Жанр: Мемуары
Святой дьявол: распутин и женщины
... армии.
Во время мировой войны неоднократно возникали утверждения, будто Манус состоит на
службе у немецкой разведки, подозрения, которые особенно поддерживал министр Хвостов. И
хотя против банкира было представлено достаточно уличающих материалов, он совершенно
невозмутимо работал дальше и почти не реагировал на все выдвинутые против него обвинения;
салон Бурдукова с его связями с Саблиным и Ниловым был для него такой сильной гарантией,
что Манус вплоть до начала революции не имел серьезных неприятностей. Благодаря тому
политическому кружку, который он финансировал и который ему служил, "желтый человек"
далеко превосходил своих врагов и был абсолютно недосягаем.
Среди всех этих авантюристов, полуделовых-полуполитических кружков, создававшихся
в результате недостаточной в Петербурге здоровой дворцовой жизни, достойным особого
внимания был салон баронессы Розен. В то время как князь Андронников с гордостью
афишировал повсюду свои отношения с царским камердинером, Бурдуков не скрывал свою
дружбу с Саблиным и Ниловым, в салоне баронессы Розен никогда не называлось имя лица,
имевшего связь с Царским Селом. Никто не знал, откуда баронесса получала секретные
сведения, но не вызывало сомнения, что такая информация существовала и почти всегда
соответствовала действительности. Тайные гости хозяйки уже давно свыклись с мыслью, что
здесь они имели дело с тщательно скрываемыми вещами, и были довольны, когда "секретный
источник" доставлял им сведения и передавал их запросы в Царское Село. Баронесса Розен
сама по себе тоже не имела средств, что, впрочем, не мешало ей одеваться элегантно, с
большим вкусом и устраивать роскошные торжества; ее пиршества по пышности превосходили
даже пиры "желтого человека" в салоне Бурдукова. В непонятных отношениях с хозяйкой была
прекрасная княгиня Долгорукая, по происхождению испанка, брак с русским аристократом
обеспечил ей высокое независимое положение.
Любопытный министр Хвостов неоднократно пытался выведать тайну баронессы Розен и
ее жизни, часто появлялся у нее, преследуя эту цель. На секретных завтраках он видел
полицейских сыщиков, ловкачей, а среди них также и пресловутого охранника Рашевского.
На обедах он встречал у баронессы Розен великих князей и княгинь и некоторых своих
коллег, а вечером в том же салоне его окружали актеры, кокотки и корреспонденты газет.
Какой-то таинственный "инженер", лично никогда не показывавшийся, оплачивал как завтраки
шпионов, так и обеды великих князей, и ночные пирушки актеров, кокоток и журналистов.
Узнать, кто был этот неизвестный "инженер", по какой причине он платил за все и откуда он
брал требуемые средства, не удалось даже проницательному уму министра Хвостова.
В то время, когда в салонах князя Андронникова, придворного шталмейстера Бурдукова и
баронессы Розен спекуляции, шпионаж и бессовестное мошенничество - были пущены в ход,
чтобы добиться влияния на безвольного царя, существовал еще один кружок, преследовавший
другие, более широкие и опасные цели: это был салон Игнатьева, где собирались все ярые
сторонники национальной и религиозной нетерпимости и политической реакции, страстно
желавшие управлять императором.
Граф Александр Павлович Игнатьев, бывший посол в Высокой Порте, а позднее министр,
возможно, был первым, кто еще во времена Александра Третьего почувствовал отмирание
российской придворной жизни и предвидел расцвет салонов. Как только старый император
Александр переехал в Гатчину, граф Игнатьев с помощью деловитой супруги начал устраивать
трижды в неделю "политические приемы". Скоро они превратились в тот пресловутый "черный
салон Игнатьева", который на протяжении долгого времени слыл влиятельным политическим
центром столицы.
Игнатьев, под чьим руководством проводились массовые реакционные гонения,
использовал свой салон в качестве общественного инструмента для своей подстрекательской
деятельности, порождающей тысячи интриг, нацеленных на то, чтобы повлиять на скрытый от
окружающего мира царский двор. Здесь теперь собиралось фанатичное духовенство и политики
из рядов реакционного "Славянского благотворительного общества", дипломаты, военные и
министры, которые так же, как и хозяин дома, были сторонниками идеи захвата власти
Константином и даже разработали с этой целью военный план. К числу друзей графа Игнатьева
принадлежали банкиры и поставщики, сумевшие своевременно завести ценные знакомства и
тем самым обеспечить себе поставки в будущей войне. И, наконец, в салоне графа вращались
различные чиновники из министерств и полицейских бюро, мрачные личности, насквозь
пропитанные "святыми национальными убеждениями", поборники строго абсолютистского и
репрессивного режима.
Чиновники, совершавшие важные сделки по заданию салонов Андронникова, Бурдукова и
Розен, использовались в гостиной Игнатьева для более значительной политической
деятельности: на их долю выпала историческая роль - доведение нетерпимости и реакции из
"черного салона" до обычно недосягаемых императорских ушей.
В этот ранний период, когда "черный граф" еще был крепок и деятелен, эффективность
его салона была очень высока и в некотором отношении оказывала роковое влияние. Но
позднее, когда граф все больше и больше отдалялся от общественной жизни, политические
игры в салоне Игнатьева превратились в несерьезную, повторявшуюся трижды в неделю
болтовню.
И хотя "черный салон", руководимый впоследствии вдовствующей графиней,
по-прежнему придерживался реакционных идеалов и ярой религиозной нетерпимости, тем не
менее все это потеряло после смерти графа серьезную значимость. Правда, так же, как и
раньше, приходили прежние гости, велись те же разговоры, но салон все больше и больше
принимал характер кружка, где за чашкой кофе лицемерные старые дамы беседовали с
генералами пенсионного возраста о своих сердечных заботах.
Чем старее становились хозяйка и ее гости, тем более заметной становилась эта
безудержная болтливость. Со временем одни и те же политические темы уже не удовлетворяли
собеседников, и, таким образом, они незаметно перешли к "мистицизму" и "оккультизму", что
часто идут рука об руку с реакционными убеждениями.
Теперь уже старые дамы, генералы и духовенство, собиравшиеся трижды в неделю в
салоне графини Игнатьевой, буквально несколько минут уделяли политике, чтобы затем сразу
же, по молчаливому согласию, перейти к "сверхъестественным силам". Окруженные
благодарными слушателями, они до поздней ночи могли рассказывать друг другу о
"мистических событиях" и об "открытиях", часто гости "черного салона" никак не могли
распрощаться и, даже стоя в дверях, продолжали болтать о "тайнах сверхъестественного".
Скоро всякий, интересовавшийся оккультизмом, стремился стать членом кружка графини
Игнатьевой, потому что произошло то, что чаще всего случается в такого типа объединениях
рьяных салонных оккультистов: там, где люди собираются вместе ради бесконечной болтовни о
сверхъестественном, оно не заставляет долго себя ждать и в один прекрасный день подает более
или менее ясные знаки. Также и в салоне графини Игнатьевой магический мир духов проявился
во всех возможных "приметах" и "астральных феноменах".
Через некоторое время легковерные, но еще не достаточно компетентные члены кружка
нашли "учителей", "вестников", "ясновидцев", "мистиков" и "монахов-францисканцев",
обладавших способностью расшифровать и объяснить все сверхъестественные знаки,
появлявшиеся до сих пор и продолжающие появляться. Эти "просветленные люди" все без
различия принимались гостями дома с большими почестями, как если бы это были святые, и из
салона старой графини многие из них находили дорогу в гостиные "черногорок". Таким
образом тот или другой попадал в Царское Село, и там он уже появлялся с утвердившейся
репутацией чудотворца и "посланника божьего".
Из-за болезни маленького наследника царь и царица все больше поддавались влиянию
таких "святых" и "ясновидцев" и не замечали того, что все глубже попадали под влияние идей,
желаний и интересов, взлелеянных в салоне графини Игнатьевой.
Так случилось, что болезненная антипатия императора к совещаниям и общению с
авторитетными людьми, его доверие к любому искреннему человеку и полная отрешенность от
всей страны привели наконец к тому, что мелкие интересы какого-то реакционного кружка,
состоявшего из старых дам и генералов, могли определить царские решения.
* * * *
Уже в ранней юности Николай Второй принимал все удары судьбы со спокойствием
обреченного, при этом его смиренная религиозность придавала ему внутреннюю стойкость. И
позднее он старался как правитель неустойчивого русского государства, так и отец, казалось,
приговоренного к мучительной смерти сына найти убежище в смиренной покорности воле
божьей. Повсюду тихо и неумолимо подкарауливала беда, это был самый настоящий рок, и
всякое сопротивление уже с самого начала казалось обреченным на неудачу.
"Император верит в судьбу, - заявил однажды один из его министров. - Когда ему
ничего не удается, он вместо того, чтобы попытаться что-то изменить, полагает, что именно так
захотел Бог, и без всякого сопротивления отдается воле Всевышнего".
Царь уже не видел другого пути к спасению, как вера в провидение, покорное приятие
любых невзгод и непрестанная мольба о защите господней. Когда на маленьком тельце Алексея
из-за слишком сильного толчка или стремительного движения возникали кровоподтеки, когда
затем его личико, смертельно бледное и искаженное от боли, было повернуто к стене и
родители в беспомощном отчаянии стояли у его постели, они искали утешения в молитве.
Также и перед принятием любого политического решения они молились, и когда
государству грозили трудности и опасности, они были уверены, что их можно преодолеть
только с помощью молитвы. Когда в 1905 году император после долгих колебаний подписал
указ о Государственной думе, он вместе с царицей встал на колени и молил Бога, чтобы это
серьезное решение принесло благо России.
В Царскосельском дворце была домашняя часовня, помещение, полузатемненное
тяжелыми шелковыми занавесями, на одной из стен которого был размещен иконостас. В этой
комнате, украшенной дорогими коврами и драпировкой, были прекрасные резные кресла для
императорской четы и несколько более простых стульев для царских детей и придворных дам.
Эта великолепно обставленная часовня не полностью соответствовала желаниям склонной
к одиночеству императрицы, и поэтому она велела приготовить для ее молитв другое
помещение. Недалеко от Александровского дворца в Царском Селе находился Федоровский
собор, церковь конногвардейского полка; в склепе этого божьего дома императрица повелела
заложить подземную часовню и отправлялась туда всякий раз, когда хотела помолиться в
одиночестве; там она стояла на коленях на каменных плитах перед святыми образами,
освещенными колеблющимся светом нескольких лампад.
Но когда беды стали стучаться одна за другой, надвигались новые опасности, царь с
царицей поняли недостаточность строгого соблюдения веры. Полные забот и страха, они
больше не получали удовлетворения от проповедей и молебнов придворных священников, от
хорового пения и бесконечных молитв, на которые Небо не давало ответа.
Как и все слабые, отчаявшиеся люди, они почувствовали потребность в непосредственном
контакте с Богом, потребность обратиться непосредственно к нему. Это желание чуда
расходилось с канонами православной Церкви и ее строгой догматикой.
Так случилось, что прежде всего императрица склонилась к мистике. Эта гессенская
принцесса, воспитывавшаяся с детства в строгом протестантском духе и девочкой
находившаяся под влиянием идей Давида Фридриха Штрауса, после того как стала русской
царицей и приняла византийскую веру, вдруг превратилась в фанатичную сторонницу, ярую
поборницу православия.
Позднее у нее появилось сильное влечение к мистицизму, которому она в конце концов
полностью отдалась. Особенно глубокое впечатление на нее произвела книга, написанная в XIV
веке, в которой речь шла о посредничестве между Богом и человеком, а также о "друзьях
Божьих" - необычайно щедро одаренных смертных. Императрица твердо верила в то, что есть
такие люди, которые благодаря страстным молитвам могут приблизиться к святости и, не
обладая церковным саном, могут быть лучшими посредниками между небом и землей, нежели
обычное духовное лицо.
Царь совершенно не собирался препятствовать увлечениям супруги. Еще будучи молодым
человеком, он сам имел склонность к религиозному мистицизму, так же как и его предок
Александр Первый. Эти склонности очень поощрялись и в доме его родителей, потому что
Александр Третий был убежден в наличии чудодейственной силы у благословленных Богом
людей. При дворе отца молодой наследник Николай познакомился с удивительным человеком
- Иоанном Кронштадтским, единственным в своем роде, которого не только простой люд, но
даже сам император считал святым. Хотя Иоанн Кронштадтский был служителем православной
Церкви, тем не менее в глазах всей России он стоял выше всего духовенства, потому что ему
приписывалась способность творить чудеса, предсказывать будущее, излечивать больных и
страждущих. Когда он проповедовал, народ толпами устремлялся в церковь и благоговейно
падал ниц перед ним. В трудных ситуациях, перед принятием важных решений или когда
кто-нибудь из членов семьи заболевал, царь Александр призывал святого во дворец и просил у
него совета и помощи. Николай Второй вспоминал в течение всей своей жизни об одной
весенней обедне - в церкви в Ореанде, где Иоанн Кронштадтский читал проповеди для тяжело
больного старого императора и его семьи и молился вместе с ними. Краткими, отрывочными
предложениями, звучавшими, словно приказ, Иоанн Кронштадтский просил у Бога милости и
благословения для царского дома. Эта глубоко взволновавшая Николая картина навсегда
осталась в памяти, уже тогда он был убежден, что это истинно святой человек, посланник
божий. После этого богослужения молодой царевич всем сердцем стал разделять убеждения
тысяч пилигримов, которые в набожной вере в чудо постоянно стекались к проповеднику
Иоанну Кронштадтскому.
В тот мрачный день, когда умирал император Александр, Николай был свидетелем сцены,
навсегда оставшейся в его сознании: входя в комнату отца, он увидел, как тот, задыхаясь, жадно
хватал воздух, а Иоанн Кронштадтский, склонившись над ним, держал его голову в ладонях и
шептал умирающему монарху последние земные слова утешения.
Победоносцев, ближайший советник Александра Третьего, главный прокурор,
влиятельный государственный деятель, воспитатель наследника Николая, друг и почитатель
Достоевского, верил в сверхъестественные силы и явления, способные оказывать влияние на
земное существование. Он не только был уверен в святости Иоанна Кронштадтского, его вера в
чудеса шла дальше; однажды, при содействии высоких духовных лиц, он по всем правилам
совершил в своем доме изгнание дьявола. Подобно Победоносцеву, большинство министров
императора Александра верили в сверхъестественные силы, чудеса и предсказания, так что
юный наследник со всех сторон был окружен мистическими настроениями. Позднее уже
болезненный мистицизм новой правящей четы усилился благодаря общению с великими
князьями Николаем и Петром Николаевичами и их супругами. Конечно, интересы этих
великокняжеских пар в большинстве случаев вращались вокруг грубых и примитивных
"оккультных сеансов" с верчением столов, вызыванием духов и подобной спиритической
ерунды, но царская чета, желая уйти от мучительных забот этой жизни, хваталась за все, что
казалось им мостиком в потусторонний мир. Не утруждая себя размышлениями, спасаясь от
мрачной реальности, они обратились к самым примитивным формам оккультизма.
В гостиных "Николаевичей" и их жен постоянно проходили различные спиритические
рауты, собирались всяческие ясновидцы, предсказатели, проповедники, монахи-францисканцы,
знахари и чудотворцы. Молодой государь, так же как и его супруга, все больше подпадал под
влияние этого общества, и когда позднее они оба отошли от двора и других родственников,
"Николаевичи" дольше всех оставались их доверенными лицами.
Еще будучи невестой наследника, Алике прибыла в Ореанду и рядом с будущим супругом
благоговейно присутствовала на богослужении, совершаемом отцом Иоанном, и для нее
проповедь этого странного священника стала незабываемым событием. Она старалась общаться
только с "Николаевичами" и "черногорками"; охваченная постоянным страхом перед новыми
разочарованиями, опасностями и заботами, она находила успокоение в грубых суевериях,
коими увлекались в гостиных Милицы и Анастасии.
Главой этого маленького оккультно-спиритического общества в императорском дворце
был великий князь Николай Николаевич. При нем непрестанно появлялись и исчезали "маги",
"предсказатели", "заклинатели духов" и другие подозрительные личности - то представители
западноевропейского оккультизма, то русской народной магии.
Позднее царица все же полностью отвернулась от спиритизма, коим занимались в доме ее
родных, называла его безбожным, ибо уже считала, что это вредит истинной вере, но тем не
менее до конца верила в существование благословленных Богом ясновидцев и "посредников"
между Небом и землей. По ее представлениям, эта вера не противоречила учению православия;
она и дальше часами пропадала в подземной часовне Федоровского собора, причащалась и
следовала всем церковным предписаниям, но при этом постоянно была в поисках
"чудо-людей", которые могли выполнить ее страстное желание о непосредственной связи с
Богом.
В начале века императрица встретила первого из обширного числа этих "чудо-людей из
Царского Села". С появлением французского мага Филиппа началась цепь тех странных
сеансов, которые благодаря смешению высочайшей политики с магией и волшебством могут
быть причислены к самым удивительным феноменам недавнего прошлого. Дипломатия
связывалась с заклинанием духов, величайшие государственные деяния соединялись с
магическими формулами, а конституционные реформы с "чудесными колокольчиками",
звучавшими в тот момент, когда перед императором появлялся "злой человек". На этих
собраниях политику русской империи одновременно решали министры и чародеи.
Одно время царица особенно страдала от едва скрываемого пренебрежения своей
свекрови и всего двора, со всех сторон постоянно слышала неприкрытые упреки, что не
способна подарить царю наследника и тем самым выполнить обязанности матери всего
государства; ею постепенно овладело просто болезненное состояние страха и нервозности,
поэтому она была готова слепо доверять каждому человеку, который с помощью "чуда" обещал
исполнить ее самое горячее желание.
К этому времени, в 1901 году, во время посещения Франции, она познакомилась с
чудо-врачом Филиппом из Лиона; он появлялся у находившейся там великой княгини Милицы,
и та представила его царской семье. Впечатление, которое произвел этот "истинно святой
человек" с самого начала было очень благоприятным, вскоре царь и царица начали оказывать
ему полное доверие.
Чудотворец Филипп был прежде учеником мясника, и его настоящее имя звучало
Ницье-Вашо. Как ни странно может это показаться, он был человеком мечтательным, глотал
книги о привидениях, магии и мистике, пока страсть к сверхъестественному не привела к тому,
что хозяин уволил его по причине полной непригодности, так как для "ясновидца" мясник не
нашел никакого применения. Таким образом, Ницье-Вашо начал карьеру в качестве
чудо-человека, приведшую его наконец в царский дворец. После увольнения он обосновался в
своей родной деревне недалеко от Лиона, начал заниматься "врачеванием" всех болезней. Как
обычно бывает в таких случаях, он добился некоторых успехов скорее потому, что владел
некоторыми способами гипноза. Но когда некоторые случаи излечения ему не удались, власти
обратили на него внимание и начали его преследовать. Тем не менее, он сумел использовать
политическое положение, обеспечив себя поддержкой националистов. Вскоре его
приверженцем стал также граф Муравьев-Амурский, российский военный атташе в Париже, он
представил Филиппа великой княгине Милице Николаевне.
Царская чета во время своего пребывания во Франции познакомилась с чудесным
доктором, пригласила его в Петербург, где он играл значительную роль сначала в салоне
великого князя Николая Николаевича, а потом при самом императорском дворе. Под его
руководством почти всегда проходили сеансы, на которых присутствовали царь и царица. В то
время "черногорки" присвоили Филиппу титул доктора, награда, которой чудотворец придавал
огромное значение. В конце концов, они добились того, что военный министр Куропаткин
присудил французскому магу звание военного врача и действительного статского советника,
узаконив тем самым медицинскую практику доктора Филиппа.
С помощью чудодейственной силы Филиппа императрица надеялась добиться исполнения
самого страстного своего желания, она попросила мага вымолить у Бога, чтобы тот послал ей
наследника. Филипп переселился в Царское Село и начал там серию мистических заклинаний,
благодаря которым императрица должна была забеременеть сыном. Спустя недолгое время по
всему дворцу разнеслось радостное известие о свершении чуда; официальные приемы у царицы
прекратились, она носила одежды свободного покроя. Теперь, когда она проходила в своем
темном бархатном платье, родственники и придворные дамы могли с удовлетворением
убедиться, что их надежды приобрели веские основания. Император сиял от счастья, радостная
весть облетела всю империю.
Когда, наконец, прошло девять месяцев, весь Санкт-Петербург со дня на день ожидал
традиционных выстрелов пушки на Петропавловской крепости, количество которых должно
было возвестить рождение сына или дочери. Императрица в течение нескольких дней не
покидала свои покои и лежала в постели; перед дверьми в ее спальню стояли четыре
абиссинских стража в расписных одеждах и белых тюрбанах, чтобы обеспечить государыне
полный покой.
Но прошли дни, а о радостном событии все не было слышно. Наконец придворный врач,
профессор Отт, после некоторого сопротивления получил разрешение исследовать
императрицу. К всеобщему замешательству, выяснилось, что Александра вообще не была
беременна. Так как вся страна с нетерпением ожидала появления наследника, не было никакой
возможности скрыть этот трагический факт, и вскоре поползли слухи, которые, естественно, не
могли польстить царице.
По приказанию дворцового коменданта Рашковский, российский агент в Париже, провел
там подробное исследование прошлого Филиппа и по окончании прислал разоблачительный
рапорт лично министру Сипягину. Министр, достаточно хорошо ознакомленный с положением
дел в царском дворце, посоветовал Рашковскому немедленно уничтожить свой доклад, но
Рашковский не принял во внимание этот мудрый совет, а наоборот, представил свой труд царю
и тем самым навлек на себя монаршую немилость. Николай Второй не любил, когда ему
надоедали неприятными сообщениями. Несмотря на все разочарования и дурные слухи,
император и его супруга, как и прежде, искренне верили доктору Филиппу и по-прежнему были
благосклонны к нему. Спустя некоторое время осыпанный щедротами Филипп был отправлен
на родину.
При прощании он передал царице святой образок с колокольчиком; по его словам,
колокольчик начинал сам звонить, если к царской чете приближался плохой человек. Кроме
того, Филипп оставил предсказание, которое в дальнейшем имело крупные последствия: он
заявил, что Бог пошлет императрице нового "друга" и тот будет верно охранять ее от всех бед.
Вскоре после возвращения во Францию Филипп умер, не последнюю роль сыграло его
удаление из России, так как после прекрасных дней, проведенных в Царском Селе, он не смог
привыкнуть к простому народному окружению на родине. Хотя его последователи утверждали,
что он вовсе не умер, а после исполнения своей земной миссии в живом воплощении вознесся
на Небо.
Православное духовенство при дворе с самого начала недружелюбно относилось к
появлению и влиянию иностранного чудотворца Филиппа. Теперь, после ухода француза,
казалось, настал момент снова подчинить своей власти царствующую чету. Придворное
духовенство, в частности отец Феофан, который чаще других жаловался на отдаление царя и
царицы от православной Церкви и подпадание под влияние дьявольской западноевропейской
ереси, считал необходимым возвращение государя в родную веру.
Отец Феофан вспомнил о давно умершем истинно русском чудотворце, который только
из-за недопустимой небрежности до сих пор не был признан святым. Это был монах Серафим
Саровский, еще в начале девятнадцатого столетия сделавший важные предсказания; отец
Феофан уговорил царя осуществить канонизацию Серафима и этим богоугодным делом
заслужить благоволение Небесных сил. Под влиянием своей супруги царь загорелся этой идеей
и с ревностным усердием занялся канонизацией Серафима Саровского, как если бы речь шла о
важнейшем государственном деле.
Однако необходимо было преодолеть некоторые препятствия: самые уважаемые и
влиятельные поборники православия высказывались против, и прежде всего обер-прокурор
Победоносцев. Но, в конце концов, сторонники царя проявили максимум энергии, и однажды
во время завтрака им удалось преодолеть сомнения Победоносцева.
30 июля 1903 года в пышной и торжественной обстановке в присутствии царской четы
совершилась канонизация Серафима. Вечером того же дня в честь императора состоялся обед, в
котором приняли участие высшее духовенство, большое количество государственных
сановников, князья и чиновники, которые по поводу этого события приехали в Саров со всех
концов страны, надеясь, что присутствие на этом торжестве послужит их карьере.
Когда наступила ночь, красные пятна на щеках царицы, свидетельствовавшие о сильном
возбуждении, стали еще заметнее. Грудь ее тяжело вздымалась, глаза беспокойно блестели.
Около полуночи она вдруг вышла из-за стола и направилась в сад.
Там ее ожидали несколько ст
...Закладка в соц.сетях
