Жанр: Мемуары
Ракеты и люди 1
...нтации
выложи! Я часто вспоминал высказанную Лавочкиным мысль при встрече с ним в
кабинете Гонора:
Понадобится не менее двух-трех лет, пока у вас все притрется
.
На
притирку
времени не хватало. На сентябрь было назначено начало летных
испытаний серии ракет Р-1.
Работы по Р-1 шли полным ходом с конца 1947 года, а постановление по этому
поводу вышло только 14 апреля 1948 года. В высшем государственном аппарате
пытались помогать нам и нашим смежникам в расширении кооперации. Но это
требовало перестройки технологии на многих предприятиях других министерств.
Только для обеспечения разработки всей гаммы новых материалов в этом
постановлении предусматривалось привлечь к нашим работам такие организации:
ЦНИИЧермет, Институт металлургии Академии наук, НИИ резиновой промышленности,
Всесоюзный институт авиационных материалов, Институт физической химии Академии
наук, Центральный институт авиационных топлив и масел, заводы
Серп и молот
,
Электросталь
, Ступинский комбинат легких сплавов, Ленинградский
резинотехнический институт и многие другие.
Постановление обязывало Министерство вооружения начать строительство стенда для
огневых комплексных испытаний ракет. В 1948 году стройка была начата в очень
живописном месте в 15 километрах севернее Загорска. Стенд сооружался в лесу
рядом с глубоким оврагом, в который должны были низвергаться огненные струи
двигателей.
Эта новая база под шифром
Новостройка
вначале была объявлена филиалом НИИ-88,
а затем добилась
суверенитета
и превратилась в самостоятельный НИИ-229. Тем не
менее эта база огневых стендовых испытаний ракет еще в течение 30 лет называлась
новостройкой
. В течение длительного времени ее возглавлял Глеб Табаков,
впоследствии один из заместителей министра ракетной отрасли.
В процессе испытаний немецких ракет А-4 в 1947 году среди прочих были выявлены
недостатки, которые невозможно было игнорировать. Потому ракета Р-1 по сравнению
с А-4 все же имела ряд изменений. В конструкции корпуса ракеты были усилены
хвостовой и приборный отсеки. В хвостовом отсеке были предусмотрены люки,
позволяющие менять рулевые машины без снятия всего отсека.
Номинальная расчетная дальность была увеличена с 250 до 270 км. Это потребовало
увеличения заправки спиртом на 215 кг и соответствующих баллистических
перерасчетов, которые оформлялись в виде так называемых
таблиц стрельбы
. Для
таблиц стрельбы за основу принимались труды, разработанные в институте
Нордхаузен
Тюлиным, Лавровым, Аппазовым вместе с немецкими специалистами.
Головная часть ракет первой серии заполнялась не взрывчаткой, а балластом и
снабжалась ампулой с дымовой смесью, облегчавшей поиски в районе падения.
Приборный отсек находился, как и у А-4, за головной частью. В отсеке размещалась
вся основная аппаратура управления движением теперь уже чисто отечественного
производства.
Для автономного управления полетом служили три командных гироскопических
прибора: гирогоризонт ГГ-1, гировертикант ГВ-1 и интегратор продольных ускорений
ИГ-1. Эти приборы были существенно улучшены в НИИ-10, после того как Виктор
Кузнецов и Зиновий Цециор детально изучили недостатки немецких образцов. В
частности, в программный механизм гирогоризонта импульсы с частотой 45 Гц
поступали не с вибратора, работавшего неустойчиво, а со специального коллектора,
установленного на мотор-генераторе.
Другие приборы, установленные в приборном отсеке, были разработаны с небольшими
изменениями Рязанским и Пилюгиным в НИИ-885.
По опыту А-4 в схему и конструкцию
Мишгерета
– усилителя-преобразователя –
были введены фильтры по всем трем каналам управления стабилизацией ракеты. Это
были фильтры, за введение которых доктора Хох и Магнус в 1947 году получили
благодарность Устинова.
Общая электрическая схема ракеты почти не отличалась от А-4 ни по логике работы,
ни по числу и назначению элементов. Вся релейно-управляющая часть схемы была
сосредоточена в главном распределителе. Выдача временных команд производилась
программным токораспределителем – таким термином было заменено немецкое
цайтшальтверк
. Система электропитания обеспечивалась свинцовыми
аккумуляторами, которые разработал Николай Лидоренко, и мотор-генераторами
Андроника Иосифьяна.
Вместо четырехканальной телеметрической системы
Мессина-1
в приборном отсеке
устанавливалась отечественная восьмиканальная
Бразилионит
, разработанная в
НИИ-20 Дегтяренко, который получил задание на такую работу еще в институте
Рабе
.
Спиртовой и кислородный баки сваривались из алюминиево-магниевого сплава.
Материал для баков поставлялся авиационной промышленностью. Новая для завода №
88 технология сварки была освоена под руководством Леонида Мордвинцева. Это было
одной из ключевых производственных проблем при освоении производства ракет в
Подлипках.
Двигательная установка Р-1 разрабатывалась под руководством Глушко в ОКБ-456 в
Химках. Ей присвоили индекс РД-100. Наибольшие хлопоты при ее воспроизведении и
отработке были связаны с подбором неметаллических материалов для уплотнений,
различными резинометаллическими деталями и проблемами герметичности всех
пневматических и гидравлических стыков.
Зажигание происходило, как правило, с сильными хлопками. Иногда двигатель так и
не запускался. Этот недостаток долгое время был проблемой, над которой трудились
двигателисты, разрабатывавшие двигатели, компоненты которых не обладали
свойством самовоспламенения. По этому поводу Исаев как-то в разговоре о наших
бедах признался, что он дал себе клятву разрабатывать двигатели только на
самовоспламеняющихся компонентах, чтобы не изобретать снова
рога и копыта
и не
переживать страха перед проблемой зажигания.
В первых числах сентября 1948 года ракеты Р-1, предназначенные для летных
испытаний, прибыли на ГЦП. Ракеты на испытания были отправлены в специальных
закрытых вагонах под усиленной охраной заранее, так чтобы к нашему прибытию
первые уже были разгружены.
Вслед за ракетами мы во главе с директором НИИ-88 Гонором выехали в Капустин Яр
– на Государственный центральный полигон – сдавать первый экзамен. Предстояла
проверка нашей работы по изготовлению отечественной баллистической ракеты
дальнего действия БРДД – Р-1.
По теперешней терминологии, ракеты с дальностью до 1500 км относятся к малой и
средней дальности. Но в те времена 300 км уже была большая дальность. Ведь
ракету Р-2 на дальность 600 км мы только еще разрабатывали, а тема Р-3 –
дальность 3000 км – представлялась далекой перспективой.
Пуски должны были подтвердить, что Р-1 по крайней мере не уступает А-4.
Выехали мы в своем спецпоезде, в спальных вагонах которого нам предстояло жить
на полигоне. Гостиниц Василий Иванович Вознюк построить еще не успел: было
слишком много забот по служебно-боевому обустройству полигона.
Стартовую площадку перенесли подальше от технической позиции. Для управления
пусками построили мощный бетонированный бункер. К старту проложили рядом с
разбитой степной дорогой –
степным асфальтом
– хорошую бетонированную.
Построили домики для трех кинотеодолитных станций. У старта был благоустроенный
домик ФИАН – база Физического института Академии наук, в котором ютились физики,
изучавшие при пусках интенсивность космических лучей. В числе этой ученой
команды были два будущих академика – Сергей Николаевич Вернов и Александр
Евгеньевич Чудаков. Это была одна из первых ученых космических команд нашей
страны, которая не меньше нас была заинтересована в проникновении в космос.
Предусматривалось, что аппаратура ФИАН будет установлена по крайней мере на двух
ракетах.
Испытания первой отечественной серии ракет назывались заводскими. Программа
испытаний 1948 года была утверждена министром вооружения Устиновым и согласована
с ГАУ.
Председателем Госкомиссии был Вётошкин, заместителем – генерал Соколов, членами
комиссии назначены Вознюк, Гонор, Королев, Третьяков, Еремеев, Владимирский и
Муравьев. Техническое руководство испытаниями было возложено на главных
конструкторов Королева, Глушко, Бармина, Рязанского, Кузнецова, Пилюгина,
Лихницкого, Дегтяренко.
Всего для испытаний было отправлено двенадцать ракет, из них десять были
оснащены уже новой отечественной телеметрической аппаратурой
Бразилионит
вместо немецкой
Мессины
. Сохранив принципы частотного разделения каналов,
разработчики увеличили вдвое пропускную способность. Возникла возможность
получать информации в два раза больше, чем на А-4. Значительно усилена была вся
система радиоконтроля за полетом и поведением ракет. Увеличилось число
радиолокационных станций, а их персонал прошел предварительную тренировку.
С.П.Королев и С.И.Ветошкин – председатель комиссии по пускам ракет
P– 1. Капустин Яр, октябрь 1948 года
Для обработки телеметрической информации мы отвели специальный вагон, и в нем
началась деятельность первой серьезной службы измерений, состоящей почти в
полном составе из молодых специалистов, окончивших вузы в 1946-1947 годах и
сразу
брошенных в бой
. Все они оказались энтузиастами, в скором времени заняли
ведущие позиции и заставили себя уважать. Среди них надо назвать Вадима Чернова,
Аркадия Осташева, Ольгу Невскую. Командовал на приемно-регистрирующей
телеметрической станции майор Керим Алиевич Керимов, в далеком будущем
бессменный председатель Государственных комиссий по пилотируемым пускам.
Радиолокационные станции слежения обслуживались штатным воинским контингентом.
Но координацию их работы, разработку программы наблюдений и обработку
результатов осуществляли радиоинженеры отдела
У
НИИ-88, которыми руководила
Надежда Щербакова и радиоинженер НИИ-4 Григорий Левин.
В состав технического руководства вошла группа баллистиков: известные в будущем
советские ученые и руководители космической промышленности Юрий Александрович
Мозжорин – с 1968 года директор головного института Министерства общего
машиностроения, Святослав Сергеевич Лавров – с 1968 года член-корреспондент
Академии наук СССР, а с 1980 года директор Астрономического института, Рефат
Аппазов – ведущий баллистик королевского ОКБ. Практически вся эта баллистическая
компашка
, как мы ее называли, которой руководил Георгий Тюлин, хорошо
сработалась еще в
Шпаркассе
института
Нордхаузен
.
В начале сентября заволжские степи, выгоревшие за лето, снова покрылись
растительностью. Через дороги резво перебегали суслики. На телефонных шестах и
столбах электропередачи дежурили степные орлы. Их вольная жизнь непрерывно
подвергалась опасности. Суслики – основная пища орлов – истреблялись ядами,
считалось, что они – переносчики чумы. Орлы погибали, отравляясь мясом
отравленных сусликов. Охота заселивших эти края ракетчиков за большими орлиными
крыльями, своеобразным степным сувениром, также стала причиной истребления этих
замечательных птиц. Не ракеты, а люди уничтожали уникальный животный мир этого
края.
В 1947 году электроогневое, заправочное и другие отделения комплектовались в
основном из гражданских специалистов, прошедших выучку в институтах
Рабе
и
Нордхаузен
. На пусках в качестве консультантов и подсказчиков присутствовали и
немецкие специалисты. В 1948 году уже ни одного немецкого специалиста на
полигоне не было.
Стартовая команда была укомплектована офицерами и солдатами БОН – бригады
особого назначения, которой командовал генерал Александр Федорович Тверецкий.
Параллельно к каждому
номеру
военного расчета был приставлен специалист
промышленности на правах контролера. Несмотря на явный технический приоритет
специалистов промышленности, их совместная работа с военными быстро наладилась и
проходила очень дружно.
Офицеры – начальник стартовой команды майор Яков Исаевич Трегуб, начальник
электроогневого отделения капитан Николай Николаевич Смирницкий, его заместитель
капитан Виктор Иванович Меньшиков, начальник отделения автономных испытаний
майор Борис Алексеевич Комиссаров – все дошли до высоких генеральских постов, но
дружба с товарищами по ракетным пускам конца сороковых годов сохранилась.
Фактически все мы в те годы, я имею в виду период работ на полигоне 1947-1953
годов, были в одной упряжке.
Хотел бы добрым словом помянуть полковника (в будущем генерала) Мрыкина.
Фактически возглавляя ракетное управление ГАУ, он принял на себя основной труд
по формированию технической политики со стороны военных. Выступая в роли
строгого и требовательного заказчика, Мрыкин в отношениях с Королевым и другими
главными конструкторами, стремившимися поскорее избавиться от Р-1 и перейти к
перспективным задачам, проявлял незаурядную твердость. Его считали суровым и
слишком требовательным начальником. Я об этом уже упоминал.
Подчиненные его побаивались, но уважали. Со стороны работников промышленности
было двоякое отношение. Главные конструкторы, входившие в знаменитый Совет,
Мрыкина явно недолюбливали, потому что по всем его требованиям следовало
принимать решения либо находить разумные доводы для отклонения. Заместители
главных и все руководители более низких рангов Мрыкина уважали. Они видели и
понимали, что его замечания по техническому несовершенству, ошибкам в расчетах
или необходимости решений по результатам анализа аварийных пусков по существу
правильны и требуют реализации.
Мрыкин не был военным карьеристом. У него нелегко складывались отношения с
высоким руководством именно потому, что, будучи очень преданным своему делу,
твердым в убеждениях и своей правоте, он без страха шел на конфликты, из которых
не всегда выходил победителем. Его деятельность оказала большое влияние на
повышение эксплуатационных характеристик всех ракет дальнего действия первого
десятилетия.
Твердые характеры Королева и Мрыкина часто сталкивались, и конфликты между ними
приходилось решать вышестоящему руководству. Сложность отношений этих двух
преданных своему делу людей сказывалась и на окружающих. Я не единожды
выслушивал от Королева и Пилюгина упреки за хорошие отношения с Мрыкиным и
уступки ему в формулировках различных совместных документов. В 1980 году в
звании генерал -лейтенанта Мрыкин ушел в отставку. Он перешел на работу в
ЦНИИМаш на должность заместителя директора и занимался сбором и обработкой
материалов по истории ракетно-космической техники.
Испытания ракет первой серии Р-1 в 1948 году показали, что к недостаткам А-4
добавились наши собственные. Если А-4 терпели в 1947 году аварии в полете, то Р1
упорно не желали отрываться от стартового стола. На девять улетевших ракет
пришелся 21 отказ выхода двигателя на главную ступень.
Эти отказы были для нас в определенной мере неожиданными. На А-4 такого
массового нежелания летать мы не наблюдали. Причиной оказались сильные
хлопки
– микровзрывы топлива, поступавшего в камеру сгорания после команды
зажигание
.
Пиротехническая зажигалка, помещенная на специальном приспособлении из
деревянных брусков в камеру сгорания, должна была поджечь порцию спирта,
смешанного с парами жидкого кислорода.
На установившийся после этого костер поступало по команде
предварительная
уже
значительно большее количество топлива, и на секунды устанавливался устойчивый
ревущий факел предварительной ступени. После этого происходила команда
главная
. Открывались главный кислородный и спиртовой клапаны на полный расход.
С характерным ревом формировался факел главной ступени, нарастала тяга, и ракета
отрывалась от стола.
Так вот, до этого дело не дошло уже при первой попытке пуска первой ракеты Р-1.
После команды
зажигание
раздался сильный хлопок, который по силе звука намного
превосходил ружейный выстрел. После такого ударного воздействия на пусковом
пульте замигали транспаранты набранных команд, схема
сбрасывала
: переход на
промежуточную ступень запрещался, обесточивались электромоторы рулевых машин.
Для повторной попытки пуска надо было привести схему в исходное состояние, снять
напряжение с бортовых приборов, заменить зажигалку, для чего требовалось
забраться почти в сопло уже
мокрого
двигателя. На эти операции со всеми
обсуждениями и спорами ушло один-два часа.
При второй попытке пуска сильный хлопок с последующим сбросом схемы повторился.
Задержка пуска сопровождалась значительным испарением кислорода. Надо было снова
подводить кислородный заправщик и дозаправлять бак окислителем. Предпочли слить
кислород обратно в заправщик и разбираться в причинах отказа запуска.
После слива ракету потребовалось сушить, благо догадались привезти авиационные
воздухоподогреватели. Решили слить и спирт, и перекись водорода, чтобы полностью
повторить электрические испытания на сухой ракете и найти причину.
На это ушло три дня. Причину так однозначно и не нашли, все работало исправно.
Заправили и пошли на третью попытку пуска. По идее пилюгинского испытателя –
бывшего моряка Николая Лакузо – решили подстраховать вручную надежность пуска –
даже при хлопке не допускать
сброса схемы
. Для этого Лакузо в бункере
забирался за пусковой пульт, снимал заднюю стенку и вручную в нужный момент
поджимал якори тех реле, которые
отпускали
при хлопке. Таким образом, схема
должна была обеспечить продолжение автоматического процесса выхода на главную
ступень.
Такой принудительной режим старта действительно позволил выйти на режим главной
ступени. Но, видимо, возмутившись насилием над электрической схемой, ракета,
нехотя взлетев, сразу наклонилась и перешла в горизонтальный полет.
Все наблюдатели попрыгали в заранее отрытые щели. Пролетев около 10 км с
работающим двигателем, ракета перешла в пикирование и врезалась в землю.
Но мало этого. Не только ракета, но и тяжелый стартовый стол слетел с места и
был отброшен на 20 метров со стартовой площадки, а все, что там находилось, было
оплавлено или сметено силой огненного шквала. Разглядывая изуродованный стол,
Глушко съязвил:
Не думал, что мой двигатель и столы заставит летать
.
Всю ночь мы анализировали схему и додумались до того, что Лакузо, поджимая якоря
реле, не поджал якорь подачи питания на рулевые машины. Ракета улетела
без
рулевых машин
– неуправляемая.
Через 44 года доктор технических наук Чернов, который в 1948 году появился на
полигоне студентом-дипломником МАИ, изложил мне свою версию аварии первой
советской управляемой ракеты дальнего действия Р-1.
Это я виновник первой аварии, – заявил Чернов. – На стартовой позиции Королев
увидел меня, подозвал к стартовому столу и объяснил: „Ракета советская, а стол
пока немецкий. Видишь бортовой пяточный контакт? Он запускает программный
механизм в момент старта. Его шток упирается в ответный грибок на столе. Надо
доработать стол так, чтобы к утру все было готово“„. Чернов весь вечер изобретал
и чертил. Ночью разбудил слесарей, и в мастерской спецпоезда к утру реализовали
его вариант упора для пяточного контакта, или, правильнее говорить, „контакта
подъема“. По версии Чернова, при сильном хлопке его первая студенческая
конструкция не выдержала и контакт разомкнулся после команды зажигание“, а не
после отрыва ракеты от стола. Программный механизм гирогоризонта был запущен
раньше времени, на рули пошла команда по тангажу, наклонившая ракету сразу еще у
стола. Факел при отрыве был направлен не вертикально, а под углом и отбросил
стол подальше в степь.
После этого происшествия Королев поручил Чернову подсчитать, какие
газодинамические силы действовали на стол, что он способен был так далеко
улететь. Это была первая научно-исследовательская работа ныне профессора МАИ,
крупного специалиста в области ракетной измерительной техники, члена Российской
инженерной академии.
Вторая ракета оказалась еще более упрямой. Вначале устраняли неполадки в
наземной кабельной сети. Затем при двух попытках пуска двигатель не запускался,
несмотря на то, что схема не сбрасывала
. После длительных экспериментов на
стоящей на столе ракете выяснили, что замерз главный кислородный клапан. При
последующих попытках сбросы иногда сопровождались вмешательством пожарных:
горели лужи из компонентов под столом.
С одной из ракет сняли кислородный клапан и проверили его способность замерзать.
Установили, что причиной отказа является загустевание обильного количества масла
в его сильфоне. Испытания ракет были прерваны. Со всех ракет сняли главные
кислородные клапаны и отправили на завод в Химки для обезжиривания.
Это было сильным ударом по самолюбию Глушко, который до этого злословил по
поводу сброса схем у этих управленцев и электриков
.
Только 10 октября первая ракета достигла района цели. А через три дня очередная
ракета снова после трех попыток осталась на столе. Хлопки, сопровождавшие
попытки запуска, по своему психологическому воздействию превзошли потрясения,
имевшие причиной замерзание кислородных клапанов.
Вскоре после начала летных испытаний прилетели в качестве наблюдателей,
контролеров, болельщиков и грозных руководителей Устинов, главный маршал
артиллерии Воронов и прежний председатель Госкомиссии маршал артиллерии Яковлев.
Их появление совпало с началом целой серии неудач, разочарований и ввергло всех
участников испытаний в состояние непрерывного стресса.
У высоких руководителей была полная уверенность, что мы не только изучили и
воспроизвели немецкую технику, но существенно повысили надежность ракет. А тут
вдруг они обнаружили, что ракеты по разным причинам совсем не желают летать.
По установившимся традициям надо было всем нам учинить разнос, это якобы
приносило пользу. В конференц-вагоне спецпоезда собралось заседание Госкомиссии
вместе с главными конструкторами и ведущими специалистами.
О причинах хлопков докладывал заместитель Глушко Доминик Севрук. Причину он с
грехом пополам объяснил, но мероприятия были предложены такие: Пусть управленцы
разберутся, почему у них сбрасывает схема. Хлопки при запуске неизбежны
.
Пилюгин обиделся и пытался доказать, что если бить кувалдой по всем реле, то
неизбежно нарушение контактов и отсюда сброс схемы. На немецких ракетах таких
хлопков не было
.
Во время заседания я сидел в дальнем углу вагона между Смирницким и Трегубом.
Идея нарушения контактов реле, находившихся в главном распределителе, до этого
была нами отвергнута. Главный распределитель стоял далеко от двигателя, и хлопок
должен был быть задемпфирован всей конструкцией ракеты. Я предположил, что при
сильных хлопках нарушаются контакты между многожильным наземным кабелем и бортом
в пяточном штепсельном разъеме конструкции Прожекторного завода.
Эта мысль мне так понравилась, что, несмотря на угрожающее настроение приехавших
на испытания высоких руководителей, я заулыбался и шепотом стал излагать эту
идею Смирницкому. Увлеченный гипотезой, я не обратил внимания на затихшие на
заседании споры, меня остановил сильный толчок в бок со стороны Трегуба. В
тишине прозвучал грозно-насмешливый голос Устинова. Обращаясь к Воронову, он
сказал:
Ты посмотри, Николай Николаевич, на Чертока. Мы здесь все сидим которые
сутки и нам не могут объяснить, почему ракеты не уходят со стола. Мы должны
доложить Иосифу Виссарионовичу, что ракеты освоены, но они, оказывается, лететь
не хотят. А при этом Черток еще улыбается
.
Я улыбаться сразу перестал. Но теперь заулыбался, глядя в мою сторону, Воронов и
добродушно отреагировал:
Вот Черток пусть нам и объяснит, почему немецкие
ракеты у них летали, а свои не хотят
. Несмотря на тесноту, я встал и доложил,
что еще не все ясно, но завтра мы проведем осциллографирование поведения
контактов, которое позволит понять и устранить причину сброса схем при сильных
хлопках.
После заседания товарищи накинулись на меня:
Какое осциллографирование? Где?
Что ты, не посоветовавшись, наобещал? Суши сухари. Агенты Серова уже твою улыбку
запомнили
.
Вместе с Богуславским, артистическими способностями которого пользоваться
электронным осциллографом я восхищался еще в институте
Рабе
, мы разработали
схему контроля подрабатывания контактов пяточного штекера. Сразу появилось много
помощников и энтузиастов идеи.
При очередном хлопке мы действительно увидели на экране осциллографа всплески
подрабатывания контактов, объясняющие логику сброса схемы. Главный конструктор
злополучного штекера Гольцман придумал внешнюю пружину, увеличивающую надежность
контакта.
Ракеты начали улетать!
Благодарности я не получил. Но Воскресенский не растерялся и, когда после
очередного удачного пуска в одном из купе спецпоезда собрался нужный кворум,
объяснил:
Спирт каждый пьет свой, а закусывать будем сухарями Чертока
.
Выпивали мы слишком рано. Кроме пяточного разъема, потребовал повышения
хлопкоустойчивости
и пяточный контакт. Доработка Чернова оказалась
недостаточной.
Ко всем нашим бедам добавился еще и инцидент, который окончательно вывел из себя
высоких руководителей.
Пуск очередной ракеты, назначенный на 1 ноября, был отложен из-за сильного
тумана. Ночью часовой, охранявший стартовую площадку, проявил исключительную
бдительность и непонятно к чему крикнул:
Стой! Кто идет?
Ответа из тумана не
последовало, и он дал предупредительный выстрел. Поднятый по тревоге караул
ничего подозрительного в окрестностях не обнаружил.
Утром прибывшая на площадку стартовая команда сразу учуяла сильный запах спирта.
Осмотр показал, что ночной выстрел был не в воздух, а по заправленному
спиртовому баку. Вся хвостовая часть ракеты через пулевую пробоину была залита
спиртом. Ракету сняли и отправили для восстановления на завод в Подлипки,
часового – на гаупвахту. Вознюку было указано на совершенно неудовлетворительную
подготовку караулов.
Начали на полигоне заводские испытания в чудесные сентябрьские дни. Закончили в
холодном и дождливом ноябре. Из двенадцати ракет было пущено девять.
Заключение Государственной комиссии, несмотря на столь нерадостные результаты
летных испытаний, было весьма либер
...Закладка в соц.сетях
