Жанр: Мемуары
У тихой серебрянки
...лю семью Михаила Лукашкова, предупрежу, что у них, мол,
сегодня праздник. А вы, девушки, побеспокойтесь насчет стола. Все должно
походить на настоящие именины: подарки, выпивка, закуска, тосты,
поздравления, карты и, конечно, музыка.
- Все будет, - сказала Язикова. - Ты делай главное: чтобы знали они, -
она кивнула в сторону леса.
Нашему подпольщику комсомольцу Михаилу Лукашкову долго объяснять план
не требовалось.
- Будет все сделано! - словно отрапортовал он.
Михаил пообещал поговорить с матерью, а братишке Николаю и сестренке
Нине рассказать, как надо вести себя на "именинах".
От него я тотчас же пошел к Михаилу и Броне Прохоровым. Они все еще
жили на берегу Серебрянки, в колхозной бане, скрытой от деревни густым
ольшаником Чем не самое лучшее место для встречи партизан, когда те пойдут к
нам? Прохоровы должны их встретить.
Под предлогом, что для именин нужна водка, я на подводе отправился по
шоссе в сторону Довска, а через километр свернул на санную дорогу в Юдичи,
оттуда - в Хвощ.
Вот и партизанский лагерь. Просторная штабная землянка, посередине стол
из наскоро сколоченных досок. И Белых, и Дикан, и Будников как раз на месте.
Подробно информирую их, излагаю свой план. Они одобряют его. С тех пор как
назначили Будникова начальником особого отдела, его задания стали для меня
обязательными.
2
"Именины" шли как по сценарию. Полина Архиповна, мать Лукашкова, умела
угостить, создать непринужденную обстановку, чудесно рассказывала разные
забавные истории, которые всегда были к месту, вызывали веселье. Чуть
охмелев, мы принялись петь песни, конечно, народные. Какие же еще?
Потом танцевали под музыку надтреснутых, охрипших пластинок. А партизан
все нет и нет. Я уже опасался: а вдруг что случилось по дороге? Но вот
раздался громкий стук в дверь. Тишина моментально воцарилась за столом.
Дверь протяжно скрипнула, впустила клубы морозного воздуха и
показался... полицейский Яков Янченко. Уж действительно принесла его
нечистая сила!
А Ковалева обрадовалась. Она тут же взяла инициативу в свои руки.
Запела "Последний нонешний денечек", потом пошла танцевать "барыню" и
"сербиянку", даже принялась гадать на картах.
- Вот черт, второй раз пришел туз пиковый и такая же десятка с
шестеркой! - жаловалась она, а я боялся, что вдруг испугают ее карты и Груня
уйдет.
- Да вы же сами - пиковая дама, вот и приходят все одной масти, -
стараюсь убедить Ковалеву.
Она еще раз бросила - трефовая масть осталась на столе.
- Никого не боюсь! - капризно заорала она, уже изрядно охмелев. - А
кого мне бояться?!
Будто в ответ на ее слова, раздался стук в окно. Все смолкли,
насторожились. Я взглянул на ходики: было одиннадцать часов вечера.
Поздненько же, однако...
Еще резче, требовательнее повторился стук. Из-за стола поднялась
хозяйка дома, а за ней полицейский Янченко. Я увязался за ними. В коридоре
посоветовал Янченко лезть на чердак: мол, не бойся, не выдадим. Тут еще и
хозяйка подтолкнула к лестнице полицая, и он покарабкался наверх.
Вдвоем с Полиной Архиповной вышли во двор. У стены стояли Семен
Скобелев, Иван Герасимов и Аркадий Ковалев.
- Слушайте меня, - прошептал я. - Двое - с нами в дом, один - в
охранение. Для вида надавайте всем подзатыльников. У двери не жалейте
пинков. Да еще пригрозите, чтобы не веселились, когда вокруг люди плачут. А
Груню Ковалеву поблагодарите, что изъявила желание добровольно пойти в
партизаны. Да еще вот что: на чердаке сидит полицейский Янченко, его не
трогать. Он будет невольным свидетелем.
- Понятно, - ответил Скобелев. - Пошли!
Через несколько минут все участники "именин", получив подзатыльники и
пинки, повыскакивали на улицу и, как ошпаренные, побежали к своим домам. А
Ковалеву партизаны уводили под руки.
Меня же до самого дома сопровождал Иван Герасимов, с которым мы успели
подружиться.
- Да покрепче ругай меня, - шепчу ему. - И бей как следует. Во-он,
видишь, кто-то навстречу идет.
- Ну, ладно, попробую разочек. - И тут так дал мне в грудь, что я
очутился в сугробе
Спустя четверть часа я входил к Прохоровым в низкую дверь бани. Тут уже
были Антонов и Бердников. Они крепко пожали мне руку. Арсен Степанович
сказал, чуть улыбнувшись:
- Чисто сработали.
Услышав это, Груня Ковалева упавшим голосом залепетала:
- Теперь я пропала. Опоздала...
Очная ставка Ковалевой с коммунистами, томившимися в застенках
жандармерии в Черикове, сорвалась.
На следующий вечер партизаны обошли каждый двор в Серебрянке - собирали
советские деньги и облигации государственных займов на строительство
танковой колонны "Партизан Белоруссии". Хозяевам в конце беседы говорили:
- Ну, спасибо! Мы пойдем в соседнюю хату, а вы уж отнесите деньги и
облигации во-он той дамочке. Да вы ее знаете - Груня Ковалева. Она в свою
сумку собирает. Хоро-ошая у нее сумка!
И каждый видел на улице, освещенной луной, группу партизан и с ними
женщину в пальто и шапочке, с сумкой точь-в-точь, как у Груни Ковалевой.
- Правда, - говорили потом люди, - Груня ни слова не сказала, а гроши и
облигации взяла и в сумку положила. Вот оказывается, какая она, эта Грунька,
Артемова сестра.
Гитлеровцы приехали в Серебрянку через день. Всех нас, участников
"именин", водили на допрос в дом Якова Янченко. И не только нас -
допрашивали многих односельчан.
Все утверждали одно и то же. Да, была вечеринка; приказала организовать
Ковалева. Как же ты не послушаешь директора, к тому же сестру старосты? Да,
сама начинала песни и всем приказывала петь... Потом участников вечеринки
избили, а она пошла с партизанами под ручку. Что и говорить, скрытно
работала на большевиков, как, наверное, работает и ее брат, староста...
- А правда ли, что она приходила вместе о партизанами? - допытывались
гитлеровцы.
- А как же! Видели люди. У всех подряд брала деньги и облигации.
Показания участников "именин" сверили с показаниями полицейского
Янченко, бургомистра Бычинского и тех, кого вызывали на допрос. Расхождений
не было. Гитлеровцы укатили в Чериков, так никого и не арестовав.
А спустя день подпольщики отправили в Чериков жен Власа Прохорова и
Петра Михеенко. Мы составили письмо, и односельчане подписались, что никакой
встречи партизан с, заместителем начальника полиции Ларьковым и его
помощником Олисюком в доме Прохоровых не было и что все арестованные - вовсе
не коммунисты. Это все придумала Груня Ковалева, которая недавно сама
сбежала к партизанам и вместе с ними теперь грабит жителей Серебрянки.
Бургомистр Бычинский, как и полицейский Янченко, твердо перешел на
сторону партизан. Он подписал ходатайство на "примерных граждан Прохорова,
Михеенко, Сафронова и Бакова", просил отпустить их домой.
Старосту Артема Ковалева вскоре вызвали в журавичскую комендатуру.
Длинным и тяжким оказался для него тот разговор. Ему, который ранее считался
самым исполнительным и примерным служакой, комендант не верил. Но Ковалев
вымолил у него десять дней сроку, чтобы найти настоящих виновников.
Сразу же по приезде он зашел к нам.
- Где моя сестра? - грозно, с налитыми кровью глазами, наступал Ковалев
на меня. - Отвечай!
- Я не стану в таком тоне разговаривать с тобой. Садись к столу,
успокойся, а потом начнем разговор.
Он присел на табуретку, долго молчал, но вскоре повторил тот же вопрос,
правда, более спокойно:
- Где моя сестра?
- Я отвечу, но сначала поправь обрез, он выпирает из-под полушубка. Не
дай бог, сам себя поранишь, а потом скажешь в комендатуре, что я стрелял.
Ковалев метнул на меня колюче-злобный взгляд, но все-таки поправил
обрез.
Я не стал тянуть время.
- На допросе говорил и сейчас повторю: не знаю, где она. Могу лишь
предполагать, - взглянул на него искоса, чуть улыбнулся. - Но ты-то зачем у
меня спрашиваешь? Отлично знаешь, что она жива-здорова и воюет против
немцев...
Лицо Ковалева менялось каждую минуту. Оно становилось то красным, то
лиловым, то кирпичного цвета, а вдруг побелело, стало таким, как скатерть на
столе, у которого сидели мы.
Вдруг он начал медленно подниматься с табуретки. Не спуская с него
глаз, так же медленно встал и я, готовый в любую минуту начать схватку, если
Ковалев вдруг бросится на меня или поднимет обрез. Но он этого не сделал.
Лишь повернул ко мне изрезанное морщинами дряблое лицо и тихо произнес:
- Запомни: не будет первого декабря моей сестры дома, висеть тебе
вместе с отродьем на березах вдоль шоссе.
- Кому охота висеть? Да еще в такие морозы... - усмехнулся я. - Если бы
это зависело от меня, охотно вернул бы твою сестру. Но это зависит от тебя
самого и от твоей сестры... Жди, может, она и придет за тобой в положенный
срок. Мой дедушка любил повторять: не гони лошадей зря...
Видимо, староста уловил смысл моих слов, поэтому бросил угрожающе:
- Ты будешь повешен со всеми коммунистами! Это не мои слова. Это слова
коменданта.
- Что сказал комендант, я не знаю. Но знаю, что ты слов на ветер не
бросаешь.
Да, наш староста слов на ветер не бросал. В этом я убедился, и не
только я, вся Серебрянка. И вот тут-то надо было "гнать лошадей"
В тот же вечер отправился в партизанский лагерь. Белых и Дикан
внимательно выслушали меня. Степан Митрофанович записал в блокнот точное
время ухода старосты на ночевку в гарнизон, время возвращения оттуда, его
постоянные маршруты, какую одежду носит и другие приметы.
Долго обсуждали, когда лучше взять Ковалева. Решили это сделать утром.
Он выходит из гарнизона в 8. 30, минута в минуту. На всякий случай, вернее,
чтобы не допустить промашки, дали поручение бургомистру Бычинскому вызвать к
себе старосту 1 декабря на девять часов.
В морозное утро на дороге, что ведет в Серебрянку, появились сани с
двумя немцами и извозчиком-полицейским. Особого интереса это не вызвало ни у
кого. Обычное явление: много тут ездит гитлеровцев. По пути встретили
бургомистра.
- Где есть господин староста? - на ломаном русском языке спросил
офицер.
- Я - бургомистр Бычинский.
- О нет-нет, надо староста. Кофалеф!
Бычинский кивнул головой на обочину: к ним подходил Артем Ковалев.
Немецкий офицер, поманив его пальцем, крикнул охрипшим голосом:
- Шнель, шнель! Мы есть от господин комендант. Ви помогайт нам. Будем
делай капут партизанен. Битте, зетцен зи зих! - показал он на возок.
Ковалев охотно согласился, сел между двумя офицерами.
- Пошель! - приказал немец вознице.
Тот дернул вожжи, и серый мерин в темных крупных яблоках рванул вперед.
Через некоторое время свернули на санную дорогу к сверженскому лесу. Возница
привстал и хлестнул коня кнутом. Тот рванул так, что седоки откинулись
назад, а возок натужно заскрипел.
- Господин офицер! - вдруг крикнул староста, поворачивая побледневшее
лицо к тому, кто сидел справа от него. - Не туда едем!
- Туда, сволочь, куда надо! - ответил "офицер" на чистом русском языке.
Староста рванул полы полушубка, но все трое навалились на него, сжали
руки, кто-то вытащил у него из-под ремня коротышку-обрез...
Гитлеровцы снова приехали в Серебрянку. На этот раз прямо к
бургомистру. Вызвали Янченко. Те рассказали, что Артем Ковалев уехал с
офицерами "делать капут партизанам".
- А может, это были переодетые партизаны? - допытывался переводчик.
- Возможно, и партизаны. От Ковалева всего можно ожидать, - подтвердил
догадку бургомистр.
- Да, человек ненадежный, - проговорил Янченко, стоя навытяжку перед
офицером.
По совету Дикана подпольщики составили коменданту письмо, в котором
говорилось, что уже оба Ковалевы ушли в партизаны, а преданные "новому
порядку" люди арестованы в Черикове. Их оклеветали Ковалевы, чтобы скрыть
свою связь с партизанами.
Жены арестованных переписали письмо и отнесли Бычинскому. Бургомистр
приложил свое ходатайство об освобождении серебрянских граждан.
Как позже мы узнали, полицейский Лесневский на последующих допросах
показал, что лично он не видел, с кем встречались Ларьков и Олисюк, а только
догадывался.
Вскоре всех арестованных выпустили из фашистского застенка, а через
неделю Прохоров и Михеенко оказались в партизанах. Подпольщики
распространили слух, что они схвачены народными мстителями и убиты как
немецкие агенты. Не напрасно, мол, держали их целый месяц в Черикове, никого
не выпускают из тюрьмы, а их выпустили.
В Серебрянке стало легче дышать. Бургомистр Бычинский и полицейский
Янченко работали на партизан. Работу и этой школы развалили. Мы теперь более
свободно рассказывали людям о положении на фронтах, передавали листовки и
сводки Совинформбюро.
ВСЮДУ БЫЛИ ПОМОЩНИКИ
Партизанские ряды росли быстро, и у командования прибавилось забот.
Надо не только руководить боевой деятельностью, но и накормить людей, одеть,
вооружить. В середине ноября, когда ударили морозы, это вылилось в серьезную
проблему. Ее вынесли на обсуждение партийного собрания. На него пригласили
командиров рот и взводов. В своем докладе И.М.Дикан выделил две основные
задачи, которые должны одновременно решаться при выполнении хозяйственных
операций. Это, во-первых, ослабление экономического потенциала фашистской
армии, во-вторых, укрепление военного и хозяйственного союза партизан и
местного населения.
Собрание рекомендовало командирам групп, рот и хозвзводу уничтожать не
только живую силу и технику противника, но и одновременно громить базы,
склады, захватывать обмундирование, продовольствие, ценности, награбленные
оккупантами у советских людей. В захваченных гарнизонах не уничтожать
продовольствие и одежду, как это делалось раньше, а забирать с собой.
В первую очередь решили уничтожить так называемые показательные
немецкие хозяйства - имения, которыми успели обзавестись отставные
гитлеровские генералы и чиновники. Имущество этих имений надо было
реквизировать в пользу партизан и местного населения. Партийное собрание
рекомендовало также забирать скот и хлеб у предателей Родины - полицейских,
старост, бургомистров, других пособников гитлеровцев. Всякие другие поборы у
жителей деревень строго запрещались.
Партбюро обязало командно-политический состав, всех коммунистов
разъяснять партизанам рекомендации этого собрания.
Был еще один вопрос, на который коммунисты обратили серьезное внимание.
Это - разоблачение сути гитлеровской экономической политики на
оккупированной территории. Надо учить крестьян, говорилось в решении
партсобрания, срывать поставки продовольствия и одежды для немецкой армии.
На конкретных примерах нужно было разъяснять, почему оккупанты переименовали
все совхозы в "земские дворы" или "имения", а колхозы - в "общинные
хозяйства". Суть сводилась к тому, чтобы крестьянам не давать землю, а
сделать ее собственностью немецких помещиков. Значит, крестьянам не
предоставили никаких прав, зато обязанностей было много: образцово работать,
по первому же требованию сдавать хлеб, картофель, мясо, молоко и другие
продукты. За невыполнение - расстрел или виселица.
Свои требования фашисты предъявляли в разных формах. Во-первых, они
облагали население непосильными натуральными налогами, во-вторых, применяли
систему штрафов как для отдельных крестьян, так и для целых деревень - "за
неблагонадежность", "за нарушение немецких приказов" и т.п., в-третьих,
оккупационные войска часто врывались в деревни, грабили крестьян - увозили
скот, хлеб, птицу, одежду, убивали людей, сжигали дома. Часто вместе с
постройками сжигали и жителей. Вот все это, вместе взятое, и было "новым
порядком".
Население добровольно не отдавало продовольствие. По этому поводу даже
сложили частушки:
Гитлер хочет хлеба нашего,
Мы ему заявим: "Врешь!
Бомбы сеешь - хлеб не спрашивай,
Что посеешь, то пожнешь!"
В ответ на лживую пропаганду, возносившую до небес "новый порядок",
крестьяне говорили гитлеровцам примерно так:
Почесал колхозник темя,
Говорит: "Благодарю!
Я тобой, настанет время,
Землю, сволочь, удобрю!"
Партийное собрание поручило мне написать листовку. В основу ее положил
разоблачение немецких документов: приказа "Новый порядок землепользования",
датированного 16 февраля 1942 года, и распоряжения "Об организации,
управлении и ведении хозяйства в крестьянских общинных хозяйствах" от 17
марта 1942 года, которые были развешены в каждой деревне, в каждом поселке.
Из числа наиболее подготовленных народных мстителей комиссар отряда
назначил агитаторов, которые призывали крестьян срывать экономические планы
гитлеровцев, помогать партизанам в их борьбе. Специальные группы были
созданы для ведения агитационной работы в самом партизанском отряде.
Командование усилило хозяйственные подразделения, чтобы они могли
своевременно обеспечить бойцов продуктами и одеждой. Правда, хозяйственные
операции в то время были и боевыми, потому что требовалось уничтожать или
разгонять охрану немецких имений. Вскоре после партийного собрания группа
Василия Трубачева разгромила крупный "земский двор" в деревне Осиновка
Чечерского района. Около пятисот пудов зерна раздали местным жителям, двести
пудов партизаны привезли в Сипоровку и Хвощ для своих нужд.
Спустя полторы недели другая группа партизан, уничтожив охрану,
разгромила хлебоприемный пункт в деревне Башица Буда-Кошелевского района.
Бойцы раздали населению соседних деревень полторы тысячи и привезли в отряд
четыреста пудов первосортного зерна.
Вскоре недалеко от Серебрянки прямо на шоссе с боем взяли стадо коров и
свиней. Скот раздали крестьянам окрестных деревень, попросили подержать его
некоторое время, чтобы потом, когда будет нужно, доставить в партизанский
лагерь. Такие своеобразные резервы были созданы и в других населенных
пунктах.
Запасы продовольствия отряд пополнил и за счет вражеского гарнизона в
Фундаминке, заготовительных пунктов: в Краснице, Турске, немецкого
показательного хозяйства в Яновке. Кроме зерна партизанам досталось
восемьдесят четыре пуда соли, четыреста килограммов меда, четыреста кусков
мыла и тысяча пачек махорки. Из Яновки пригнали стадо коров и свиней.
Как раз в это время немцы стали собирать теплую одежду для своей армии.
Командование отряда потребовало от бургомистров и старост деревень не
сдавать ее в комендатуру. В большинстве случаев это распоряжение партизан
было выполнено. Некоторым бургомистрам и старостам оккупанты силой навязали
ненавистную службу. Эти сами предлагали помощь народным мстителям. Чтобы
гитлеровцы не привлекали их к ответу, партизаны инсценировали нападение на
подводы, на которых везли в Журавичи зимнюю одежду. Делали это вблизи
гарнизонов и подальше от деревни, где собрана одежда. Таким образом
партизаны запаслись полушубками и валенками.
И все-таки обмундирования не хватало. Но выход был найден. Связные
доложили, что в Малашковичах во время отступления Красной Армии осталось
много обмундирования и другого военного имущества. В 1941 году его подобрали
крестьяне. К ним за помощью и обратился партизанский штаб. Жители Малашкович
сдали много шинелей, гимнастерок, брюк, белья, сапог, не говоря уже о
винтовках, патронах, гранатах. Из этой деревни тогда же отправились в отряд
четыре красноармейца, нашедшие здесь приют после ранения. Операция,
проведенная коммунистами Ф.К.Антоновым, А.С.Бердниковым, И.Д.Собановым и
комсомольцем Н.И.Разбойниковым, показала, что одним из наиболее удачных
приемов установления крепкого союза с местным населением является обращение
к народу с призывом оказать помощь партизанам. Такая тактика всегда
оправдывала себя.
Нередко крестьяне сами вызывались помочь. В деревне Хвощ, например,
Прасковья Нестеренко и ее дочь Лида в своих хатах ремонтировали и стирали
партизанам одежду. Сюда по собственному почину поочередно приходили работать
женщины всей деревни.
Пожилой крестьянин Яков Усов тоже не остался без дела. Он ежедневно
топил баню для партизан, а молодые ребята и девчата таскали воду из колодца.
Другой старик Матвей Шеленков из Сипоровки почти каждый день
отправлялся на мельницу или крупорушку в Рогачев, Журавичи, Дедлово и даже
Корму, чтобы размолоть зерно или приготовить крупу. Попутно он заглядывал к
нашим связным, брал сведения для передачи в партизанский отряд.
Так хозяйственные операции привели к укреплению союза народных
мстителей и местного населения, еще более усилили боеспособность отряда,
Зима выдалась на редкость суровой. Часто случались вьюжные, морозные,
ветреные дни. Нам не привыкать. Фашистам же пришлось туго. Потерпев неудачу
в зимней кампании 1941/42 года, они свалили всю вину на русскую зиму. Теперь
же пытались облегчить свою участь. Гитлеровцы плели из соломы не то галоши,
не то, как у нас говорят, чуни. На головах у них поверх пилоток появились
женские платки. Некоторые самостоятельно раздобыли крестьянские полушубки и
напялили их на зеленые шинели. Неуклюже-карикатурный вид приобрела армия
гитлеровцев.
Вот эти вояки, направляясь к фронту, большими колоннами проезжали в
полуоткрытых автомашинах по лесным участкам Рогачевского, Журавичского и
Пропойского районов. Их сопровождали танкетки. Часто колонны останавливались
на ночлег в деревнях, расположенных у шоссе. И сразу же начинался ничем не
прикрытый грабеж. Правда, теперь уже люди научились прятать свое добро
подальше. Но фашисты набили руку в поисках. В их ранцы перекочевывали
последний кусок сала или курица, забившаяся в самый запаутиненный уголок
сарая. Поутру гитлеровцы поспешно оставляли разграбленные села, торопясь
проскочить лесные участки.
Командование отряда решило нападать на небольшие автоколонны или
отдельные машины. Ввязываться в бой с крупными силами противника,
двигавшимися по шоссе, отряд еще не мог, так как был малочислен. К тому же
мешали гарнизоны. Каратели могли по следам на снегу устанавливать, куда ушли
народные мстители, и долго преследовать их. Сдерживало даже эти операции
наличие в отряде раненых и больных. А их приходилось преимущественно возить
с собой. Оставить во временном лагере опасно. Сил для его охраны было
маловато, а гитлеровцы могли установить его местонахождение. Приходилось
возить с собой и резервную часть продовольствия, оружия, боеприпасов.
В силу этих причин часть бойцов и обоз командование решило
перебазировать за Сож, а остальным маневрировать здесь. Меня направили в
Струменский и Волынцевский сельсоветы для связи с Кормянским партизанским
отрядом.
Преодолев за день расстояние в 35 километров, остановился у своей
дальней родственницы Аксиньи Редуто. Трое суток бродил по окрестным лесам,
деревням и поселкам, но никого не обнаружил. Тогда откровенно поговорил с
Аксиньей. Она рассказала, что слышала от людей, будто осенью после блокады
партизаны ушла в Брянские леса. Я вернулся в отряд и доложил обо всем, что
видел и что поведала родственница.
В штабе решили все же пробираться за Сож. Мне дали задание разведать
силы и настроение гитлеровцев на правом берегу реки в деревнях Задубье,
Яновка, Рудня, где стояли вражеские гарнизоны. Пока же отряд оставался на
старом месте.
Чтобы противник не раскрыл дислокацию нашего лагеря, небольшие группы
партизан делали засады в разных уголках района. Одновременно вели разведку и
нападали на вражеские гарнизоны, тем самым расчищая себе путь для перехода
за Сож. Предполагали, что это место станет "коридором" для диверсионных
групп, которые позже будут ходить на операции в Журавичский район.
Одна из засад на шоссе принесла неожиданный результат.
- Смотрите, товарищ командир, - Николай Шаньков тронул за рукав Кузьму
Черненко, - легковая машина! Обнаглели, гады...
- Без команды не стрелять! - полетело по цепи.
Машина быстро приближалась.
- Огонь!
Ударил дружный залп. "Оппель" вспыхнул. Партизаны бросились к машине.
Офицер был мертв, раненых адъютанта и шофера взяли в плен. Убитым оказался
комендант Журавичского района.
Вскоре после этого разгромили еще один намеченный по плану гарнизон - в
Задубье. Для его ликвидации много сделала подпольная организация, в состав
которой входили коммунисты Яков Николаевич Никифоров, Мария Филипповна
Купреева, Иван Елисеевич Драчев. Никифоров и Купреева - члены Могилевского
обкома партии. Драчев - член бюро Жлобинского РК КП(б)Б. Здесь они временно
укрывались от преследования фашистов, вели подпольную работу.
В целях конспирации Я.Н.Никифоров стал надомником-жестянщиком, мастерил
железные печки и трубы к ним, починял посуду. И.Е.Драчева подпольщики
послали в Корму. Он устроился слесарем в созданную немцами мастерскую, в
которой в основном работали военнопленные.
Для Купреевой и Драчева Задубье - родная деревня. Они хорошо знали всех
земляков старшего и среднего возрастов, нашли общий язык и с молодежью. Люди
скрывали от гитлеровцев, что Мария Филипповна Купреева, довоенный
председатель одного из могилевских колхозов, являлась членом правительства
БССР. Скрывали от врага и то, что Иван Елисеевич Драчев до войны работал
прокурором в Жлобине.
К Драчеву и Купреевой часто приходили крестьяне за помощью и советом.
Даже Павел Никитенко, староста деревни, обратился однажды к Марии
Филипповне:
- Я знаю, что ты - коммунист и здесь живешь не зря. Посоветуй, как
избавиться от этой осточертевшей должности. Не сам просился, заставили меня.
- Главное, что ненавидишь немцев, - ответила Купреева. - А ненависть
всегда подскажет, что и как делать. Только нужно быстрее выходить на новую
дорогу.
И Никитенко нашел эту дорогу - к партизанам.
В сентябре, когда создавался гарнизон в Задубье и на молодежь насильно
напяливали черную полицейскую форму, к Марии Филипповне пришли за советом
братья Дьяковы - Василий и Георгий.
- Везде можно остаться преданным Родине, приносить ей пользу, - сказала
Купреева. - Подумайте, как бороться с фашистами тем оружием, которое они
дадут вам в руки.
Василий Дьяков и Иван Юрченко убили матерого полицая, когда тот
собирался ехать о доносом в комендатуру. Оружие в пирамиде сразу же
оказалось в руках партизан. Десять парней, насильно мобилизованные на службу
в полицию, уехали с народными мстителями в отря
...Закладка в соц.сетях
