Жанр: Мемуары
Мои часы идут иначе
...что не должен выходить
отсюда, иначе ты пропал!"
И я больше не желаю никуда уходить...
Потом сон растворился в каком-то шуме, возникшем неподалеку от дома.
Мне хотелось и дальше смотреть этот сон. Но он уже не вернулся.
Когда я совсем очнулся ото сна, то подумал: не тот ли это страх, который
постоянно прячется в подсознании, - страх, что можно упасть над Англией,
что, возможно, неизбежен плен на многие годы, что любая связь с тобой
прервется да что, собственно говоря, я уже давно мертв для всех... для
тебя...
Все это затем преломляется во сне в желаемую противоположность...
Сновидение - что за странный, вневременной, желанно вневременной мир..."
"Воздушный бой...
Я веду соединение, которое состоит из двух эскадрилий - каждая по шесть
машин, - на свободную охоту над восточным побережьем Англии. Как уже сотню
раз до того, мы ввинчиваемся ввысь на несколько тысяч метров. На высоте
7000-8000 метров попадаем в облачность.
При подлете к побережью я оказываюсь только с шестью машинами моей
эскадрильи. Вторая эскадрилья оторвалась. И тут почти сразу далеко под нами
я вижу кучу маленьких точек, которые быстро приближаются. Пока еще трудно
определить, какого типа эти самолеты - "спитфайеры" или "харрикейны"*.
Разница в высоте минимум пятьсот метров.
Англичане тоже обнаружили нас - как только я хочу пропустить их под нами,
все соединение довольно круто задирает носы самолетов и устремляется нам
навстречу.
Тогда я, используя преимущество в высоте, собираюсь с правого виража
зайти англичанам в хвост. Это "харрикейны" числом от 18 до 20 машин.
Но англичане тотчас выполняют крутой правый разворот с набором высоты и
сразу же угрожающе рассредоточиваются. Я понимаю, что ситуация складывается
не в нашу пользу, и приказываю уходить.
На полном газу с ревом мы вшестером разворачиваемся на юго-восток и
скрываемся в дымке. Через несколько минут мы снова разворачиваемся в сторону
Канала**.
"Харрикейнов" больше не видно.
Где-то над Фолкстоуном я вдруг замечаю несколько неясных силуэтов
англичан слева, справа, впереди под нижней кромкой облачности. Я собираюсь
стремительно атаковать справа, как вижу слева еще одного англичанина; и
когда я хочу подойти к нему, передо мной появляется еще пара силуэтов. В это
время строй эскадрильи рассыпается. Каждый занят самим собой. Ситуация мне
кажется безнадежной, и тогда я на приличной скорости ухожу вниз и в сторону
Канала.
На середине Канала я снова виражами набираю высоту до 7000 метров и опять
лечу по направлению к Дувру. Самолеты эскадрильи исчезли.
Неожиданно на той же высоте появляются силуэты самолетов, летящих на
север. Далеко за ними видны еще и еще. Понимаю, что это "спитфайеры", и
ухожу в сторону вражеских машин, туда, где разрыв между ними больше всего.
Последний "спитфайер" от меня в 400 - 500 метрах. Теперь я снова над
английским побережьем. Прежде чем я настигну переднего "спитфайера", окажусь
в глубине суши. Кроме того, и за мной идут машины. Хотя возможно, что они и
наши. Ситуация становится щекотливой.
Справа от меня, на 500 - 1000 метров ниже, облако. В нем мне следует
попытаться развернуться и скрыться.
Однако стоило мне только выйти со снижением из облака, как справа
появляется машина, которая подбирается ко мне. Пока еще трудно определить,
"спитфайер" ли это или один из наших истребителей. Я только говорю себе:
благоразумнее всего своевременно оторваться - и даю полный газ.
Машина позади меня делает то же самое...
И тут я слышу по радио: "За вами 109-й"*.
Я выравниваю машину, злясь на особенности освещения, которое не дает
определить, кто же, собственно, идет за мной. Между тем машина приблизилась,
и я, оглядываясь через правое плечо, узнаю радиатор "спитфайера".
Обеими руками я жму на рычаг от себя, мне становится жарко - он уже
стреляет...
Скоро я буду над нашей территорией.
Со скоростью 700 км/час приближается мыс Грис-Нез. Я с трудом удерживаю
штурвал. Впереди вижу облако, в которое ныряю, поднимаясь рывками. В облаке
делаю крутой разворот снова в сторону моря. Когда опять проясняется, я
больше не обнаруживаю "спитфайеров".
Теперь замечаю в 1000 метрах надо мной Ю-88*, который летит через Канал
от нашего побережья. Через несколько мгновений далеко позади Ю-88
обнаруживаю маленькую машину, которая устремляется к нему: "спитфайер"!
Я подхожу сзади, "спитфайер" на полном газу поднимается вдогонку за
"юнкерсом", расстояние все время сокращается...
Тут я вижу, что англичанин замечает меня и, явно нервничая, начинает
менять курс, но пока еще не удирает. Возможно, он ждет моих первых
выстрелов.
Я медлю несколько секунд, и вот мне приходится открывать огонь, чтобы не
оказаться сбитым самому. Мои пушки и пулеметы вступают в дело. Как и
ожидалось, при первых выстрелах "спитфайер" делает переворот через крыло.
Точно так же быстро я сбрасываю газ и тоже делаю вираж со снижением, хотя
знаю, что англичанин может делать разворот гораздо круче меня. Но нужно
попытаться.
Без газа, обеими руками взяв регулятор управления на себя, я оказываюсь в
хвосте у англичанина, который круто лезет вверх. У меня рывком выходят
подкрылки; но я все еще где-то позади англичанина, который теперь не медлит
ни секунды и начинает крутить фигуры высшего пилотажа.
Во время второго переворота через крыло англичанин снова на краткое
мгновение раскрывается для залпа. Каждый раз когда он хочет взять курс на
Англию, я даю упреждающую очередь, чтобы не пропустить его, и он не решается
пролететь сквозь шквал моего огня - все время отворачивает.
Я не знаю, что за фигуры мы выполняем. Я чувствую, что моя рубашка все
больше и больше промокает от пота... "Спитфайер" делает еще несколько
оборотов - он попадает под мой прицел в третий раз. Струя огня точна.
Я вижу, как машина стремительно падает вниз и по прямой старается
дотянуть до нашей территории.
Я лечу намного выше вслед за ней, радуясь, что у "томми" есть возможность
совершить вынужденную посадку, что он останется в живых и будет взят нашими
в плен.
Вечером я, вероятно, смогу с ним побеседовать. Мне приятно сознавать, что
вынудил противника сесть, не убив его. Я надеюсь...
Между тем "томми" на побережье уже довольно далеко углубился в сторону
суши - и, конечно же, через несколько секунд наши зенитчики все портят,
открыв ураганный огонь из 20-миллиметровок.
И "спитфайер", еще не окончательно добитый, начинает смертельную борьбу,
выполняя такие фигуры, какие мне приходилось редко наблюдать.
Я тоже кручусь как сумасшедший на хвосте у "спитфайера". Светящиеся
разрывы наших малокалиберных зениток осыпают конфетти этот танец...
Вдруг "томми" круто разворачивается мне в лоб и, приближаясь, открывает
огонь...
Я прямо смотрю на мерцающую струю огня его пулеметов. Мне не остается
ничего другого, как еще круче заложить вираж, чтобы зайти "томми" в хвост, -
и это удается через несколько секунд...
У меня самого нет ни царапины. Есть ли пробоины у машины, я пока не знаю.
Над нашей территорией это не имеет значения.
Я не понимаю, почему "томми" до сих пор не прыгает с парашютом, ведь
ситуация для него совершенно безнадежная. Делая "бочки", он продолжает
лететь. Потом оперение его хвоста вспыхивает. От огня машина становится
неуправляемой и врезается в землю.
Лежа на спине, самолет полыхает там, внизу. В последний раз блеснула
черно-белая задняя обшивка одного из его крыльев.
Мне было не суждено подбить эту птицу, не убив человека".
Когда я читаю эти строки, в памяти всплывает картина из моего детства. Я
вижу Льва Толстого, как он посмотрел на меня во время той незабываемой
прогулки и затем сказал: "Ты должна ненавидеть войну и тех, кто ведет ее..."
"Январь 1941.
Я только что оторвался от письма к тебе и вошел в нашу столовую, чтобы
выпить кофе. Случайно включил радио - или это было не случайно? - и как раз
в этот момент диктор произнес твое имя.
Думаю, в эту секунду я был более взволнован, нежели ты сама. Потом я
услышал твой голос, от этого можно было сойти с ума, здесь, в этой убогой
деревушке во Франции... Знаешь ли ты, как мне хотелось удержать каждое
слово? Но все кончилось слишком быстро. Аплодисменты вернули меня к
действительности.
Я был почти уверен, что в начале выступления голос твой перехватывало от
волнения. Если бы ты знала, как редко я слушаю радио - в особенности
концерты по заявкам! Возможно, перед этим ты думала: "Йеп, слушай сейчас
концерт по заявкам - я хочу, чтобы ты меня услышал!.. Я хочу..." Это уже не
случайность!
Ты не пишешь, как провела Рождество, Новый год. Часто я думаю о том, что
время должно идти быстрее, потом сразу вспоминаю маленькую сказку, помнишь,
я как-то написал тебе: о человеке, который не умел ждать...
Радость со мной, и она останется. Ты можешь не писать мне часто. Само
ожидание письма уже радость. Тогда с каждым письмом ты становишься мне все
ближе. Тогда ты совсем рядом. Тогда две души сливаются в одну".
"Июнь 1941.
Mon amour*, вчера я не писал тебе - бои.
Сегодня я не летал, не нужно было вставать в четыре часа утра, можно было
спать до двенадцати.
В среднем мы спим едва ли больше трех часов, так что в течение дня
засыпаешь, притулившись на каком-нибудь стуле, среди шума...
Вчера во время полета я много думал о тебе. Мой двигатель работал с
перебоями, а вокруг - вода, вода, ничего, кроме воды, насколько простирался
небосклон - на сотни километров.
Как легко я мог сгинуть в Северном море - но ведь у меня была твоя
фотография в кармане..."
"Август 1941.
Вчера в Бретани я был около утеса, где ты несколько лет назад во время
съемок перевернулась на рыбацкой лодке. Маяк все так же стоит неподалеку...
Я сделал пару кругов над ним и был совсем близко от тебя... Можешь не
очень бояться, "томми" давно уже не видно...
Нас разделяет более тысячи километров, но мне кажется, что ты всего лишь
в нескольких метрах, словно ты в соседней комнате и вот-вот войдешь: сейчас
я услышу твой голос - и я забываю... о фронте, этом проклятом фронте,
который я ненавижу, как ненавижу всю войну, но в то же время ищу
приключения, эти бессмысленные приключения..."
У Йепа отпуск.
Он сидит в загородном домике в Кладове у рояля и импровизирует.
Он очень хорошо играет. Я люблю его слушать.
Теперь мы все живем в загородном доме. Моей городской квартиры больше не
существует. Сохранился лишь остов. Лохмотья штор беспомощно рвутся в проемы
вырванных с корнем окон, в которых когда-то были стекла.
Когда падали бомбы, никого из нас не было дома.
Йеп продолжает импровизировать. Он в цивильной одежде. Всегда, когда
бывает здесь, он вешает форму в шкаф.
Йеп улыбается мне. Сейчас он похож на большого, счастливого юношу. "Какой
он, когда в небе Англии нажимает на гашетку пулемета?.."
Я не знаю, почему эта мысль приходит именно сейчас. И я не хочу
перебивать его игру. Тем не менее спрашиваю:
- Зачем ты это делаешь?
Он сразу понимает, перестает играть и, словно в поисках совета, поднимает
плечи:
- Я не хочу этого. Но все же в конце концов мы все в ответе. Отговорок не
существует. Или все-таки есть? "Судьбоносная борьба"... "отечество в
опасности"... "долг"... "не щадя сил"... "готовность к жертве"... но это
говорят другие. Все это не так.
- А как же?
- Это подъем духа, бессмысленный или вполне осознанный, кто может судить
об этом, - старт, взлет, отрыв от противника, атака в свободном
пространстве... это всегда приключение, приключение с неизвестным... это
опасность - мы ищем ее, провоцируем, преодолеваем или погибаем от нее...
Смысл? Разум? Разум отключается. Это как наркотик - как и у других... - Йеп
смотрит на меня и задумчиво повторяет: - Совершенно определенно, как и у
других.
- У кого - других?
- У "томми".
Йеп проигрывает новый мотив и говорит как бы между прочим:
- Там, наверху, никто из нас не думает о Гитлере.
Он продолжает играть, словно и не было этого разговора. В середине одной
из парафраз неожиданно добавляет:
- А смерть, моя душа, душенька... это смерть, физическая смерть, не более
того, наши же души - не умирают...
На Рождество у Йепа снова несколько дней отпуска. Он собирается быть в
Берлине уже 23 декабря.
Йеп еще будет мне телеграфировать, чтобы я встретила его. В ночь перед
этим он снится мне. Он лежит на большом, усеянном цветами лугу, будто бы
мирно спит. Вдруг Йеп как-то странно медленно поднимается. Я пугаюсь. Тонкий
ручеек крови пересекает его лоб и левый висок. Он торопливо срывает
несколько цветков, протягивает их мне вместе с медальоном и тихо восклицает:
"Олинка..."
Я просыпаюсь.
Наступает 23 декабря. Йеп не телеграфирует. Я рассказываю матери о своем
сне. Она успокаивает меня и более чем когда-либо уверена: раз я видела
смерть Йепа во сне, он выживет в этой войне!
Ефрейтор из истребительного полка Йепа - берлинец, с выговором, который
невозможно спутать ни с каким другим. Во второй половине дня он стоит перед
нашей дверью и несколько смущенно спрашивает, нельзя ли ему переговорить со
мной.
Я прошу его войти. Он ставит багаж - багаж Йепа.
На несколько секунд меня охватывает надежда. Йеп послал вперед ефрейтора
со своими вещами. Правда, такое впервые... и почему он не телеграфировал?..
Что-то должно было ему помешать. "Он послал ефрейтора вперед, - пытаюсь я
убедить себя, - а сам остался купить какие-то мелочи в городе, скоро приедет
и, радуясь, возьмет меня за руки".
Ефрейтор украдкой рассматривает мебель в комнате, уклоняется от моего
взгляда. Чтобы скрыть смущение, небрежно бормочет:
- Честно, я все представлял себе по-другому.
- Что вы представляли себе по-другому?
- Ну вообще... - Он доверчиво смотрит на меня: - И вас тоже, госпожа!
Я от всего сердца смеюсь:
- И вы теперь сильно разочарованы?
- Не, - расплывается он, - в натуре вы еще лучше, чем в киношке.
Я продолжаю смеяться и в глубине души ликую: это радующее сердце
нахальство... этот берлинский мальчишка не может принести дурную весть... он
бы говорил иначе, если бы...
Я окончательно отгоняю свои сомнения. Скоро появится и Йеп.
Ефрейтор умолкает, смущенно мнется и потом медленно говорит:
- Черт, да, - господин капитан...
Он сглатывает, неожиданно достает письмо из кармана и без слов
протягивает его мне.
Я вскрываю его.
Мне пишет командир полка Йепа.
Йеп мертв.
ОТДЫХ ОТ ВОЙНЫ
Прага теперь - Мекка для всех киношников. На нее не падают бомбы. "Злата
Прага" не утратила своего блеска; и в гастрономическом отношении она
предлагает удовольствия, которых в рейхе для простых смертных уже давно не
существует. Короче: Прага - отдых от войны.
Мы снимаем "Храм Венеры" с Вилли Биргелем, Эрикой фон Тельман, Хубертом
фон Мейеринком.
Мы живем в отеле "Алкрон", а вокруг нас увиваются торговцы с черного
рынка. Можем покупать прелестные вещички и контрабандой переправлять их
нашим близким в Берлин. Райские деньки...
С нами в отеле живет Оскар Сима, записной остряк, но патологический
скупердяй. В один прекрасный вечер мы решаем проучить его.
Из своего маленького имения с виноградниками и конюшнями, расположенного
на чешско-австрийской границе, он получает все, что душе угодно. С
не-скрываемым удовольствием он хвастается домашними колбасами и прочими
сельскими припасами, в то же время бесхитростно подчеркивая:
- Дети мои, вам известен мой принцип: я скупердяй и никогда ни с кем не
делюсь, разве только с Олинкой (это он обо мне) половинкой яблочка, да и то
потому, что я уже давно безответно влюблен в нее, так что не держите на меня
зла!..
Мы знаем, что в имении Оскара сломался электрический бойлер. Даже на
черном рынке ему не удается найти запчасти. Он в отчаянии и настойчиво
упрашивает меня поискать в Берлине недостающую деталь, как только я поеду
туда на несколько дней. Я обещаю ему, хотя дело кажется безнадежным. Однако
Сима не отступает.
Однажды хозяин отеля удивляет нас приятной новостью. Он получил огромный
окорок по-пражски, который хочет подать нам вечером в отдельной комнате со
всеми полагающимися специями. Праздник-обжираловка... Нас десятеро. От
жаркого вскоре остается только одна кость.
Оскар Сима в это время в своем имении. Рудольф Пракк, насытившись, как и
все мы, в благодушном настроении вспоминает о нашем намерении проучить Симу
за скаредность. Он уже придумал, как это сделать. Мы велим выварить кость,
полностью отчистить, затем посылаем ее дорогому Оскару наложенным платежом
вместо запчасти к бойлеру. До этого каждый из нас "увековечивает" себя на
ней собственным автографом.
Десять дней спустя Оскар снова с нами.
Он, вопреки своей натуре, упорно отмалчивается.
Мы уже начинаем сомневаться, дошла ли посылка до него вообще, несмотря на
всю тщательность упаковки.
Когда вечером мы снова собираемся в нашей "обжорке", я изображаю из себя
обиженную на Оскара; в конце концов он не выдерживает и благодарит за
посылку "запчасти" одним-единственным словом...
Оскара прорывает, свой позор он описывает во всех подробностях:
- Сижу я на районном собрании крестьян. Тут входит почтальон и ставит
передо мной посылку. Отправитель: Ольга Чехова... Я радуюсь как дурак. "Это
деталь для моего электробойлера", - важно объясняю я крестьянам. Они
радуются вместе со мной, поздравляют... "Да, - ликую я, - это Олинка, милая
девица, она не забывает меня..." Вскрываю пакет перочинным ножом,
разворачиваю - бумага, бумага и опять бумага. Мои крестьяне в восхищении от
заботливости и обязательности Ольги. Я тем временем уже весь зарылся в
бумаге, побагровел от напряжения, принюхиваюсь, думаю, должно быть, все-таки
обманываюсь, принюхиваюсь еще раз - нет, точно пахнет копченым, и вот - в
руках у меня кость с автографами!..
Крестьяне гогочут, свистят и улюлюкают от злорадства! И что самое
неприятное - я же еще должен уплатить 25 марок за доставку! Это при моей-то
скупости! Чертова баба, Ольгица, я еще обмозгую, на чем мне отыграться, я
еще тоже зашибу за свой автограф продуктами или деньгами...
Не все фильмы рождаются в Праге.
Я снова играю в театре в Берлине. Дорога туда-обратно теперь выглядит
так. У меня все еще "фиат-дополино". Мой маленький автомобиль расходует лишь
пять литров на сто километров, однако расстояние между Кладовом и моим
театром туда и обратно сорок километров. На весь месяц я получаю карточки на
пятнадцать литров бензина. А дополнительно купить на черном рынке бензин
совершенно невозможно; это собственность вермахта.
Таким образом, "фиат" почти отпадает.
"Эрзац" предлагает Карл Раддатц. В его машине установлена своего рода
печка, которую "кормят" дровами, сухими дровами, а они тоже на дороге не
валяются.
Раддатц, когда может, подвозит меня.
Мы договариваемся встречаться за несколько часов до начала спектакля,
потому что ни он, ни я не знаем, как поведет себя его повозка.
Поедет она или нет - это еще вопрос.
Мы заправляемся дровами, почти совсем сухими дровами. Шуруем кочергой и
раздуваем огонь, раздуваем по очереди и вместе - все в копоти и саже. И вот
чудовище начинает рычать.
Мы торжествуем и трогаемся.
Но после спектакля уже не торжествуем. Огненный "Илья-пророк" Раддатца
бастует. Он встал окончательно.
На трамвае мы едем до электрички, на электричке до конечной станции, а
оттуда дальше на автобусе. От автобусной остановки до нашего домика
"прогуливаемся" еще пять километров. Километр проходим примерно за десять
минут, итого еще около часа.
Мы валимся с ног от усталости.
На горизонте занимается утро. Мои не приспособленные к подобному марафону
ноги болят, разговаривать нет сил. Я размышляю о том, как долго я еще буду в
состоянии выдерживать это путешествие вечер за вечером и ночь за ночью.
- Они еще не привлекли тебя к трудовой повинности, а меня не призвали на
службу, - неожиданно ворчит себе под нос Раддатц, словно догадавшись о моих
мыслях, - пока мы еще можем играть в театре. - Он задумчиво смотрит на меня.
- А у многих уже не будет и такой возможности...
Я киваю. Ноги мои болят меньше.
Я играю в больших и маленьких городах, в центрах и захолустье, и вот
однажды снова в Брюсселе.
Портье сообщает, что меня спрашивают два немецких офицера, их имена мне
неизвестны. Я отказываюсь принять, хорошо зная, что в обществе "актрис из
обслуживания войск" многим лейтенантам на ум тотчас приходит шлягер "Ночью
не бывают одинокими"*.
Когда я собираюсь ехать на спектакль, меня догоняет в холле гостиницы моя
русская костюмерша и передает очаровательную шляпную картонку, к которой
прикреплена визитная карточка со следующими загадочными фразами:
"От вас зависит наша жизнь! Просят принять: обер-лейтенант Э. С. и
лейтенант М. Б.".
В картонке лежит прелестно пахнущий букетик пармских фиалок.
Аллочка, так зовут мою костюмершу, на трех языках уговаривает меня
непременно принять обоих молодых людей, и лучше всего прямо сейчас в моих
апартаментах.
Я говорю категорическое "нет". Она ударяется в слезы. Мне хорошо известны
эти вспышки моей "русской душечки" - за этим неизменно следует приступ
истерики. Чтобы избежать скандала, я уступаю.
Вскоре после этого в моем номере появляются два запыленных, небритых,
смертельно усталых молодых человека. Их воспаленные глаза смотрят с таким
неподдельным восторгом, что я забываю свой затаенный гнев и предлагаю им по
стаканчику шерри.
Между торопливыми глотками они буквально выстреливают свою историю. Их
часть расквартирована в Париже. Как-то вечером в казино показывали один из
моих фильмов. По окончании офицеры стали обсуждать сюжет и исполнителей,
точнее говоря, не столько обсуждали, сколько немного мечтали, в том числе и
обо мне. Поддавшись очарованию момента, оба моих трубадура заключают с
товарищами пари: они вручат мне перед спектаклем в Брюсселе мои любимые
цветы. А через 24 часа обязуются вернуться обратно.
Безумная затея! Естественно, никто не может разрешить во время войны вот
так запросто съездить из Парижа в Брюссель, чтобы поднести актрисе цветы. Но
конечно же, это не останавливает моих донжуанов. Они не думают и о
военно-полевом суде, который грозит им, если попадутся. Они думают о своем
пари - и обо мне...
В один из свободных от службы дней офицеры отправляются в путешествие.
Практически они пробираются в Брюссель тайными дорогами и заявляются ко мне.
Где меня можно найти, они прочитали во фронтовой газете. Там был анонсирован
и репертуар.
И вот они стоят передо мной и доверчиво вверяют свою судьбу в мои руки.
Это значит, что мне нужно, используя свои связи, достать им настоящее
командировочное предписание обратно в Париж. Потому что с них довольно
"тайных троп", теперь они вдруг призадумались и о военно-полевом
трибунале...
Я смотрю на часы. Время поджимает - мне нужно в театр. Я поручаю Аллочке
приготовить офицерам ванну, бритье и позаботиться о еде и напитках.
Прежде чем мчаться в театр, я прошу по телефону у коменданта города
срочной аудиенции после спектакля. Он дает согласие.
Примерно в 23 часа я в приемной. Я знаю, что военный комендант мне очень
симпатизирует. Все обойдется...
Но не обходится.
Когда я намекаю дежурному адъютанту, о чем идет речь, тот решительно
отказывается подготовить своего начальника к моей просьбе. То, что
"выкинули" оба офицера, - непростительно; решение может быть лишь одно -
строжайшее наказание!
Конечно, со своей точки зрения он прав. Но я пришла не для того, чтобы
спорить с ним по поводу устава, я хочу спасти двух романтиков, которые из-за
меня влипли в неприятности. Итак, я собираюсь с силами, бросаю адъютанту
упрек в недостатке чувства юмора и не замечаю, что комендант города,
генерал, вышел в приемную. Таким образом в основном он уже в курсе дела.
От его симпатий ко мне не остается и следа. Он обвиняет меня в том, что я
покровительствую "элементам, подрывающим боеспособность армии". И
категорически требует, чтобы я сказала ему, где скрываются оба молодых
офицера.
Я уклоняюсь.
- У вас будут неприятности!
- Они у меня уже есть, - констатирую я с горечью.
- У вас будут еще бґольшие неприятности!
- Вы угрожаете мне, вместо того чтобы помочь, господин генерал?
- Речь идет не о вас...
- В вас нет романтизма, и вы не любите искусство, господин генерал, как
жаль...
Я улыбаюсь ему.
Он остается глыбой льда, на лице не отражается ничего:
- Мои чувства в данном случае не являются предметом обсуждения.
"Соблазнительными улыбками его не проймешь", - думаю я и резко
поднимаюсь, изображая решительность:
- Я найду выход, как спасти мальчишек от военного суда, будьте уверены,
господин генерал!
Говорю это и с шумом ухожу. На улице у меня дрожат коленки. Я не
по-женски стремительно бегу к своей машине, еду в гостиницу и отвожу
Аллоч-ку и офицеров на частную квартиру моей костюмерши. Там они и должны
оставаться, пока я их не извещу.
Мои герои слегка испуганы и повинуются, как два нашкодивших шалуна.
Мы с Аллочкой в растерянности от всего этого. Как две усталые тигрицы в
клетке, ходим с ней по номеру. Ну кто в Брюсселе сможет раздобыть
командировочное предписание в Париж для двух юных авантюристов?
Мне ничего не приходит в голову. Ясно другое: коменданту города известно,
где я проживаю. И его намек на "большие н
...Поділитися у соцмережах
