Жанр: Мемуары
Я был адъютантом гитлера
... хочет остаться в столице рейха, что война вскоре
закончится и, скорее всего, бесперспективно надеяться, что мне удастся живым
выбраться из Берлина. Несмотря на грустные лица в Нойенхагене мне подумалось,
что я оказался вдруг совсем в ином мире. Люди здесь жили спокойно и размеренно.
На полях начинались весенние посевные работы. Жена, ожидавшая появления на свет
нашего четвертого ребенка, старалась не показывать своих забот и тревог, которые
она мужественно несла.
На следующий день я вернулся в Берлин. Эта поездка далась мне с трудом. Светило
солнце, все вокруг выглядело так мирно, а я возвращался в ад. Хорошо, что у нас
в Берлине царило такое напряжение, а потому сами мы не имели ни сил, ни времени
задумываться над всем этим. В последующие несколько недель мне удалось еще
несколько раз поговорить с женой по телефону, пока линия связи не оказалась
блокированной американцами.
Последние дни в бункере фюрера
В конце апреля Гитлер произвел Шернера в генерал-фельдмаршалы и велел прессе
широко осветить это событие. Шернер, подчеркивал он в газетном сообщении, "как
никто другой среди германских генералов, стал символом непоколебимой стойкости и
силы немецкой обороны на Востоке". Фюрер имел в виду эффективность действий
возглавляемых Шернером групп армий в Курляндии, Силезии и теперь - в
протекторате Богемия и Моравия.
13 апреля стало известно о казни адмирала Канариса и генерала Остера. В связи с
этим распространились слухи, что найдены дневники адмирала, послужившие
основанием для смертного приговора. Проверить это я не мог, а потому считал
тогда и считаю теперь маловероятным, чтобы такой осторожный человек, как
Канарис, с самого начала настроенный против Гитлера, вел дневники.
В последние дни марта Гитлера и всех нас потрясла весть о появлении в Имперский
канцелярии Евы Браун. Она сама приняла такое решение. Фюрер хотел немедленно
отправить ее обратно в Мюнхен и поручил Гофману убедить ее в необходимости
возвращения. Но все усилия оказались напрасными. Ева Браун дала всем ясно
понять: она останется рядом с Гитлером и отговорить ее невозможно. Она
поселилась в его бункере, в отсеке рядом с личным помещением фюрера, и полностью
включилась в атмосферу бункерной жизни. Всегда ухоженная, тщательно и безупречно
одетая, она была неизменно приветливой и любезной и до самого последнего момента
не показывала никаких признаков слабости.
Сам я тогда жил в комнате цокольного этажа Имперской канцелярии и только в
последние дни апреля перешел в одно бункерное помещение, доверху набитое одеждой
и всякими бытовыми предметами.
Постепенно вошло в привычку, что ежедневно после обсуждения обстановки ко мне на
кофе приходили личная секретарша фюрера Иоанна Вольф и адмирал фон Путткамер. Мы
приняли за правило в этот непринужденно проходивший час беззаботной болтовни,
чтобы как-то отвлечься, не говорить о нашей безвыходной ситуации. Мы вспоминали
о былых временах.
В первые дни апреля Гитлер в обычном разговоре задал мне вопрос о моих будущих
намерениях и планах. Я ответил: у меня как его адъютанта выбора нет. Само собой
разумеется, я останусь с ним в бункере до конца. Фюрер одобрил это лаконичной
репликой: учитывая совершенно неизвестное ближайшее будущее, он хочет, чтобы
рядом с ним остались несколько человек, которым он доверяет.
12 апреля к Гитлеру в последний раз прибыл фельдмаршал Кессельринг, видимо,
желая получить информацию из первых рук. Фюрер не оставил никаких сомнений
насчет того, что сам он еще не сдался. Кессельринг не дал ввести себя в
заблуждение и, вероятно, после этого посещения отбыл с намерением действовать по
собственному усмотрению. Внешне же он по-прежнему держался с присущим ему
оптимизмом, ибо всегда считал, что тем самым внушает своим людям мужество даже в
самом мрачном положении.
Вечером 12 апреля приехал Геббельс. Он привез завораживающую весть о смерти
Рузвельта. По всем бункерам Имперской канцелярии мгновенно разнеслось его
мнение, а скорее надежда: смерть эта означает поворот в судьбе Германии! Он
видел в этом "перст всемогущей истории" и говорил о том, что здесь вновь
проявилась "справедливость". Гитлер отнесся к смерти Рузвельта более трезво, без
большого оптимизма, но не исключал того, что она возымеет для нас политические
последствия. Он упомянул о том, что Рузвельт всегда бесцеремонно обращался с
Англией и всегда видел свою цель в разрушении возвеличенного Великобританией
колониализма. Но Геббельс уцепился за соломинку и настроил прессу на то, чтобы
она прокомментировала сообщение о смерти Рузвельта в положительном для Германии
духе. Он рассчитывал на возникновение противоречий между Западом и Востоком и
стремился, в меру своих сил, эти противоречия разжечь.
Тот день, 12 апреля, запомнился лично мне еще одним незабываемым событием. Шпеер
устроил в полдень прощальный концерт оркестра Берлинской филармонии и пригласил
также меня. Зал ее еще более или менее сохранился. Концерт перенес меня в другой
мир. Вместе со Шпеером и гросс-адмиралом Деницем мы слушали финал из "Сумерки
богов" Рихарда Вагнера, виолончельный концерт Бетховена и 8-ю симфонию Брукнера.
Потрясенные музыкой, мы молча отправились через совершенно разрушенную площадь
Потсдамерплац в обратный путь в Имперскую канцелярию.
Тем временем Гитлер принимал меры, чтобы обеспечить преемственность командования
на случай расчленения территории рейха на северную и южную половины. 15 апреля
он дал приказ, которым передал командование в северном районе Деницу, а в южном
- Кессельрингу. Этот приказ Гитлер на следующий день сопроводил обращением к
солдатам Восточного фронта, поскольку просто с часа на час ожидал наступления
русских через Одер. В последние дни он неоднократно говорил с командующим
действующей на Одере 9-й армии генералом Буссе, подбрасывая ему все имеющееся
еще в распоряжении оружие. Последней надеждой фюрера был успешный отпор этому
наступлению. В своем обращении он провозгласил: "Берлин останется немецким! Вена
снова будет немецкой, а Европа никогда не станет русской!". Указывая на смерть
Рузвельта, Гитлер заключал: "В момент, когда сама судьба убрала с лица земли
величайшего преступника всех времен, решается вопрос о повороте в ходе этой
войны".
Я по сей день не могу дать убедительного ответа на вопрос, было ли то
тенденциозным оптимизмом или же Гитлер сам верил в это, причудливо смешивая
фантазию с действительностью. Мое понимание предстоящего было твердым уже
несколько месяцев. Русские и американцы захватят всю территорию Германского
рейха. Никаких признаков того, что они остановятся прежде, чем в их руках не
окажется его последний метр, не имелось. Питаемую Гитлером в последние месяцы
надежду на распад в этот момент западно-восточного альянса я никогда не
разделял. Его политические идеи значительно опережают события: разногласия между
Западом и Востоком, по моему убеждению, дадут себя знать только после окончания
войны. Надежды на своего рода Губертусбургский мир{294} уже давно иллюзорны.
Таким образом, ход событий неотвратимо вел к безоговорочной капитуляции. Как
сложится конец войны для меня лично, было мне совершенно неведомо.
Русское наступление через Одер началось 16 апреля с длившегося целых полтора
часа ураганного артиллерийского огня - самого мощного по своей массированности
за всю историю войн{295}. Затем Красная Армия пошла на штурм, который
оборонявшимся поначалу удалось выдержать. Но после вторичного полуторачасового
огневого налета всей сосредоточенной артиллерии во второй половине дня русским
удалось прорвать немецкую линию обороны от Кюстрина до западного берега Одера.
17 и 18 апреля они продолжили свои усилия с целью закрепиться на его западном
берегу первоначально в районе южнее Франкфурта-на-Одере.
В следующие дни весь наш Восточный фронт рухнул. Красная Армия сразу же ввела в
прорывы свои танковые соединения и закрепилась на захваченных позициях. Отсюда
она в ближайшие дни продолжала свои наступательные операции - то севернее
Берлина в районе Ораниенбурга, то южнее Берлина, в районе Цоссена. Не
требовалось особенно проницательного военного ума, чтобы констатировать: Красная
Армия стремится окружить столицу рейха. Контратаковать ее еще можно лишь на
отдельных участках. На юге армия Буссе, а позднее армия Венка отступали дальше
на запад через Эльбу, а на севере от Берлина пока держались последние немецкие
соединения под командованием обергруппенфюрера СС Штайнера и генерал-полковника
Хайнрици. Но и они не устояли перед превосходящими силами противника и, уже не
сумев организовать упорядоченную оборону, были смяты и отброшены.
В эти дни Гитлер вплоть до 23 апреля следил за боями с огромным напряжением,
неоднократно вмешивался в вопросы командования, но затем каждый раз видел, что
со своей стороны больше уже ничего поделать не может. Наиболее ясные и трезвые
доклады об обстановке делал на ее ежедневных обсуждениях подполковник
генерального штаба Ульрих де Мезьер. Как правило, он ночью коротко и ясно, без
всякого приукрашивания, обобщал последние события прошедшего дня.
На большинство присутствовавших это производило впечатление, и даже фюреру
нравились его точные формулировки. Поскольку хороших вестей с Восточного фронта,
судя по положению дел, ожидать не приходилось, он тем более ценил трезвую и
лишенную пафоса манеру де Мезьера докладывать обстановку.
На обсуждение обстановки 20 апреля 1945 г., в день 56-летия Гитлера, в Берлине
собрались все видные персоны рейха. Я увидел Геринга, Деница, Кейтеля,
Риббентропа, Шпеера, Йодля, Гиммлера, Кальтенбруннера, Кребса, Бургдорфа и
других. Перед обсуждением фюрер принимал поздравления, но сразу же вслед за тем
приказал доложить о самых последних событиях. Потом беседовал с отдельными
лицами.
Геринг заявил Гитлеру, что у него есть важные дела в Южной Германии, и
попрощался с фюрером. Возможно, ему еще только сегодня все-таки удастся выехать
из Берлина на автомашине. У меня было такое впечатление, что Гитлер внутренне
уже просто на замечал Геринга. Момент был неприятный. Попрощался с Гитлером и
гросс-адмирал Дениц, получив от него лаконичное указание принять на себя
командование в Северной Германии и подготовиться к предполагаемым там боям. Из
слов фюрера можно было заключить, что он испытывает к гросс-адмиралу большое
доверие. С остальными присутствовавшими - скажем, с Гиммлером, Кальтенбруннером
и Риббентропом - Гитлер попрощался без особого подъема.
В эти дни у меня складывалось впечатление, что Гитлер еще не решил, должен ли он
покинуть Берлин или же остаться. В бункерах Имперской канцелярии царило большое
беспокойство - признак того, что уже все начинали думать, как вырваться из нее.
Из нашей адъютантуры на Оберзальцберг отправился с двумя унтер-офицерами
Путткамер, чтобы уничтожить находящиеся там документы. Я попросил его сжечь и
мои оставшиеся там дневники; он пообещал и действительно сделал это. То же самое
произошло и с записями Шмундта. Готовились к отъезду фройляйн Вольф, а также
личные адъютанты фюрера.
Поздним вечером мы собрались в небольшом жилом помещении Гитлера, чтобы выпить
на дорогу. Пришли Ева Браун, фрау Юнге, диетическая повариха фюрера фройляйн
Мар-циали, а также Шауб, Лоренц и я. В этом узком кругу о войне мы не говорили.
Отвлечь Гитлера от этих мыслей, как всегда, лучше всего сумела Герда Кристиан.
22 апреля Кейтель и Йодль начали решительно настаивать, чтобы Гитлер покинул
Берлин. Но он все еще пребывал в нерешительности, пока при докладе обстановки не
возник скандал с сухопутными войсками. Донесения командующих бьющихся за Берлин
армий противоречили друг другу. Складывалось впечатление, что каждый из них
сражается сам по себе и никакое упорядоченное сопротивление уже невозможно.
Генерал Кребс этого противоречия объяснить не смог. Было неясно, что это:
следствие русского перевеса в силах или же крах собственного командования? Как
будто одно можно было еще отделить от другого! Гитлер пришел в крайнее
возбуждение. Он приказал всем присутствующим, включая Кейтеля, Йодля, Кребса и
Бургдорфа, выйти из помещения, а затем из его уст полился поток брани в адрес
командования сухопутных войск и "давних предателей" из их рядов. Я сидел за
дверью в соседнем помещении и слышал почти каждое слово. То были страшные
полчаса. После этой вспышки яркости Гитлеру стал ясен конец. Фюрер приказал
Кейтелю и Йодлю отправиться к Деницу и сражаться вместе с ним. Сам же он
останется в Берлине и покончит жизнь самоубийством.
Кейтель и Йодль доложили о своем отбытии и направились в Северную Германию. Шауб
получил задание уничтожить содержимое личного сейфа в бункере фюрера, а потом
вылететь в Берхтесгаден, чтобы сжечь на Оберзальцберге его приватные бумаги.
Окружение Гитлера продолжало сужаться почти с каждым часом. Было заметно, что
каждый занят собственными мыслями. В тот день царила своеобразная атмосфера.
Бодро и раскованно держался только статс-секретарь Геббельса д-р Науман,
который, однако, появлялся в бункере фюрера из министерства пропаганды лишь на
короткое время. Удивляло, что он вел себя так же и в дальнейшие дни.
На следующий день, 23 апреля, Геббельс велел сообщить в печати и по радио: фюрер
останется в Берлине, и отдал приказ, что принимает на себя командование "всеми
обороняющими Берлин силами", а все остальное с сегодняшнего дня он предоставляет
Деницу и Кессельрингу. При себе же Гитлер оставляет в Имперской канцелярии в
качестве своего военного советника начальника генерального штаба сухопутных
войск генерала Кребса, который взял офицера генштаба майора Бернда фон ФрейтагЛоренгхофена
и молодого ротмистра Больдта для обеспечения телефонной связи, пока
она будет еще возможна.
Кроме них, с Гитлером в Имперской канцелярии остались только Борман, Геббельс,
Хевель, Фосс, командир личного самолета фюрера Баур, Бургдорф со своим
адъютантом обер-лейтенантом Вайзе, Гейнц Лоренц - для связи с прессой,
Иоханнмейер, я - от военной адъютантуры и Гюнше - из числа личных адъютантов.
Смещение Геринга
Во второй половине дня поступила телеграмма от Геринга. Она была адресована
лично Гитлеру, и оригинал уже был передан ему. Я сразу же прочел текст: "Мой
фюрер! Согласны ли Вы с тем, что после Вашего решения остаться на командном
пункте в крепости Берлин я, согласно Вашему указу от 29. 6.1941 г., как Ваш
заместитель немедленно приму на себя общее руководство рейхом с полной свободой
действий внутри. и вне его? В том случае, если ответ не поступит до 22 часов,
считаю, что Вы свободы действий лишены. Тогда сочту Ваш указ вступившим в силу и
буду действовать на благо народа и фатерланда. То, что я чувствую в эти самые
тяжелые часы моей жизни по отношению к Вам, Вы знаете, и я не могу выразить это
словами. Да хранит Вас Бог, да поможет он Вам, несмотря ни на что, как можно
скорее прибыть сюда! Ваш верный Герман Геринг".
Уже читая телеграмму, я ужаснулся, боясь самого наихудшего, ибо никакого
сомнения в бескомпромиссной позиции Гитлера и его полном разрыве со своим старым
соратником больше быть не могло. С телеграммой в руке я тотчас же поспешил в
бункер фюрера и в их общей прихожей столкнулся с самим Гитлером и Борманом,
которые уже говорили о ней. Гитлер сразу понял, что я в курсе дела, и только
спросил: "Что скажете на это? Я лишил Геринга его поста. Ну что, довольны?". Я
ответил: "Мой фюрер, слишком поздно!". Завязался продолжительный разговор, в
котором Гитлер пытался нащупать след геринговских замыслов. Я воспринимал текст
телеграммы буквально и считал, будто Геринг действительно верил в то, что с
руководством Запада еще можно вести переговоры. Гитлер назвал это утопичным.
Несколько позже в бункере фюрера появился Шпеер, чтобы попрощаться с Гитлером.
Фюрер говорил и с ним о поведении Геринга, настаивая на своем решении сместить
его со всех занимаемых постов и держать под "почетным арестом" на
Оберзальцберге. Все это было крайне неприятной и совершенно никчемной акцией.
Гитлер явно давал эти распоряжения под влиянием Бормана. Именно тот и послал
необходимые телеграммы на Оберзальцберг.
Вечером я еще раз поговорил с Гитлером наедине о Геринге и почувствовал: он всетаки
проявляет какое-то понимание его позиции. Но фюрер считал, что Геринг как
"второй человек в государстве" должен действовать лишь по его указаниям. А это
значило: никаких переговоров с противниками! Гитлер приказал мне немедленно
вызвать в Берлин генерал-полковника кавалера фон Грайма. Он захотел сделать его
преемником Геринга.
24 апреля вражеское кольцо вокруг Имперской канцелярии стало еще теснее. Русские
части уже появлялись в районе между Ангальтским и Потсдамским вокзалами, но
продвигались вперед очень медленно и осторожно, на риск не шли. Благодаря этому
связь с новым комендантом Берлина генералом Вейдлингом{296} пока сохранялась. Он
командовал 56-м танковым корпусом, который с Одера пробился в Берлин, и
присутствовал на ежедневных обсуждениях обстановки в Имперской канцелярии. Его
командный пункт располагался в западной части Берлина.
25 апреля 1945 г. русские и американские войска встретились на Эльбе у Торгау.
Отвлекающее наступление "армии Венка" - последняя надежда Гитлера - захлебнулось
перед Потсдамом. Венк предпринял шаги к тому, чтобы оторваться от превосходящих
сил русских и отойти за Эльбу на запад. Центр Берлина находился под
усиливающимся артиллерийским обстрелом. Первые снаряды уже начали рваться в
Имперской канцелярии.
Американская авиация совершила 25 апреля какой-то театральный, но совершенно
бессмысленный с военной точки зрения налет на Оберзальцберг. Хотя Гитлер и
считался давно с такой возможностью, но сейчас, в последние дни войны, это
казалось ему маловероятным. Он знал, что там для населения есть надежные
бомбоубежища, и его этот воздушный налет не особенно взволновал.
Назначение Грайма
Грайм, как и было приказано, прибыл ранним вечером 26 апреля в Имперскую
канцелярию сопровождаемый Ханной Райч, которая пилотировала его самолет.
Поскольку в полете он получил ранение, ему сразу же оказал помощь врач д-р
Штумпфэггер. Гитлер посетил Грайма в помещении медицинского пункта, и между ними
состоялась очень откровенная и непринужденная беседа, преимущественно касавшаяся
поведения Геринга. Затем фюрер перешел к задачам люфтваффе в ближайшие дни. Он
ожидал ее вмешательства в битву за Берлин, хотя и не мог знать, что фактически
боеспособных авиационных соединений нет. Этот приказ явился кульминационной
точкой самообмана Гитлера. Он произвел Грайма в фельдмаршалы и назначил его
главнокомандующим люфтваффе. Грайм, несомненно, нуждавшийся в излечении, сказал
мне, что желает пережить коней здесь, в бункере фюрера. Ханна Райч обратилась ко
мне с такой же просьбой. Но 27 апреля Гитлер решил, что Грайм должен как можно
скорее покинуть Берлин. С большим трудом удалось подготовить самолет Грайма к
вылету. Он и его пилот Ханна Райч чудом выбрались из этого кавардака и
отправились сначала в Рехлин, что само по себе было незаурядным летным подвигом.
27-29 апреля
27 апреля Гитлер снова заговорил со мной насчет моих будущих "планов". Я
ответил, что в данный момент никаких "планов" строить не могу: должен подождать,
как пойдут события, и только потом решать. Знаю, что моя жена с детьми в
безопасности. Фюрер вручил мне ампулу с цианистым кальцием, чтобы в тяжелой
ситуации я смог покончить жизнь самоубийством. Я сунул ее в карман.
Затем Гитлер заговорил снова, ошеломив меня такими словами: "Я решил дать
коменданту Берлина приказ на прорыв. Сам же останусь здесь и умру в том самом
месте, где проработал многие годы моей жизни. Но штаб мой должен участвовать в
прорыве. Мне важнее всего, чтобы Борман и Геббельс выбрались отсюда живыми".
Если раньше Гитлер стоял на том, чтобы люди из его окружения, которым он
доверял, остались с ним до конца, то теперь это его первоначальное намерение
совершенно изменилось.
Я спросил фюрера, верит ли он, учитывая положение в Берлине, в то, что еще
имеется какой-то шанс на прорыв. Он ответил: "Я верю, что теперь ситуация стала
иной. Западные союзники не будут больше настаивать, как в Касабланке, на
безоговорочной капитуляции. Из иностранной прессы последних недель слишком явно
видно, что конференция в Ялте явилась для Америки и Англии разочарованием.
Сталин выдвигает такие требования, которым западные союзники уступают против
своей воли лишь потому, что опасаются, как бы он не пошел собственными путями. У
меня такое впечатление, что Большая тройка разъехалась из Ялты вовсе не
друзьями. Да к тому же и Рузвельт умер. Кроме того, Черчилль никогда русских не
любил. Он будет заинтересован в том, чтобы русские не слишком далеко вошли в
Германию". Фюрер закончил разговор словами, что я тоже должен принять участие в
прорыве из Имперской канцелярии и пробиться к Деницу и Кейтелю.
Я сразу направился к Кребсу и Бургдорфу и доложил им о разговоре с Гитлером.
Кребс проинформировал Вейдлинга об этом изменившемся намерении фюрера и сказал
ему, чтобы к вечернему обсуждению обстановки тот подготовил предложения по
организованному прорыву. А потом, в большом напряжении, мы сами перешли к
обсуждению положения. Донесения были сплошь плохими. Армия Венка после
первоначальных успехов отступала под натиском русских. При докладе ему об этом
Гитлер - как часто в те дни - снова впал в апатию. Предложение Вейдлинга по
прорыву исходило из того, что удар Венка все-таки еще удастся. Поскольку теперь
это уже оказалось невероятным, Фюрер осудил идею прорыва, назвав ее совершенно
бесперспективной.
Тем же вечером Гитлер долго разговаривал с Геббельсом о намерениях последнего и
о судьбе его семьи. Сам Геббельс уже долгое время собирался вместе с женой и
своими пятерыми детьми умереть в Берлине. Фюрер тщетно пытался отговорить его от
этого решения, но в конце концов все же согласился, чтобы Геббельс с семьей
переселился в бункер.
В тот же день, 28 апреля, радио союзников передало сообщение о том, что Генрих
Гиммлер предложил им капитуляцию. Согласно данному сообщению, тот 24 апреля
встретился в Любеке со шведским графом Бернадоттом и обсудил с ним эту идею.
Примерно одновременно с полученном известием мне позвонил Фегеляйн. Он спросил о
положении и на мой вопрос о его местопребывании ответил, что находится "в
городе". Тогда я еще не обратил внимания на эти слова и стал догадываться обо
всем только после сообщения насчет гиммлеров-ских переговоров о капитуляции, к
которым Гитлер отнесся с полным презрением. От меня не укрылось, что вместе с
тем эта мысль его сильно встревожила, хотя под конец он уже ожидал от Гиммлера
такого шага. Фюрер вызвал Фегеляйна к себе, но в Имперской канцелярии его не
обнаружили. Однако эсэсовская команда вскоре установила его местонахождение: в
штатском костюме он скрывался в одной квартире на Курфюрстендамм. Эсэсовцы
доставили Фегеляйна в Имперскую канцелярию. Там состоялся военно-полевой суд,
который приговорил его за дезертирство к расстрелу. Приговор был приведен в
исполнение немедленно.
В течение этого дня множились донесения о том, что остатки немецких войск
оттесняются от Берлина, частично они разбегаются или отброшены за Эльбу на
запад. Гитлер просто-напросто принял это к сведению.
После ужина Гитлер через Геббельса велел позвать чиновника, ведающего актами
гражданского состояния, и сочетался браком с Евой Браун{297}. Мы поздравили их,
и фрау Ева Гитлер приняла наши поздравления, полностью сознавая свою роль и
близость своей смерти. Потом фюрер пригласил нас в его жилое помещение выпить по
такому случаю, в чем приняли участие все обитатели бункера. Мы старались
держаться непринужденно и радостно, вспоминая о былых временах, - во всем этом
было что-то призрачно-мертвенное. Бракосочетание Гитлера в этот час, в конце
своей жизни, явилось его благодарностью Еве Браун за то, что она по собственной
воле была сейчас рядом с ним, чтобы вместе пережить последние часы Третьего
рейха и разделить его судьбу.
Остаток вечера и ночь Гитлер использовал для того, чтобы продиктовать два своих
завещания - политическое и личное. Он подписал их 29 апреля на рассвете, в 4
часа утра. Я был потрясен, когда он неожиданно призвал меня в качестве свидетеля
поставить мою подпись под его личным завещанием рядом с подписями Бормана и
Геббельса.
Политическое же завещание явилось удручающим документом самообмана Гитлера даже
перед лицом смерти. Особенно поразили меня его неоднократные антисемитские
выпады. Весьма своеобразно воспринял я и произведенное в этом завещании
урегулирование вопроса о преемственности власти и назначение нового
правительства в такой форме, которая заранее лишала преемников Гитлера свободы
действий{298}. Все это изъявление политической воли в момент гибели рейха
явилось, как показали ближайшие часы и дни, не имеющим совершенно никакого
значения.
Личное завещание Гитлера начиналось выраженной в чувствительных тонах
благодарностью супруге, которая решилась погибнуть вместе с ним. Далее следовали
распоряжения насчет предназначенной для города Линца картинной галереи, а также
относительно членов семьи и сотрудников. Своим душеприказчиком фюрер назначил
Бормана.
Гитлер уже полностью отстранился от всего. Хотя в течение этого дня он еще и
интересовался ходом боев за Берлин, никакого участия в происходящем вокруг
больше не принимал. Вполне нормальное до того настроение в бункере (если,
разумеется, отвлечься от того, что надежда на счастливый исход уже давно
исчезла) теперь упало до нуля. Печаль, подавленность, а также и отчаяние
распространялись все сильнее, срывая все маски. Каждым владела только одна
мысль: что делать после смерти фюрера, каким путем следует и можно идти?
Настроение самого Гитлера в этот последний день менялось много раз, а потому
было во всех отношениях трудно приспосабливаться к его установке. Времена, когда
мы официально, так сказать, стояли перед ним навытяжку и придерживались его
позиции, давно миновали. Разговоры теперь велись вес
...Закладка в соц.сетях
