Жанр: Мемуары
Я был адъютантом гитлера
...: самолет Дитля
потерпел аварию около Земмеринга и все пассажиры погибли. Это явилось для
Гитлера таким же тяжелым ударом, как и гибель Хубе четверть года назад, что
чувствовалось и в его траурной речи на государственном акте через несколько дней
в замке Клезхайм. Фюрер знал Дитля еще с начала 20-х гг. и назвал его тем
офицером, который "с одной стороны, предъявляет к своим солдатам твердые и даже.
самые твердые требования, а с другой, собственной судьбой олицетворяет их
истинного друга и отца и является национал-социалистом по велению сердца не на
словах, а на деле, всеми силами и помыслами". Эта характеристика отвечала
истине.
Второе вторжение?
Тяжелые бои на фронте вторжения вели к неописуемому множеству противоречивших
друг другу докладов различных инстанций и командных органов. Соединения войск
СС, хотя и втянутые в ожесточенные бои, все еще давали донесения обнадеживающие.
По-другому звучали трезвые доклады Рундштедта и генерала барона Швеппенбурга -
командующего танковой группой "Запад".
Желая лучше и по-деловому ознакомиться с обстановкой, Гитлер с последних чисел
июня стал привлекать ко всем обсуждениям военных вопросов в "Бергхофе" фон
Клюге. Он даже отдаленно не догадывался о том, что фельдмаршал поддерживает
тесную связь с Сопротивлением, хотя пока и не определив четко своего отношения к
кругу заговорщиков. Проведенные в "Бергхофе" вместе дни протекали в полном
согласии, и фюрер испытывал к Клюге полное доверие, сделав его 1 июля преемником
фельдмаршала фон Рундштедта. Одновременно он снял с занимаемого поста генерала
Гейра фон Швеппенбурга.
Отдел "Иностранные армии Запада" стоял на той точке зрения, что англичане и
американцы еще располагают на Британских островах большим числом дивизий.
Называли даже цифру: свыше 60. На основе этих данных Гитлер предполагал еще и
вторую высадку противника - на побережье пролива Па-де-Кале - и первоначально
приказал дивизиям армии генерала фон Зальмута оставаться на занимаемых позициях.
Данные отдела "Иностранные армии Запада", как выяснилось позже, оказались
совершенно ложными. Союзники имели в Англии максимум 15 дивизий, ожидавших
погрузки на суда и переброски на прежнее место высадки в Нормандии. К этому
моменту фюрер был убежден в том, что новому командующему Западным фронтом
удастся создать сплошную линию обороны.
Разгром группы армий "Центр"
Иначе складывалось в это время положение на Востоке. 22 июня - в тот самый день,
когда три года назад начался поход на Россию, - Красная Армия перешла в крупное
наступление против группы армий "Центр", предприняв свою крупнейшую и
успешнейшую операцию в этой войне{276}. Поначалу казалось, что русские хотят
вести наступление в виде операций меньшего масштаба. Но когда были осуществлены
первые прорывы немецкой линии обороны и в ней образовались значительные бреши,
началось крупное танковое наступление в районе между Гомелем и Витебском, а за
ним последовали и дальнейшие. Каждый свой удар русские готовили налетами авиации
и огнем тяжелой артиллерии, массированно бросая в бой танки. Командующий группой
армий "Центр" фельдмаршал Буш пытался побудить Гитлера отойти с этого, по
выражению фюрера, "твердого места". Но тот приказал удерживать каждую позицию.
Теперь Гитлер был вынужден отбивать сразу три наступательных клина врага: во
Франции, Италии и России. Он дал категорический приказ: до конца отстаивать
каждый квадратный метр земли. Но повсюду становилось очевидным: силы противника
превосходят наши, а на отдельных участках - и намного. Но фюрер с этими фактами
пока еще считаться не хотел и воспринимал направляемые ему войсками донесения
как сильно преувеличенные. В группе армий "Центр" он заменил Буша Моделем, а
несколько дней спустя командующего группы армий "Север" генерал-полковника
Линдема - генерал-полковником Фрисснером. Но эта смена лиц никак не повлияла на
ход событий. Группа армий "Центр" уже потеряла 25 дивизий, примерно 350000
человек. В линии фронта возникла брешь величиной около 300 км, через которую
русские продвигались к германской границе.
9 июля Гитлер вылетел в свою Ставку в Восточной Пруссии. Его сопровождали
Хейтель, Дениц, Гиммлер, Йодль и Кортен. С Восточного фронта прибыли Модель,
Фрисснер и генерал-полковник кавалер фон Грайм - командующий авиацией группы
армий "Центр". Начальник генерального штаба сухопутных войск Цейтцлер
отсутствовал. С начала русского наступления у него возникали различные, порой
острые, разногласия с Гитлером, поскольку он не мог следовать взглядам фюрера по
вопросам командования сухопутными войсками и, к тому же, находился на пределе
своих сил. С тех пор Гитлер его больше никогда не видел.
Разговор в Восточной Пруссии шел в первую очередь о быстрой переброске на
Восточный фронт новых соединений. Модель и Фрисснер смотрели на дальнейший ход
событий с некоторым оптимизмом. Их предложения и требования можно было выполнить
в течение ближайших недель, однако при том предварительном условии, что русские
не решили быстро пробиваться дальше. Гросс-адмирал Дениц требовал удерживать
важные для новых подводных лодок порты на Балтийском море. Во второй половине
дня Гитлер вылетел в Зальцбург. У меня сложилось впечатление, что ход событий на
Восточном фронте он все еще оценивает позитивно.
В эти последние недели на Оберзальцберге я пережил очень тронувшее меня событие.
Во время одного обычного обсуждения обстановки мне по какой-то причине пришлось
выйти из холла в находящуюся рядом небольшую комнату. Там я вдруг услышал, как
Гитлер сказал обо мне, что я - единственный, кто открыто и без опаски
высказывает ему свое мнение. Нечаянно услышанные слова фюрера, прозвучавшие
именно сейчас, когда враг в трех местах пробивается к рейху, укрепило меня в
намерении и впредь вести себя так же. Я не вернулся на совещание, ибо мне было
досадно, что другие не поступают таким же образом.
Свадьба Хевеля
12 июля посол Хевель устроил в Зальцбурге свою свадьбу. Она проходила в
Кавалерском доме рядом с замком Клезхайм, в числе приглашенных были и мы с
женой. На бракосочетании присутствовал и Гиммлер. Потом был дан обед. Риббентроп
произнес длинную, заранее подготовленную речь, в которой превозносил супруг
дипломатов, которые, по сравнению с любыми другими дамами высшего общества,
имеют особые задачи и обязанности. Подобные восхваления вызвали у нас, кто
помоложе, иронические реплики, мы вели себя непринужденно, радуясь хотя бы
минутной свободе от службы на Оберзальцберге. Я покинул зал только поздно
вечером, когда был вызван туда телефонным звонком.
Когда я, раздосадованный, вернулся в "Бергхоф", Гитлер сидел со своими гостями в
холле у камина. Моей жене пришлось сесть рядом с ним и рассказать о свадьбе
Хевеля. Она описала все с большим юмором и иронически прошлась насчет речи
Риббентропа, из которой следовало, что все недипломатические жены - просто
какие-то неполноценные создания. Хотя ее слова и вызвали смех, фюрер попросил
своего личного адъютанта представить ему текст речи Риббентропа.
Последние дни на Оберзальцберге протекали спокойно и в серьезной атмосфере.
Фюрер уже дал понять, что ввиду положения в России должен вернуться в Восточную
Пруссию. Но он все откладывал отъезд, так как перестройка его бункера в "Волчьем
логове" пока не закончилась.
В эти дни у меня впервые сложилось впечатление, что исход войны Гитлеру ясен. Я
почувствовал это по отдельным его фразам и репликам, в которых, однако,
постоянно все еще шла речь о продолжении войны, о новом оружии и его
воздействии, а также о том, что будут у нас еще и успехи. Фюрер не сдавался, и
прежде всего в нем крепло убеждение: я не капитулирую никогда!
Гитлер много говорил со мной о своих планах и намерениях насчет люфтваффе. Он
решил целиком сосредоточиться на производстве истребителей. Все остальное
запретить. Выпуск истребителей теперь наиважнейшее дело. Каждый новый день фюрер
встречал надеждой на то, что первые реактивные самолеты уже передаются войскам.
Укреплять в нем такую надежду я не мог. Раньше чем через полгода на это
рассчитывать было нельзя. Главной моей тревогой, которую я не скрывал, была
нехватка горючего. Некоторые соединения группы армий "Центр" уже докладывали о
больших затруднениях в обеспечении им. Гитлер говорил, что теперь идет борьба
между защитой важнейших предприятий и сохранением боеспособности истребителей.
Эту трудность он видит, но мы никогда не должны терять шанс одержать верх.
Такому требованию препятствовали едва ли преодолимые трудности, которые я
утаивать от фюрера не мог. Но он сохранял уверенность или просто делал вид.
Прощание с Оберзальцбергом
15 июля Гитлер дал приказ следующим утром переместиться в Восточную Пруссию в
"Волчье логово". Круг лиц в "Бергхофе" уменьшился. Гостей почти не осталось.
Фюрер становился все спокойнее. В последний вечер, прежде чем удалиться к себе,
он обошел все картины, пристально всматриваясь в них, - прощался с ними. А потом
сказал фрау Брандт и моей жене "До свидания!", поцеловал им руку и, уже
поднявшись на несколько ступенек по лестнице в соседнюю комнату, вдруг вернулся,
еще раз сердечно попрощался с ними и вышел из холла. То было расставание
навсегда.
На следующее утро мы вылетели в Восточную Пруссию и к полудню прибыли в "Волчье
логово". В 13 часов Гитлер заслушал доклад об обстановке, как будто мы никогда
не покидали Ставки фюрера. Теперь он жил в уже отстроенном "гостевом бункере".
Доклад о положении на фронтах состоялся в прилегающем бараке, где имелось
большое помещение, предназначенное для обсуждения обстановки. Я поразился
решительности Гитлера. Его воля и нервная энергия импонировали мне. Он пытался
начать здесь все заново и чувствовал себя в солдатском окружении в своей среде.
А со всех стран света шли только одни плохие вести. У меня сложилось
впечатление, что соединения наших сухопутных войск - при последнем издыхании. Во
вражеском превосходстве никакого сомнения не было.
17 июля во время автомобильной поездки на передовую был атакован истребителямибомбардировщиками
Роммель. Водителя убило на месте, а фельдмаршал был тяжело
ранен в голову. Когда состояние Роммеля немного улучшилось, его доставили на
родину. На фронт он больше не возвратился.
Через два дня в Ставку фюрера прибыл фельдмаршал Кессельринг. 20 июля он
праздновал 40-летие своей военной службы и получил от Гитлера высшую награду -
бриллианты и дубовые листья с мечами к Рыцарскому кресту. Приезд его был
радостным событием. Несмотря на яростные атаки англичан, американцев, поляков и
французов, им не удалось добиться того, чтобы фронт Кессельринга рухнул. Фюрер с
чувством высказал ему слова признательности и похвалил за ту твердость, с какой
тот вел в Италии умно спланированную оборону перед лицом вражеского
превосходства.
20 июля
Следующим днем было 20 июля 1944 г. В первые послеобеденные часы Гитлер ожидал
прибытия дуче. Поэтому начало обсуждения обстановки было передвинуто на полчаса
и назначено на 12.30. Мы, участники обсуждения, собрались в этот приятный,
теплый летний день перед бараком. Там, в кругу нескольких других офицеров,
стояли Боденшатц, Путткамер и граф фон Штауффенберг{277}, который с 1 июля
являлся начальником штаба командующего армии резерва генерал-полковника Фромма.
Всего несколько дней назад фюрер вызывал его для доклада на Оберзальцберг.
Гитлера интересовало тогда положение дел с формированием новых танковых и
пехотных дивизий. Сегодня же Штауффенберг должен был доложить о возможностях
выполнения приказа фюрера.
Гитлер поздоровался за руку со всеми стоявшими перед бараком офицерами и,
сопровождаемый ими, сразу вошел в помещение для обсуждения обстановки, где его
уже ожидали: Кейтель, Йодль, Кортен, Буле (начальник штаба ОКВ по сухопутным
войскам), Шмундт, Хойзингер, Варлимонт, Фегеляйн, Фосс, полковник Брандт
(начальник оперативного управления генштаба сухопутных войск), капитан 1-го
ранга Асман (Первый адмиралтейский штабс-офицер штаба оперативного руководства
вермахта), Шерф, посланник Зоннляйтнер, Боргман, Гюнше, Ион фон Фрейенд,
подполковник Вайценэггер (начальник оперативного отдела штаба Йодля), майор Бюхс
(офицер генштаба люфтваффе при Йодле) и два стенографа (д-р Бергер и Бухольц).
Обсуждение обстановки, как всегда, началось с доклада Хойзингера о положении на
Восточном фронте. Я стоял чуть в стороне и уточнял с другими адъютантами
программу приема Муссолини. Меня вдруг заинтересовал один пункт в докладе
Хойзингера, и я подошел к другой стороне стола, чтобы получше разглядеть
лежавшую на нем карту с обстановкой. Здесь я простоял несколько минут до взрыва
бомбы.
Это произошло в 12.40. На какое-то мгновение я потерял сознание. Очнувшись,
увидел валявшиеся вокруг деревянные обломки и груды битого стекла. Моей первой
же мыслью было как можно скорее выбраться отсюда. Я выкарабкался через окно и
побежал вокруг барака к главному входу. Голова гудела, из нее и из горла лилась
кровь, я почти оглох. У входа в барак я увидел ужасную картину. Там уже лежало
несколько тяжелораненых, а другие раненые едва держались на ногах и падали.
Гитлера вывел фельдмаршал Кейтель. Его мундир и брюки висели клочьями, но, как
показалось мне, серьезных телесных повреждений он не получил. Фюрер сразу же
отправился в свой бункер, где им занялись врачи. Выяснилось, что тяжелые ранения
получили 11 участников обсуждения; их немедленно доставили в находившийся в
четырех километрах от Ставки госпиталь.
Все остальные были легко, а некоторые и довольно тяжело ранены, почти у всех
лопнули барабанные перепонки. Я бросился в соседний барак со средствами связи,
по телефону вызвал ведающего ею подполковника Зандера и приказал ему немедленно
блокировать связь для всех, кроме Гитлера, Кейтеля и Йодля, чтобы не просочились
ложные известия.
Затем я поспешил в бункер фюрера. Войдя, я увидел Гитлера сидящим в своем
рабочем помещении. У него было возбужденное, почти радостное лицо человека,
ожидавшего чего-то тяжкого, но счастливо избежавшего этого. Он спросил меня о
моих ранениях, и я ответил, что всем нам невероятно повезло.
Разговор сразу же перешел на причины покушения и личность покушавшегося. Гитлер
категорически отверг подозрение, будто взрыв совершили сотрудники "Организации
Тодта", за несколько дней до того ведшие работы в этом бараке.
Тем временем обнаружили отсутствие графа Штауффенберга и стали искать его.
Вскоре установили, что после начала обсуждения он незаметно удалился, а затем в
соседней комнате пытался поговорить по телефону, но, не дождавшись соединения и
оставив свою папку, поспешил к автомашине, в которой уже сидел обер-лейтенант
фон Хефтен, его офицер-порученец. Комендант Ставки фюрера уже объявил тревогу,
так что все посты получили указание никого не пропускать. Внешний контрольнопропускной
пункт машина Штауффенберга смогла проехать только после того, как это
разрешил по телефону адъютант коменданта Ставки. Он знал Штауффенберга лично,
утром завтракал с ним и предположил, что полковнику потребовалось срочно
вернуться в Берлин. Никакой взаимосвязи между взрывом и спешкой графа он не
усмотрел; таким образом Штауффенберг смог беспрепятственно подъехать к
ожидавшему его и уже готовому взлететь "Хе-111" начальника тыла сухопутных
войск. Постепенно становились известны все новые и новые подробности, и вскоре
причастность Штауффенберга к покушению уже не оставляла никаких сомнений.
Для проведения полицейского и криминалистического расследования все полномочия
получил тут же назначенный командующий армии резерва Гиммлер. После краткого
пребывания в "Волчьем логове", куда прибыл и Геринг, он, чтобы быть поближе к
дальнейшим событиям, немедленно вылетел в Берлин... По телефону о них ясного
представления поначалу получить не удалось. Полет Штауффенберга из Растенбурга
до берлинского аэродрома Рангсдорф требовал два часа, а путь до имперского
военного министерства - примерно еще одного часа. Таким образом, можно было
рассчитывать, что Штауффенберг появится на Бендлерштрассе только после 16 часов.
Не ранее мог, предположительно, прибыть в Берлин и Гиммлер.
Так прошло несколько часов, за которые мы смогли снова привести себя в порядок.
Меня отвезли к одному военному врачу, который оказал мне первую помощь и сделал
перевязку. Когда я вернулся в Ставку, мною занялся сопровождавший Геринга врач,
он констатировал сотрясение мозга и предписал постельный режим. Геринг
распорядился выставить перед моей комнатой эсэсовскую охрану и позаботиться о
том, чтобы я не вставал. Это, разумеется, оказалось невозможным, поскольку из
всех адъютантов я получил ранение самое легкое и был более или менее способен
нести службу.
Профессор Брандт разрешил мне вечером снова приступить к исполнению моих
обязанностей. Это было необходимо, ибо Гитлер уже действовал весьма активно.
После ужина и вечернего обсуждения обстановки он заговорил со мной. Фюрер уже
знал, что Шмундт и Боргман ранены очень тяжело, а Путткамер из-за повреждения
колена вынужден лежать. Мне требовался помощник, и я спросил фюрера, нельзя ли
привлечь подполковника фон Амзберга. Несколько лет назад он был адъютантом
Кейтеля и хорошо знал условия в Ставке. Гитлер сразу согласился. Но больше всего
его заботил вопрос, кого ему следует назначить начальником генерального штаба
сухопутных войск. Генерал-полковник Цейтцлер считался больным. К тому же фюрер
его вообще больше видеть не желал. В качестве преемника он думал о Гудериане.
Лично я считал Гудериана для этой должности непригодным. Мне казались более
подходящими генерал Буле или генерал Кребс. Но Гитлер решил вопрос в пользу
генерала Гудериана.
Уже вечером стали известны многие подробности из Берлина. Там инициативу
захватил в свои руки министр Геббельс. Он вызвал к себе командира берлинского
охранного батальона майора Ремера и соединил его по телефону с Гитлером. Фюрер
приказал ему силой оружия восстановить в Берлине порядок.
Тем временем на Бендлерштрассе неустойчивый в своем поведении генерал-полковник
Фромм, уже замененный Гиммлером командующий армии резерва, после некоторого
колебания решил проявить инициативу. Он приказал схватить зачинщиков и
немедленно расстрелять их во дворе министерства. Это были полковник граф фон
Штауффенберг и его офицер-порученец обер-лейтенант фон Хефтен, а также генералполковник
Ольбрихт{278} и начальник штаба Общего управления сухопутных войск
полковник генштаба кавалер Мерц фон Квирнхайм. Генерал-полковника Бека заставили
покончить жизнь самоубийством. Гитлер был именно этими мерами явно разозлен и
приказал предать остальных схваченных заговорщиков суду Народного трибунала.
К вечеру, после отъезда Муссолини, Геббельс начал настаивать на том, чтобы
Гитлер выступил по радио: народ испытывает неуверенность, которую можно
устранить только непосредственным обращением фюрера. Гитлер согласился и ночью
произнес по радио речь, назвав в ней заговорщиков поименно и заявив, что его
хотела уничтожить "совсем небольшая группа тщеславных, бессовестных и вместе с
тем преступных глупых офицеров". Далее он сказал: "Я воспринимаю это как
подтверждение моей миссии. Цель моей жизни - продолжать делать то, что я делал
доныне".
К сообщению о смерти еще 20 июля стенографа Бергера от ранений фюрер отнесся с
участием. 22 июля скончался посмертно произведенный в генерал-майоры полковник
Брандт, о котором впоследствии стало известно, что он принадлежал к одной из
групп Сопротивления, и генерал Кортен, начальник генерального штаба люфтваффе.
Весьма своеобразную роль сыграл начальник службы связи вермахта генерал
Фельгибель. Он оставался в Ставке фюрера всю вторую половину дня, поздравил
Гитлера с благополучным исходом покушения, а сам, как оказалось, тоже участвовал
в Сопротивлении. Он был арестован 21 июля и казнен.
Генерал Шмундт, по заключению врачей, был ранен настолько тяжело, что, в лучшем
случае, смог бы приступить к исполнению своих служебных обязанностей только
через несколько недель. Гитлеру его особенно недоставало как раз в это
напряженное время. Его заместитель генерал Бургдорф возглавил Управление личного
состава сухопутных войск и лишь после смерти Шмундта в октябре 1944 г. занял
также его место адъютанта по вермахту.
Сам Гитлер в первые дни после покушения испытывал потрясение большее, чем
поначалу мы предполагали. Он стал плохо слышать. У него болели руки и ноги, были
повреждены нервные корешки левой руки, но врачам удалось устранить это
последствие взрыва через несколько дней. Ему помогали держаться только сильная
воля и усилившееся сознание своей мессианской роли.
В эти дни фюрер часто проводил совещания по обсуждению обстановки, на которых
бывал резок и груб, а также предъявлял сухопутным войскам и люфтваффе
невыполнимые требования. Теперь он гораздо чаще вызывал меня для разговора о
положении дел в люфтваффе. Я и по сей день удивляюсь тому, что эти разговоры
проходили нормально, без резкостей с его стороны. Мне пришлось говорить ему, что
наша авиация еще имеет какие-то шансы на успех только на Восточном фронте. На
Западе же ввиду явного количественного превосходства авиации противника у нее
никаких шансов нет.
Гитлер со мной соглашался, но продолжал упорствовать: "Я не капитулирую
никогда!". Он не уступал ни в чем. События же на фронте уже определялись
постоянно возрастающими силами и боеспособностью противника, который на Востоке
все чаще оказывался способен добиваться стратегического прорыва. Фюрер же стоял
на той точке зрения, что враг и до сих пор испытывает такой страх и респект
перед нами, что на такой прорыв не отважится. Пока Гитлер был все еще прав.
Через несколько дней после покушения в Ставке фюрера появился д-р Геббельс и
имел с ним продолжительные беседы. Самым настоятельным его желанием было, чтобы
фюрер объявил тотальную мобилизацию. Гитлер был теперь готов пойти на это и
назначил Геббельса имперским уполномоченным по тотальной военной мобилизации, а
25 июля подписал указ, в котором определялись важнейшие задачи. Большого
значения для дальнейшего развития жизни государства указ не имел, ибо мы уже
длительное время и так жили в условиях тотальной войны. Фактически же это
означало ослабление позиции Шпеера.
Примерно в то же самое время в Ставку фюрера прибыл фельдмаршал барон фон
Рихтхофен, чтобы доложить о своем выздоровлении после перенесенной хирургической
операции. Гитлер принял его после вечернего обсуждения обстановки. Рихтхофен
обратился к нему с просьбой положить конец войне. Услышав это, я пришел в ужас,
ибо Гитлер менее чем когда-либо был готов к разговору на эту тему. Хотя в таком
узком кругу - а мы были втроем - он и говорил вполне раскованно и откровенно,
однако никакой возможности сносного для Германии мира не видел. В ходе этого
непринужденного обсуждения высказывались различные мнения; фюрер уважал
Рихтхофена, который вел себя ни высокомерно, ни подобострастно.
Преследования
В эти дни из Берлина в Ставку фюрера ежедневно поступали донесения штаба
Гиммлера о результатах расследований. Каждый доклад содержал новые имена
участников Сопротивления. Список их все яснее показывал, что становым хребтом
этого Сопротивления в значительной мере служили консервативные круги. Дворянство
было представлено в нем настолько широко, что множились голоса тех, кто огульно
осуждал это сословие. Особенную активность здесь проявлял имперский
организационный руководитель партии д-р Лей, пока фюрер не велел ему замолчать.
Таким образом, страсти вокруг данной темы несколько улеглись. Но сообщения,
которые Фегеляйн передавал Гитлеру, шли нескончаемым потоком. Только через
несколько недель, когда основные расследования уже закончились, а главные лица
Сопротивления были арестованы и начались судебные процессы в Народном трибунале,
фюрер от дальнейших сообщений ему отказался. Ход событий на фронтах заставил его
снова заниматься этими делами, уделяя им все свое внимание.
Поведение Фегеляйна после 20 июля сохранилось в моей памяти как особенно
отвратительное. Он отнюдь не довольствовался тем, что засыпал фюрера донесениями
о расследованиях, но и в изобилии клал ему на стол снимки казней. Я разглядывать
такие фотографии не пожелал. Гитлер столь же мало интересовался ими{279}, как и
фотографиями разрушенных городов, которые смотрел против воли, лишь принимая их
к сведению. Он был просто не в состоянии видеть горящий город или
непосредственно после бомбежки посещать превращенные в груды щебня и развалин,
жилые кварталы. Фюрер в буквальном смысле слова закрывал глаза на последствия
своих приказов, и его даже было невозможно побудить посетить (за отдельными
исключениями) больницы и госпитали.
Главной заботой Гитлера было положение в воздухе, к которому он постоянно
возвращался также и в разговорах с посетителями. Он все еще твердо верил в
возможность производства реактивных самолетов и их применения в Северной
Франции. Фюрер знал мою точку зрения по этому вопросу, но учитывать ее не желал.
В "Ме-262" фюрер видел шанс повернуть военное счастье лицом к Германии.
Русские пробивались все дальше. В начале августа они взяли Брест-Литовск и
Ковно, а в боях следующей недели окружили группу армий "Север" в Курляндии.
Незадолго до этого они подошли к Варшаве, где вспыхнуло восстание,
организованное польским вооруженным подпольем. Гиммлер приказал подавить и
разгромить его всеми средствами. Сделать это удалось с большими потерями для
поляков. Дальше на юг линия фронта была отодвинута русскими почти до венгерской
границы.
Бои в Северной Франции тоже принесли дальнейшие успехи противнику. Прорыв
американцев у Авранша открывал перед ними всю Бретань. Гитлер приказал
немедленно предпринять контрнаступление с востока на запад, от основания
полуострова Котантен до побережья Бискайского залива - приказ, который никак не
соответствовал положению в данном районе. Наступление захлебнулось ввиду
превосходства противника в воздухе, противопоставить которому нам было нечего.
Резкое ухудш
...Закладка в соц.сетях
