбежны, хотя в принципе нежелательны,
особенно в Латинской Америке. Однажды после войны я
навестил одного члена этого клуба, который был американским
послом в Гватемале. В ответ на какое-то мое
легкомысленное замечание о демократии он строго напомнил,
что Хорхе Убико, долголетний гватемальский
диктатор, "руководил весьма достойным правительством".
Такие люди, сказал он, всегда будут нужны.
Из всякого правила бывают исключения. Небольшая
группа молодых сотрудников - Чарльз Болен, Джордж
Кепнап и Люелин Томпсон-младший - с увлечением изучали
советский эксперимент, русский язык, культуру и
характер. Были и свои специалисты по Китаю - Джон
Картер Винсент, Джон Стюарт Сервис, Джон Пэтон Дэвис
и О. Эдмунд Клабб. Все они пришли к выводу, что
Чаи Кайши и его тающая, примитивная и нежелающая
сражаться армия не олицетворяют будущее и что к власти
могут прийти коммунисты. В 50-е годы Джон Фостер
Даллес и маккартисты на Капитолийском холме призвали

160

к ответу специалистов по Китаю. Их коллеги из числ*
светских жрецов не без изящества согласились с необко"
Дймостью пожертвовать ими во имя общего блага. Специалисты
по Китаю не были истинными вершителями
американской внешней политики.
Военные "годы не были простыми для дипломатов старой
закалки. Неспешная деятельность в посольстве и долгие
раздумья над полученными телеграммами отнюдь н"
служили подготовке к активным шагам военного времени.
На авансцену выдвинулись организации, непосредственно
отвечающие за ведение дел - армия, флот, администрация
по ленд-лизу, Управление стратегических
служб, - и беззастенчиво отодвинули светских жрецов 
сторону.
Но теперь, в 1946 году - сейчас или никогда, - пришло
время возвращаться. Ф. Д. P., эта Немезида, умер.
, Гарри Трумэн, человек иного воспитания, был более терпим,
чем Рузвельт, к их классовым притязаниям, и на
него большее впечатление производила их величественная
самонадеянность. Он столкнулся с непреклонной оппози-"
цией группы игрецов еврейскому государству, оппозицией,
которая считалась проарабской, но которая не была
от этого менее антисемитской. Война осталась позади,
коммунизм можно снова объявлять врагом. А заодно 
тех непрактичных идеалистов, которые утверждали, чт""
люди обращают свои взоры к социализму из-за эксплуа"
тации и отчаяния.

---

Из-за моих далеко не теплых отношений с возрождающимися
жрецами я был не то что непопулярен среди них,
а просто меня не подпускали к делу. Всеми текущими
вопросами занимались мои подчиненные; вопросы же
формирования политики, которые ставились в телеграммах
из посольств с резолюциями к исполнению, решались
жрецами, зачастую забывшими сообщить мне о принятых
мерах. Мне оставалось все остальное, а остального практически
не было. Отсутствие обязанностей подчеркивалось
необычайно просторным кабинетом, очень большим
столом, несколькими дорогими кожаными креслами и неудобным
кожаным диваном.
Конечно, я слегка преувеличиваю. Политические дела
Дальнего Востока были в руках Джона Картера Винсента.
Хотя он и принадлежал к высокопоставленным чиновtl
Заказ М 123" 161
пикам внешнеполитической службы, он все же не привнавал
мудрость светских жрецов. В последующие годы
его сперва отстранили от китайских дел, где его знания
подсказывали истину, находившуюся в противоречии с
желаемым, а затем Джон Фостер Даллес уволил его. Наши
взгляды с Винсентом в вопросах политики по отношению
к Японии обычно полностью совпадали, а если не
совпадали, то я из уважения к нему не смел высказывать
свои сомнения вслух. Руководство же европейскими делами,
напротив, осуществлялось словно по строгому монастырскому
уставу. Немецкие дела находились непосредственно
в руках Джеймса Риддлбергера, впоследствии
американского посла в Югославии, дружелюбного человека,
с которым можно было потолковать, правда зачастую
безрезультатно. Европейская политика в целом, вокруг
которой вращалось большинство проблем, находилась в
руках некоего Фримэна Мэттьюза, ведущего деятеля старого
клуба, человека с почти недоступным другим мыслительным
аппаратом; впрочем, объективности ради, можно
сказать, что не многие, понявшие ход его мыслей, считали,
что их усилия достойно вознаграждены.
Были и другие сложности. Власть, которую жрецы
стремились монополизировать, была сама по себе незначительной.
Управление оккупированными странами осуществлялось
через различные координационные комитеты
в Вашингтоне, затем через начальников штабов директивы
шли к главным проконсулам Льюшесу Клею в Германии
и Дугласу Макартуру в Японии и Корее. Австрия
была еще одной феодальной вотчиной. Если говорить о
Германии, то из Вашингтона тянулась хитроумная цепочка
управления; что касается Японии, то управления фактически
не было. Корейская война впоследствии показала,
что власть Макартура была почти безграничной, а серьезные
и опасные решения, принимаемые в Вашингтоне,
не стали для нее помехой. Однажды летом мы с Джоном
Винсентом шутя обсуждали, какой должна быть паша
политика в случае разрыва Макартуром отношений с
Соединенными Штатами. Я уверен, что этот генерал не
подозревал о моем существовании как источнике руководящих
указаний и, вполне возможно, что он никогда не
слышал и о Джоне Картере Винсенте.
Расхождения в отношении к проводимой политике также
способствовали моей изоляции. Меня не привлекала
идея конфронтации с Советским Союзом, военной или по162
лйтической. Я считал, что спорные проблемы можно
решить путем переговоров.
Все это члены старой гвардии отвергали. Они обладали
опытом, "знали" Москву не понаслышке и до войны
служили в Варшаве или Бухаресте. Единственное, что Советы
понимают,-это непреклонное "нет". В 1946 году
концепции "холодной войны" еще только предстояло появиться
на свет, но для старых дипломатов она существовала
всегда.

Кроме того, возникла проблема союзников. Прошло
всего несколько месяцев после окончания войны на Западе
и на Востоке. Либеральное левое крыло в Вашингтоне
не покидала идея, согласно которой немцы и японцы
должны сначала расплатиться, а затем быть экономически
обезвреженными. План Моргентау ', предусматривавший
деиндустриализацию Германии хотя и потерял
сторонников, но еще не умер. Все еще считалось, что
следует наложить ограничения на объем промышленного
производства Германии.
Исходя частично из своих впечатлений от Германии
и Японии, я пришел к выводу, что единственно гуманной
политикой в отношении этих стран должно быть возможно
более быстрое восстановление их экономической жизни.
Ограничения производства носили чисто академический
характер; в обозримом будущем экономическая
политика должна была состоять в поощрении производства
всего возможного.
Еще более серьезные сомнения обуревали меня относительно
политики репараций. Опыт репараций после первой
мировой войны показал, что денежные выплаты были
дестабилизирующим фактором в международных экономических
отношениях. Этот момент особенно подчеркивал
Кейнс. Теперь же в порядке компенсации собирались демонтировать
и отправлять за море заводы и оборудование,
что, по моему мнению, было не самым лучшим решением.
Рабочие в городах, предприятия которых подлежали
отправке, впали бы в отчаяние, узнай они о потере
источника существования. И было не ясно, насколько полезными
оказались бы эти отнюдь не новые заводы на
местах, куда их предполагалось доставить.
" Генра Моргеятау (1891-1967) - министр финансов США в
im-1945 IT.
Ч* 163
По вопросам репараций я имел возможность выска-:
вать собственное суждение и оказать определенное влия^
вие. Для разработки репарационной политики как в Гермапии,
так и в Японии, Гарри Трумэн, явно просчитавшись,
назначил нефтяного промышленника из Лос-Анджелеса
Эдвина Поли, который стремился использовать
государственную службу, чтобы поднять свою невысокую
репутацию в нефтяном бизнесе. Мы, можно ' сказать, были
друзьями. Не имея своей собственной точки зрения, Эд
Поли был подвержен взглядам своих подчиненных, а те
стремились провести очень жесткую линию в отношении
репараций из Японии. В проекте доклада Поли выдвигалась
идея массового демонтажа и вывоза японских промышленных
предприятий. Для экономики разрушенных
и опустошенных городов, которые мне пришлось видеть,
это стало бы непосильным бременем.
В то время кое-кто настраивал Эда Поли действовать
в одном направлении, но мне показалось, что .я смогу
убедить его делать по-другому. Пока доклад его приобретал
законченный вид, я довольно регулярно заходил к
нему, иногда вместе со своим помощником по этим вопросам
Эдвином Мартином, который тогда находился в начале
своей прекрасной карьеры на государственной службе.
Каждый раз мы убеждали его исключить еще одну
отрасль промышленности. Японцам понадобится текстиль.
И нефть. И удобрения. Общий результат наших усилий
оказался вполне положительным.

---

Чтобы избежать канцелярского заключения (и увольнения),
в те месяцы существовал только один способ -
нужно было донести свои идеи прямо до Берлина и генерала
Клея '. Льюшес Клей был одним из наиболее образованных,
знающих и, когда это становилось необходимо,
политически находчивых руководителей своего времена.

Офицер саперной службы, отец которого заседал в сенате
от штата Джорджия, Клей вместе со своим соратником
генералом Бреоном Сомервеллом во время войны был
главным организатором военного снабжения и транспор'
Генерал Льюшес Клей возглавлял американскую военную администрацию
в Германии. Был сторонником возрождения германского
милитаризма. Опасаясь общественного мнения, тщательно
скрывал свои взгляды и одно время выступал в пользу декартелизации
концернов,

164

та. Напряженный, издерганный, куривший сигареты одну
за другой, за что жестоко поплатился в последние годы
жизни эмфиземой, Клей не терпел вмешательства со стороны
вашингтонских пришельцев. Но он с ходу не отверг
гал идею, если она казалась ему стоящей.
В том году я побывал в Европе дважды. Я участвовал
в переговорах с англичанами в Лондоне и Жаном Мопне
в Париже, а затем отправился в Германию, чтобы обсудить
с Клеем вопрос о возобновлении добычи угля, без
которого почти ничего не произведешь и не перевезешь.
Решить немецкую угольную проблему, занимавшую меня
больше всего, казалось невероятно просто: нужно было
всего-навсего обеспечить шахтеров Рура и Саара питанием,
необходимым при их тяжелой работе, и тем самым
повысить выработку.
Англичане получали тогда по карточкам минимум
возможного и, следуя политике равного распределения
для всех, выступали против любого решения, которое бы
давало немецким шахтерам больше калорий, чем доставалось
им самим.
В начале сентября вместе со своим давним другом и
коллегой по Гарварду Эдвардом Мейсопом я вновь отправился
в Германию для обсуждения с Клеем предложений
по оживлению немецкой промышленности и сельского хозяйства
и передаче немцам существенных прав в области
управления. Эта поездка предшествовала приезду в Германию
государственного секретаря Бирнса.
6 сентября в Штутгартском оперном театре после того,
как американский военный оркестр сыграл отобранную
каким-то идиотом "Штормовую погоду", Бирнс вновь недвусмысленно
предостерег против возрождения немецкого
милитаризма. Он сказал, что было бы "не в интересах
пемецкого парода, не в интересах мира во всем мире, если
бы Германия стала пешкой или партнером в военной
борьбе за власть между Востоком и Западом". Ограничения,
наложенные на немецкую промышленность, должны
оставаться в силе, производство разрешалось в объемах,
достаточных для поддержания жизненного уровня по
европейским меркам и необходимого экспорта. Поскольку
производство тогда было значительно ниже этого уровня,
провозглашение подобных ограничений было пустой риторикой.

165

Берлин летом 1946 года выглядел лучше, чем годом
раньше. Частично это объяснялось тем, что в людях не
чувствовалось уже безысходного отчаяния. Центр жизни
переместился на обсаженные деревьями улицы и большие
виллы Залендорфа и к озеру Хавел. Здесь дома богачей
почти не пострадали от бомбежек. Как бы в порядке компенсации
эти дома после войны стали объектом внимания
американских офицеров и гражданских лиц, ищущих
если не роскошное, то удобное жилье.
Исключительное умение американцев устраиваться
подтвердилось лучше всего тем, что обитатели убогих
квартирок в Александрии и Арлингтоне обосновались в
особняках около Хавела, и тем, как быстро главной темой
их разговоров стало искусство поваров и служанок. По
правде говоря, это выглядело отвратительно. Мой знакомый
со времен деятельности на поприще сельского хозяйства,
а после войны - высокопоставленный чиновник
внешнеполитического ведомства в аппарате 'Роберта Мэрфи,
приехав в Берлин со своей женой, почти все время
тратил на устройство быта и поиски слуг. Во время обеда
он не мог говорить ни о чем другом. В наш сентябрьский
приезд мы с Эдвардом Мэйсоном поселились на Хиршпрунгштрассе
в доме бывшего фашистского министра
образования Бернгарда Раста. В этом громадном доме
наряду с другими признаками мещанской вульгарности
были кровати с пуховыми перинами, золоченые краны и
полуутопленные ванны из искусственного малахита. Однажды
я отправился в британскую оккупационную зону
за Барбарой Уорд, впоследствии баронессой Джексон, а
тогда сотрудницей "Экономиста", талантливым и разносторонним
литератором, женщиной редкой и утонченной
красоты, обладавшей даром давать яркие и уничтожающие
характеристики. По дороге она резко осуждала офицеров
британских оккупационных сил в Гамбурге и Берлине,
живущих в роскоши. Затем она увидела наш дом.

Поразительная легкость, с какой можно было приобрести
прислугу и одновременно любовницу, являлась резулвтатом
доступности американцев к продуктам питания.
Работа по дому либо любовная связь приносили добавочный
паек не только нанятому лицу, но и его семье. Тем самым
нищета подняла на более высокий уровень подчиненные
ценности минувших времен. В 1947 году, после

166

того как этот гедонизм нашел отражение в журнале "Сатердей
ивнинг пост", нанимать домашнюю прислугу
"сверх одной служанки для уборки дома и одной для ухода
за большими лужайками" можно было только с личного
разрешения генерала Клея. С грустью он писал своему
начальнику в Вашингтоне Дуайту Эйзенхауэру, что на
надеется "когда-либо избавиться от служащих, которые
злоупотребляют предоставленными им привилегиями и
тем самым вызывают враждебные наскоки газет".

---

Еще более гнетущее воспоминание от Берлина в
1946 году у меня осталось из-за разговоров об угрозе со
стороны Советского Союза. Сам Клей и некоторые сотрудники
его аппарата, такие, как, например, чрезвычайно
осведомленный Уильям Дрейпер-младший ', отзывались
с презрением об этих страхах. Клей отвергал как
чистую фантазию разговоры о том, будто Россия, возрождающаяся
после невиданных разрушений второй мировой
войны, была в состоянии в материальном и даже психологическом
отношении начать новую войну. Противоположной
точки зрения Придерживались якобы более проницательные
старые жрецы, включая Роберта Мэрфи.
Эту точку зрения разделяли офицеры, которые участвовали
в войне и для которых возвращение к гражданской
жизни означало невыразимую скуку. Находила она отклик
и среди деятелей бизнеса, считавших, что, хотя система
свободного предпринимательства во всех отношениях
превосходит коммунистический строй, тем не менее
лишь постоянная бдительность спасет ее от непреодолимого
коммунистического коварства. Выразить иное мнение
в то время означало, как правило, оказаться в меньшинстве.
Еще позже одним этим дело не ограничивалось.
Постоянное высказывание точки зрения меньшинства
вело к потере влияния.
Осенью 1946 года я не считал, что теряю влияние. Поэтому
мне следовало остаться работать в государственном
департаменте и продолжать борьбу. Вместо этого я подал
в отставку и вернулся ажурная "Форчун".
- * Генерал Уильям Дрейпер-младший воэглавляя экономическое
управление в яиврикавской воеавой "диннистрации в Германии.
"ТАЙМ" - "ФОРЧУН" - "ЛАИФ" - ЛЮС
Теперь я вынужден вернуться назад, ибо хронологическая
последовательность не должна довлеть над удобством
изложения. Как я уже говорил, в 1943 году, когда
мое пребывание в Бюро но контролю над ценами подошло
к концу, а другие предложения работы растворились
в вакууме, обычно наступавшем после пребывания у власти,
я вспомнил о разговоре с Ральфом Пейном, тогдашним
ответственным секретарем журнала "Форчуп". Несколькими
месяцами раньше я обедал с членами его
редакционной коллегии и рассказывал о своих проблемах
и достижениях в должности контролера над ценами.
Тогда Пейн предложил мне по окончании службы в Вашингтоне
войти в редакцию журнала. Я отправился поездом
в Нью-Йорк, зашел к Пейну и сказал, что принимаю
его предложение, о котором, возможно, он уже забыл.
В "Форчуне" я работал с осени 1943 года и весь 1944,
ушел оттуда в 1945 в Группу по оценке американских
стратегических бомбардировок и отсутствовал часть 1946
года, бездарно проведя несколько месяцев в государственном
департаменте.

В Нью-Йорке мы жили в квартире, принадлежавшей
Колумбийскому университету на Риверсайд-драйв, чуть
выше 116-й улицы. Широкие окна наших комнат выходили
в парк и на реку Гудзон. Тогда это было спокойное
и даже приятное место. Улицы были чистыми, ходить
можно было, ничего не боясь, и наши дети Алан и Дуглас
после полудня загорали в парке и дышали свежим воздухом.
Пониже на реке составлялись морские конвои; каждый
день прибавлялось по нескольку кораблей, а затем,
неделю спустя, в утренние часы все они исчезали.
Жена преподавала немецкий язык в университете и
на вечеринках со мной обходились вежливо, как с мужем
рреподавателя. В квартире прямо над нами жила семья
Корлисса Ламонта. К Корлиссу, социалисту, защитнику
гражданских прав, философу, сыну Томаса Ламонта из
"Дж. П. Морган энд компани", ФБР проявляло громадный
интерес. Из-за нашего близкого, хотя и случайного,
KQ
соседства под наблюдением оказался и я. Когда я смог
ознакомиться со своим личным делом, оказалось, что туда
вошли тщательно собранные доносы. Их авторы постоянно
выражали сомнение: разве хоть один добропорядочный
американец может жить с таким соседом?
До работы в "Форчуне" я никогда не писал ради заработка;
мой общий гонорар за упражнения в литературе
не достигал и тысячи долларов. В то время "Форчуп"
считался одним из лучших журналов па английском языке.
Он горделиво сторонился намеренно вульгарного
стиля, к которому прибегало издание журнала "Тайм";
в редакцию "Форчун" входили многие лучшие журналисты
и литераторы того времени. Не имея подготовки,
очутиться в такой компании было делом довольно рискованным.
А точнее говоря, нужно обладать безумной самоуверенностью,
чтобы начать с таких высот. Впоследствии
я вспоминал о собственной смелости с изумлением.
Для начала я предложил написать серию статей о послевоенной
американской экономике и ее перспективах.
В первой из них, и первой в своем роде, давалась оценка
валового национального продукта и его составных частей.
В ней предполагалось рассмотреть меры по предотвращению
спада, считавшегося нормальным после опыта
1930-х годов. Статистические данные я проработал вместе
с друзьями из министерства торговли. Предлагаемые
меры представляли собой осторожное применение кейнсианских
предписаний, неукоснительное выполнение которых
обеспечило бы расходование или инвестирование
всего, что может быть накоплено при высоком уровне
доходов, производства "и занятости. Эти меры предусматривали
дефицит федерального бюджета, о чем, однако,
писать можно было, соблюдая осторожность. Большие
таблицы помогали выделить главную мысль.
В итоге статья стала радостным событием. Пейн с
рукописью в руках спустился в мой неуютный кабинет
и сообщил, что это лучшая статья года. Я представил, как
новогодний номер журнала за январь 1944 года будут
рвать из рук и как это обеспечит мне замечательное будущее
в качестве сотрудника "Форчун". Успокоившись, я
осознал, что моя статья могла и не пройти.
Впоследствии я без особого труда убеждал редакторов
принять мою прозу. Если один из них возражал - обычно
из-за совершенно невероятного или политически неубедительного
тезиса, - то другой всегда выступал за.

169

Как-то в 1963 году я отдыхал на Майорке '. Однажды
после посещения Роберта Грейвса в Дейя я заехал в
увитое виноградником придорожное кафе в маленьком
городке на склоне горы. Некто из пишущей братии, бородатый,
с печальными глазами, подошел ко мне и спросил:
- Вы Гэлбрейт?

Я кивнул в знак согласия и пригласил его выпить чашечку
кофе.
Он принял приглашение, и мы разговорились.
- Знаете, - сказал он, - вы не представляете себе,
что такое быть писателем. Вашу-то писанину хорошо покупают.

---

В 1943 году публикации "Форчун", который существовал
немного больше десяти лет, состояли почти целиком
из материалов сотрудников журнала: каждую статью
писала группа исследователей и журналистов. Редко авторы
подписывали ее своими именами. Об этом никто и
не сожалел, ибо то, что печаталось во всех изданиях компании
"Тайм, инкорпорейтед", зачастую не соответствовало
личным взглядам. Поэтому далеко не всегда хотелось
видеть свою подпись под конечным продуктом.
Противоречие между убеждениями и тем, что написано,
отредактировано и опубликовано, служило большим
психологическим испытанием для работающих в изданиях
"Тайм, инкорпорейтед"; преодолевалось оно одним из трех
сдособов. Некоторые приспосабливали свое перо, но не
свои убеждения ц тому, что появлялось в журнале. Поступая
таким образом, они не скрывали этого ни от себя,
вд от своих коллег. Их примиряло с жизнью хорошее жайованье
и в целом они испытывали удовлетворение от своей
работы. Другие пытались поверить в то что вынуждены
были писать. Их существование было более сложным, и,
чтобы помочь им приспособиться, регулярно требовались
алкоголь а психиатрия. Третьи - они составляли меньшинство
- верили в то, что писали, я отлично приспосабливались.
Многие из них занимали руководящие должности.
Другие были более низкого ранга, во старались изо
всех сил. Зачастую от их писанины веяло скукой, и коллеги
смотрели на них с сочувствием.
' Майорка - острее в Средаземном моро в группе Балеарских
островов.

170

Разрыв между убеждениями и их изложением на бумаге
был в "Форчун" меньшим, чем в "Лайф" и "Таим".
В еженедельнике, то есть в "Тайм", авторам приходилось
рассказывать о хитрых происках Ф. Д. Р. в области эк(ь
номики и политики и еще более вредоносных намерениях
сторонников Нового курса, а также о подобных же намерениях
русских, насколько их можно было распознать.
И постоянно нужно было подтверждать духовное совершенство,
моральное превосходство и военное мастерство
Чан Кайши. Щепетильные авторы страдали при этом и
от того, что все это славословие надлежало выражать
слогом, которым в то время пользовался "Тайм". При
этом, как писал тогда Уолкотт Гиббс в журнале "Нью"
Йоркер", "слагались предложения задом наперед, пока не
закружится голова", и, "чем кончалось длинное предложение,
знал лишь бог".
В иллюстрированном "Лайф" преобладали фотографии,
что не вызывало аналогичных конфликтов ни с точки
зрения политических убеждений, ни с точки зрения
правил построения предложений, а в "Форчун" мы писали
хорошим английским языком. Генри Люс с неудовольствием
обнаружил, что, за редкими исключениями, те, кто
писал хорошо по экономическим вопросам, были либо
либералами, либо социалистами. Но с этим ему пришлось
мириться. Пусть уж лучше будут авторы с сомнительными
идеями, но пишущие интересно и складно по-английски,
чем люди правильных взглядов, статьи которых вообще
нельзя читать. Когда же Генри попадалось солидное
подтверждение его консервативных взглядов по вопросам
экономики, пусть даже в хорошем изложении, это его
мало волновало. Ибо все это он уже много раз слышал
раньше.

Если политические взгляды пишущих в "Форчун"
иногда приводили в замешательство мир бизнеса, то гораздо
чаще его представителей смущал наш внешний вид.
Как правило, в штаб-квартиру той или иной корпорации
для ознакомления с темой посылался сотрудник, не отличавшийся
литературными способностями, но зато безупречно
одетый. Позже к работе подключались журналист
и исследователь, одетые обычно. Однажды мы прослышали,
что "Чикаго трибюн" может разрешить Нам написать
статью о коммерческой стороне своей деятельности, о которой
известно было немного, так что, по всеобщему мнению,
мог бы получиться интересный материал. К тому

171

же публикация стала бы своего рода событием, ибо Люс
и полковник Маккормик слыли далеко не друзьями. Повидать
полковника и завершить сделку мы снарядили сотрудника
редакции, тугодума, но с располагающей внешностью.
Для визита он надел элегантный полосатый костюм.
Когда наш посланец прибыл в башню "Трибюн",
секретарша Маккормика сообщила, что полковник "лично
нс принимает никого, кто приходит впервые". Наш сотрудник
не мог сообразить, что бы это значило, но затем ему
объяснили. Сначала полковник изучает фотографию, а затеи
принимает решение, принимать или не принимать
визитера. Появился фотограф "Трибюн" с камерой "Графлскс",
сделал несколько снимков, а спустя какое-то время
появился курьер с пакетом, в котором лежали отпечатки.
Секретарша отнесла их полковнику Маккормику, через
некоторое время она вышла и сообщила, что полковник
его но примет.

---

Нашей свободе в "Форчун" способствовало в какой-то
степени его местоположение. "Тайм", "Лайф" и все службы
корпорации в те дни находились в первом здании
"Тайм - Лайф" рядом с Пятой авеню в Рокфеллер-сентр.
Через несколько месяцев после моего поступления на
работу в "Форчуп" редакция журнала расположилась на
диух этажах небоскреба "Эмпайр стейт билдинг". "Эмпайр
стейт" в те времена был не ^ак плотно заселен, как сейчас,
и Бэрк обнаружил, к своему удовольствию, что одному
подсобному рабочему поручили ходить по пустым
этажам с единственной целью - спускать воду в туалетах
и тем самым не давать москитам размножаться в застойной
воде.
Считалось, что "Форчун", номер которого стоил тогда
полновесный доллар, держат в кабинетах для престижа
и йе читают. Правда, вопросы читателей всегда показывали
обратное, но многие действительно его не читали.
Я редко встречал человека, читавшего что-то написанное
мною. Писем с откликами приходило мало; писали лишь
те, кого непосредственно затрагивали наши хвалебные
рли ругательные статьи. Я быстро сообразил, что можно
потратить всю жизнь, сочиняя удобоваримые статьи для
микроскопической аудитории, и это соображение впоследствии
сыграло немаловажную роль в моем решении уйти
из журнала. Пишущие люди постепенно создают себе ре172
путацию и накапливают сопутствующий своей писанине
капитал, но в "Форчун" и "Тайм" этого не происходило.
Даже если под статьей стояла авторская подпись, влияние
корпорации было настолько велико, что читавшие
связывали ее не с Ходжинсом, Хобсоном или Гэлбрейтом, .
а с "Форчун". Мне это тоже стало казаться неинтересным.
* " *
На нашу свободу писать или отсутствие ее наибольшее
влияние оказывал Генри Робинсон Люс. В 1943 году
ему было сорок пять лет, это был довольно стройный,
среднего роста человек с густыми бровями, резкими чертами
лица и беспокойным, изучающим, немного нервическим
взглядом. Люс обладал редкостным талантом строить
вводные предложения. Когда он выступал на заседаниях,
мы часто держали пари, сумеет ли он выбраться из данного
предложения и вернуться к первоначальному существительному
и глаголу. Иногда это ему удавалось.

Речь и вдохновенные мысли Генри были настолько
сложны, что он почти не замечал, как ест, пьет или курит.
Со старшими редакторами и журналистами он встречался
за ленчем в столовой на верхнем этаже здания
Ар-си-эй, в Рокфеллер-сентр. За столом всегда присутствовали
один или два высокооплачиваемых самоуверенных
подхалима, которые без особого успеха .пытались предугадать
его мысли и обратить его внимание на еду. Он их
не замечал или делал вид, что не замечал. (Коллеги по
работе смотрели на этих деятелей с опаской и презрением;
один из наиболее близких к Люсу был известен как "современный
Иисус". Никто из них долго не удерживался.)
С минуту Генри рассеянно смотрел в меню и наконец
беспомощно указывал на блюдо, стоявшее первым в списке.
Во время еды он слушал других только в том случае,
если надеялся узнать что-то новое. Тогда его внимание
обострялось, даже если точка зрения говорящего совершенно
не совпадала с его собственной. Люс был и консерватором,
и республиканцем, и представителем истэблишмента,
и романтическим шовинистом. Но все это
отходило на второй план перед его любознательностью.
Последнее качество, если им разумно пользовались,
давало дополнительные возможности для свободы действий.
Например, можно было зайти к Генри в кабинет,
чтобы отстоять написанный или прошедший редактуру

173

материал. Для него политические или иные возражения
были всегда второстепенными по сравнению с интересом
к новизне темы. И мы научились пользоваться этим. Он
возражал, выражал сомнения, но затем, махнув рукой,
говорил, что можно печатать.
Полной свободой слова назвать это было нельзя.
В любой большой организации существуют разные ограничения.
И то, что иногда это принимает форму самоограничения
или самоцензуры, не делает такие ограничения
менее строгими. Самоцензура в "Форчун", как я
обнаружил, требовала постоянной прикидки того, приведет
ли данное утверждение, иногда предложение или
абзац, к неизбежному спору с Люсом или с одним из его
осторожных и рьяных заместителей. Зачастую я приходил
к выводу, что на сей раз не стоит связываться. Либо,
если совесть того требовала, упрятывал благожелательное
упоминание о Рузвельте или о Конгрессе производственных
профсоюзов в аккуратную словесную обертку,
чтобы оно незаметно проскочило. При этом я упускал из
виду, что почти определенно это проскочит также мимо
внимания читателей.
И тем не менее самоцензура в "Тайм, инк." не представляла
чего-то нового для того, кто уже побывал на государственной
службе. В предшествующие годы я овладел
ей в Бюро по контролю над ценами и усовершенствовался
в государственном департаменте; позже, уже будучи
послом, я достиг невероятных высот в этом искусстве.
Мозг инстинктивно взвешивает самые различные последствия
каждого слова, фразы, утверждения или любой информации,
которой раньше не придавалось значения. Каких
государственных деятелей, политиков, обозревателей,
какие деловые круги, газеты это может затронуть? Нанесет
ли общественный или личный вред? Различные
ответы проносятся в голове столь быстро, что информация
возникает и подавляется, словно на пресс-конференции,
без видимых колебаний. После долгих лет пребывания
на государственной службе самоцензура применяется
не только автоматически, но и становится частью самого
человека. Лишь в исключительных случаях можно найти
отдушину, сочиняя автобиографию или мемуары. И
то, что в них сходит за искренность, на самом деле
означает всего лишь некоторое ослабление вожжей; и
большего быть не может, ибо человек редко осознает свои
оковы.

174

Даже короткое пребывание на государственной службе
сказывается на человеке. Покинув Вашингтон, мне постоянно
приходилось убеждать себя в том, что больше не
надо заботиться об аффекте, производимом своими словами.
Когда я был послом в Индии во времена Кеннеди,
то славился непринужденностью высказываний. Индийские
и американские журналисты выражали восхищение,
коллеги по государственному департаменту - удивление,
а иногда озабоченность. Дипломат, а выражает свои мысли.
Выглядит симпатично, но обманчиво и как-то неестественно.
Генри Люс был чрезвычайно информированным в
компетентным бизнесменом. Его окружали люди, которые
со знанием дела говорили о тираже и о том, как его поднять;
о рекламе, рекламных агентствах, их уловках и
предпочтениях; о новых журналах и их перспективах;
о соперниках и их шансах. Почти всегда Люс знал больше,
чем они, и не был склонен подменять мысль одтимистическими
словесами и профессиональными банальностями.
Люс был также первоклассным редактором.
В 1944 году, когда талантов не хватало, мне поручили
отвечать за то, что называлось сердцевиной журнала, то
есть за главные статьи номера - в основном довольно
вялые экскурсы в жизнь той или другой крупной корпорации.
К тому времени я уже научился отжимать воду из
текста. Но можно было только удивляться, сколько еще
после этого Генри мог убрать своим мягким карандашом
и как мало существенного при этом в итоге терялось.
Однажды ему в руки случайно попала многословная
черновая заготовка о швейной промышленности Западного
побережья, а через несколько часов мой сильно сокращенный
вариант. Он с одобрением отметил, что я овладел
искусством необходимых сокращений. Это была
оценка мастера. Поработав у Генри Люса, я не могу при
правке рукописи отделаться от ощущения, что он заглядывает
мне через плечо, что его карандаш вот-вот пройдется
по моим абзацам и что он скажет: "Это можно сократить".
Генри Люс не сомневался в эффективности своих редакционных
уроков. В 1960 году на завтраке в журнал*
"Тайм" он заметил Джону Кеннеди в ответ на выражея"
ные им похвалы в мой адрес: "Я научил Кеннета Гв"

175

бреита писать. И должен сказать, что определенно сожалею
об этом".
И наконец любознательность Люса способствовала
превращению в хорошего редактора. Помогла потому, что
такая любознательность была неограниченной. Зачастую
вы не осознавали свой интерес к предмету, пока Люс не
начинал вас расспрашивать. Однажды вечером я шел с
ним от Рокфеллер-сентер к Уолдорф-тауэрс, где он жил,
когда бывал в Нью-Йорке. По пути в окне второго этажа
""п увидал рекламную вывеску частного детективного
агентства. Он спросил, на кого в основном работают частные
детективы, как они действуют, регистрируются ли,
сколько получают. Я ничего этого пе знал, но, когда мы
подошли к Уолдорф-тауэрс, мне уже хотелось знать.
Осенью 1961 года Генри Люс приехал в Индию для
участия в большом собрании христианской общины. Когда
заседания окончились, я пригласил его съездить в Раджастап,
но в Джайпуре я заболел, и меня отправили нааад
самолетом в Дели. Он вернулся с моей женой на посольской
машине. Его интересовали буквально все сферы
жизни Индии: социальная, культурная, семейная, интимйая,
сельскохозяйственная. Они без конца отклонялись
от маршрута, чтобы осмотреть попадавшиеся на глаза деревни,
храмы и колодцы. Китти вернулась в Дели обессиленная.

Генри же продолжал задавать вопросы. Мне
следовало ее предупредить. В периферийных бюро и отделениях
его издательской империи предусмотрительные и
честолюбивые сотрудники нередко готовились к приезду
Люса, добросовестно читая обо всем, что может попасться
на предполагаемом пути его следования.
Большую часть времени моего пребывания в "Форчун"
я работал в кабинете по соседству с комнатой Эрика Ходжинса,
и у нас двоих была одна вызывающе безразличная
секретарша. Только то, что Ходжинс провел большую
часть своей жизни в атмосфере анонимности, царящей в
"Тайм, инк.", объясняет, почему его мало кто помнит,
хотя, подобно Синклеру Льюису *, ея был знатоком нравов
американских предпринимателей.
 Синклер Льюис (1885-1951) - американский писатель, лауреат
Нобелевской премии 1930 года.
17Р
Крупный, в одежде, которая редко менялась, рябоватый
и ухмыляющийся, он изнемогал от постоянного избытка
информации. Все материалы Ходжинса вдвое
превышали необходимую для публикации норму. При редактировании
его оригиналов, поступавших из машинописного
бюро, выпадал не только ценный материал (в
отличие от обычного словесного шлака), но и терялись
быстрые смены ритма и периодические обращения к забавным
пошлостям, специально предназначавшимся, чтобы
читатель очнулся от спячки.
В своих материалах Эрик как бы внимательно наблюдал,
иногда и уничтожал, но не становился банальным,
что бывает с пишущими по экономическим проблемам.
Он не стремился быть конструктивным: с него достаточно
указать на абсурдность или ошибку, но пусть от него не
требуют рецептов по ее исправлению. Кроме того, в отличие
от большинства журналистов и редакторов Ходжипс
знал, что любят читать бизнесмены. Совсем не о блестящих
достижениях других воротил бизнеса, а об их просчетах,
моральных прегрешениях, ошибках и, при случае,
об их крушениях. Все это более разнообразно и более
интересно, чем рассказы об успехах, к тому же они дают
читателю-бизнесмену чувство удовлетворения от собственного
превосходства.
Ходжинс прекрасно понимал, что в корпорации "Тайм,
инк." действительность фантастически искажалась, и под
его влиянием я стал частично разделять это мнение.
У меня в памяти остался один случай.
В годы войны и позже во время администрации Эйзенхауэра
главным представителем "Тайм, инк." в Вашингтоне
был Чарльз Джексон (Ч. Д.). Крупный, шумный человек,
Ч. Д. источал непоколебимую уверенность в своих
способностях, которую, очевидно, считал обоснованной.
После войны Генри Люс поставил его во главе одного из
немногих своих потерпевших крах предприятий - "ТаймЛайф
интернэшнл". По мнению Люса, мир вступил тогда
в Pax Americana. Генри импонировала идея, что важным
проявлением этой эпохи станет распространение
новостей по всему свету через журналы "Тайм" и "Лайф"
на английском и других языках. Подхалимы Люса, естественно,
были в восторге. В то время когда валюту лишь
отдельных стран можно было свободно обратить в доллары,
а желающих рекламировать товары, которых всюду
не хватало, было немало, первым же результатом стали
12 Зака" М 1238 177
финансовые убытки, лоясвдшиеся тяжелым бременем
дансе на доходы "Тайм, инк.". Люсу не нравились убытки,
и Джексон был полон стремления покончить с ними.
Но они тем не менее не уменьшались. Однажды Эрик
влетел в мой кабинет, захлебываясь от смеха по поводу
одного из объяснений Ч. Д.; это был поистине прекрасный
образчик трижды вывернутой наизнанку условной
прозы свободного предпринимательства, превратившей
громадные убытки в значительное достижение. В циркулярном
письме членам руководящей группы в "Тайм" -
привилегированного сообщества старых работников, участвовавших
в распределении прибылей, - Ч. Д. сообщал,
что ' если бы деловая активность во второй половине года
была такой же благоприятной, как и в первой, то "ТаймЛайф
интернэшнл" подошла бы вплотную к сбалансированию
доходов и убытков.

* * "
Мысль остаться работать навсегда в редакции "Форчун"
была соблазнительной. Жалованье хорошее, пожалуй
самое высокое для любой подобной группы
журналистов в Нью-Йорке. Компания подходящая и в
целом свободная от ожесточенного соперничества, свойственного
многим аналогичным предприятиям. Как я уже
писал, политические убеждения можно было приспособить,
однако со временем это приспособление могло войти
в опасную привычку. Так или иначе я продолжал верить,
что мое место в университете, где я буду преподавать
по необходимости и писать по своему усмотрению.
Пример Ходжинса, великолепного, но почти неизвестного
журналиста, не давал мне покоя. К тому же я стал чувствовать,
что стоит мне заняться какой-нибудь темой -
например, важной серией статей о серьезных недостатках
в жилищном послевоенном строительстве,- как я перестаю
познавать новое и думать, а должен заботиться
лишь о сдаче материала в типографию. И наконец, было
совершенно очевидно, что "Тайм, инк." действительно
платит своим служащим хорошо, но безжалостно выбрасывает
их на помойку в возрасте пятидесяти лет. Традиционно
считалось, что все Гэлбрейты живут довольно
долго. Конечно, эту традицию можно было легко нарушить,
если бы я приспособился к короткому периоду
профессиональной полезности обычным в "Тайм, инк."
способом - заядлым курением, выпивкой и нервным отно178
тлением к любым будничным запросам. Все это снижало
вероятность продолжительной жизни до потребностей корпорации.
Но я любил жизнь.
Однажды летом 1948 года Джон Блэк пригласил меня
к себе и стал уговаривать вернуться в Гарвард. Он получил
значительную сумму от министерства сельского хозяйства
на изучение возможностей сбыта сельскохозяйственной
продукции, в основном в Новой Англии. В том
году конгресс обуяла идея, что, более эффективно изучая
рынок, можно сделать фермеров преуспевающими
без дорогостоящих субсидий. Мне предложили пост преподавателя
- гражданина второго сорта, но с профессорской
ставкой. Мы с Китти съездили в Кембридж и п""
няли, что только там чувствуем себя как дома. Осенью
1948 года после девятилетнего отсутствия я вновь окунулся
в университетскую жизнь.
12*
СНОВА В ГАРВАРДЕ
На лето 1947 года, пока я еще работал в "Форчун", мы
сняли дом наших друзей Джейни и Чарльза Сипманн в
Бруклине, неподалеку от Брэттлборо в юго-восточной
части штата Вермонт. Там я погрузился в работу по подготовке
статьи о состоянии организации промышленности
- имелись в виду крупные корпорации - для тома,
который собиралась опубликовать Американская экономическая
ассоциация. Городок Бруклин расположен в
долипе между покрытыми лесами холмами (называемыми
горами), оканчивающимися у Ньюфейна. С точки зрения
архитектуры это - самое совершенное поселение во всей
нашей стране. Мы с Китти полюбили эти спокойные очаровательные
сельские края и решили здесь осесть. В следующей
трети века юго-восточный Вермонт стал центром
нашей жизни ц жизни наших детей.
В этом краю есть плодородные долины с привольно
текущими речушками, кое-где сохранились фермы. Над
пологими холмами лежит высокое, неровное плоскогорье
с вкраплениями скал и множеством валунов. Когда-то эта
земля также обрабатывалась, что оказалось ошибкой. Теперь
она снова покрыта лесами. Вдалеке на западе маячат
зеленые горы.

Начиная с 1765 года, после окончания войны с индейцами,
жители уже плотно заселенного Коннектикута, а
затем Массачусетса и Род-Айленда устремились в эту
сельскую местность - в холмы, а затем и в покрытые лесами
долины. Движение это не родило никакого героического
мифа: "...Религиозные и политические соображения
определенно носили второстепенный характер. Все тот же
старый земельный голод влек мужчин, женщин и детей
в девственный Вермонт..." * Голод этот был тогда острый.
В течение тысячелетий земля, любая земля, служила сим'
* S tillwel I Lewis D. Migration from Vermont (Montpelier:
Vermont Historical Society, 1948), p. 77,

180

волом экономической независимости, источником власти и
престижа. Вновь прибывшие вырубали лес, убирали камни
с полей и укладывали их в аккуратные изгороди, которые
а ныне пересекают леса. Подавляя свои тенденции к
новаторству, которые ничего бы но дали, и вместо этого
взяв за образец красивые сооружения из книг по архитекТУР6,
они выстроили дома прекрасных пропорций. Однако
очень скоро те, кто поселился iia высокогорье, поняли, какую
ошибку совершили их родители или они сами.
Земля была негостеприимной. И  климат, каким бы
удовлетворительным он ни казался впоследствии для отдыхающих
летом и катающихся на лыжах зимой, оказался
неприветливым и капризным, В 1811 году значительную
часть построек смыло дождями и половодьем, а в
1816 году снег и лед лежали еще в начале июня. Тем временем
распространился слух, что в северной части штата
Нью-Йорк, в Огайо и дальше можно получить хороший
участок чернозема, свободный от камней. А в 1825 году в
окончанием строительства капала к озеру Эри был открыт
путь для доставки фермерской продукции с этой конкурентоспособной
и богатой земли на восточное побережье.
Так что те, кто приехал ранее в Вермонт, а чаще всего их
дети, стали сниматься с места. Сельское хозяйство на высокогорье
пришло в упадок. Поле за полем, ферма за фермой
уступали место лесу в этой каменистой местности.
Дома разрушались или сгорали, за исключением тех, где
оставались жить семьи, более упорные или более неповоротливые,
чем остальные.
Осенью 1947 года в Таупсенде, на границе Ньюфейна,
мы купили дом у одной такой семьи. В основе его был
старый коттедж. Его комнаты окружали массивную центральную
трубу с одним большим камином для гостиной
и для кухни и с меньшими для спален. Широкие сосновые
доски пола были отполированы временем до мягкого
шелковистого блеска. Впоследствии дом изящно удлинили,
и в итоге он опоясывал с двух сторон тенистую приятно
несимметричную лужайку. К дому мы прикупили 235 акров
лугов и леса. с ручьями, маленькими озерцами и многочисленными
лосями и бобрами. В природе не все подвержено
цивилизации; нынче в Вермонте лосям, бобрам,
дикобразам, енотам и дикой птице гораздо привольнее,
чем сто лет назад, несмотря на большее число людей.
От дома к почтовому ящику через густой лес на полмили
бежит дорожка, бывшая когда-то общественной тро"

181

цой, и выходит на проезжую дорогу. По дороге недалеко
от въезда к нашему дому находится кладбище. Когда-то
вдесь хоронили жителей соседних ферм. Из могилы один
из умерших шлет полезное напоминание:
Тело мое у земли внутри,
Друзья и соседи рядом спят,
Читатель, остановись, посмотри
На дерн, что скоро укроет тебя.

За дом и участок, самые отдаленные уголки которого
мы даже не осмотрели, мы заплатили 6750 долларов.
* * "
Лето 1948 года мы провели в Вермонте, а в сентябре
я отправился в Кембридж, чтобы начать преподавание
в Гарварде. Ехал я туда не без волнений. После девяти
напряженных и даже бурных лет надо было приспосабливаться
к сравнительно спокойной преподавательской
жизни. Но меня не устраивала двойственность моего университетского
звания. В американских университетах
преподаватель, как я уже отмечал, считается человеком
не совсем первого сорта. Как я ни убеждал себя, что все
это никому не нужное тщеславие, все равно было неприятно.
Гарвард изменился меньше, чем можно было предположить.
Во главе отделения экономики стоял по-прежнему
Гарольд Хитчингс Бэрбенк. Студенты последнего
курса по-прежнему, хотя и не так рьяно, рвались на семинар
по налоговой политике Алвина Хансена, который теперь
вел его вместе с близким по духу, хотя и более консервативным
коллегой Джоном Уильямсом. Я получил
кабинет в Литтауер-сентер, который оставил в 1939 году
и который я до сих пор занимаю. Вскоре моя гордость
ученого была удовлетворена.
Говард Боуен, впоследствии президент Гриннел-колледжа
в Айове, а затем и Университета штата Айова, был
тогда деканом колледжа торговли и бизнеса Университета
штата Иллинойс. Он пригласил меня на должность руководителя
отделения экономики. Мы с Китти отправились
в Урбана-Шампейн на разведку, а когда о сделанном мне
предложении стало известно в Кембридже, отделение в
Гарварде собралось и проголосовало за предоставление
мне полного профессорского звания.

182

* * ^
Чтобы описать события, последовавшие вслед за избранием
меня в полные профессора, я должен прибегнуть
к метафоре. В один из зимних дней в середине 70-х годов
я с женой отправился в Лувенский университет в Бельгии
для получения почетной степени. По окончании церемонии
наши гостеприимные хозяева отвезли нас в находящийся
неподалеку брюссельский аэропорт. Мы стояли
в одной из двух очередей к билетной стойке, а напротив
нас в соседней очереди был мужчина в фетровой -шляпе,
в пальто с меховым воротником - типичный солидный
буржуа. Он оказался ценителем если не высокой прозы,
то просто печатного слова. Он взглянул на меня и довольно
громко спросил:
- Вы профессор Гэлбрейт?
Я поклонился.
- Вам принадлежат самые выразительные слова на
английском языке.
Я поклонился еще ниже, почти с благодарностью, и
спросил, что же это за слова.
- Они в вашем "Дневнике посла". Там вы пишете;
"Дерьмо попало в вентилятор".
Все вокруг были потрясены.
Я использовал это выражение для описания впечатления
от заявления двух консервативных сенаторов - Александра
Уайли от Висконсина и Фрэнка Лауше от Огайово
время сенатского слушания перед утверждением меня
послом в Индии в 1961 году. Сенаторы сделали открытие,
что я призываю к признанию красного Китая. (На самом
деле я призывал в то время к более осторожной политике
двух Китаев, то есть к признанию материкового Китая
при условии сохранения дипломатических отношений с
Тайванем.) На какое-то время заявление сенаторов поставило
назначение меня послом под вопрос, но за меня
энергично заступились, в том числе Губерт Хэмфри. Весть
о назначении меня профессором в Гарвард произвела на
достопочтенный и уважаемый Совет наблюдателей Гарвардского
университета еще более мощный эффект, чем
попадание дерьма в вентилятор.

Это священное и величественное собрание, насчитывающее
тридцать члеиов, избирается бывшими выпускниками
университета и вмебте с меньшей по числу члбаов
корпорацией представляет собой двухпалатное руковод"

183

ство университетом. В течение нескольких десятилетий до
1948 года наблюдатели никогда не занимались ничем,
кроме церемоний и, к их чести, никогда не делали этого
после. Не делали они и вообще ничего другого. Демонстрация
чувства достоинства и сопричастности часто
вполне заменяла деятельность. Но полиостью предугадать
их поведение невозможно; предложение назначить меня
ирофессором превратило вежливое самодовольство и безразличие
в страстное негодование. Второй раз за всю свою
историю Совет наблюдателей заблокировал назначение
профессора.
В какой-то степени ото было случайностью. Чарльз
К:)бот, который в решающей схватке но поводу бомбардировок
выступал на стороне военно-воздушных сил и из
чьих рук я получил написанную ими болванку отчета,
теперь состоял в исполнительпом комитете Совета наблюдателей.
Он был неплохим человеком и не из тех, кто долго
помнит обиду. Но он не мог забыть, что я вел себя подчеркнуто
грубо и, как он считал, был не прав. Разве
можно допустить, чтобы зарвавшийся гражданский тип
посмел выступать против мудрости военно-воздушных сил
и продемонстрировать тем самым отсутствие уважения к
признанным героям республики. Этого Чарльз Кэбот допустить
нс мог, будучи одним из Кэботов '.
Почти тут же с более серьезными возражениями выступил
другой член Совета наблюдателей, Синклер Уикс,
который только что отслужил сенатором, но еще не стал
министром торговли в правительстве Эйзеихауэра. Он был
одним из самых крупных ретроградов в штате Массачусетс.
Уикса потряс мой либерализм. Вместе с пим выразили
озабоченность Кларенс Рэндолл, глава "Инлэнд
стил", и Томас Ламонт из "Дж. П. Морган", который в
отличие от своего брата Корлисса считал, что я слишком
предан экономическим идеям почившего Нового курса я,
410 более тревожно, идеям Джона Мейнарда Кейнса.
В Отделении экономики было и без того много кейнсианцев.
Созданный наблюдателями комитет для расследования
дела пришел к резко отрицательным выводам. Но на
мою сторону стали дружески расположенные члены совета
во главе со старым деятелем Нового курса, теперь феде'
Кэботы - одна из старинных аристократических семой Новой
Англии, известная своим высокомерием.
W
ралышм судьей Чарльзом Визанским-младшим. Мепя
поддержали также президент университета Джеймс
Брайант Копант и проректор Пол Бак. Все перипетии
битвы, хотя они и хранились в глубокой тайне, тут же
стали мне известны. Официально я будто бы ничего не
знал и написал заявление от своего имени, в котором с
полным основанием упирал на то, что говорил чистую
правду о достижениях воепно-воздушпых сил. Это был
мой главный козырь. Меня активно поддержал Джордж
Болл, его примеру последовал, хотя и с некоторыми оговорками,
Поль Нитце, с которым в последующие годы мы
серьезно расходились во мнениях относительно достоинств
военного мышления. Болл обратился к Стюарту
Саймингтону, тогдашнему министру военно-воздушных
сил, который в высшей степени любезно заявил, что ею
ведомство против меня ничего не имеет.
Сражение длилось целый год; частично это объяснялось
тем, что мои сторонники под руководством Визанского
иногда делали передышку, чтобы избежать поражения.