Жанр: Мемуары
Легендарная ордынка
...ял Стенич и сказал буквально следующее:
- Я согласен на такую игру: вы, рапповцы, - правящая партия, мы -
оппозиция. Но вы хоть бы подмигнули нам, дали понять, что сами-то во всю
эту чепуху не верите...
Стенич говорил:
- Знаю я ваших "пролетарских писателей". Они по воскресеньям жрут
сырое мясо из эмалированных мисок, придерживая куски босой ногой.
За бесшабашную болтовню Стенича вызвали в "большой дом" на Литейном.
Там строгий чекист стал делать ему внушение.
- Валентин Осипович, у нас есть сведения, что вы придумываете и
распространяете антисоветские анекдоты.
- Ну какой, например, анекдот я, по вашим сведениям, сочинил? -
осведомился Стенич.
- Например, такой, - сказал чекист. - Советская власть в Ленинграде
пала, город в руках белых. По этому случаю на Дворцовой площади
происходит парад. Впереди на белом коне едет белый генерал. И вдруг,
нарушая всю торжественность момента, наперерез процессии бросается
писатель Алексей Толстой. Он обнимает морду коня и, рыдая, говорит:
"Ваше превосходительство, что тут без вас было..."
Стенич посмеялся и сказал:
- Это придумал не я. Но это так хорошо, что можете записать на меня...
Стенич где-то кутил всю ночь и залил рубашку красным вином. Рубашку он
тут же выбросил и продолжал пьянствовать. Утром ему понадобились
деньги, чтобы продолжать кутеж. Он повязал галстук на голую шею, надел
пиджак, кашне, пальто и отправился в Управление охраны авторских прав
просить аванс. Не снимая пальто, Стенич появился в комнате, где сидели
бухгалтеры. Увидев его, один из них радостно воскликнул:
- Валентин Осипович! А мы собирались вам звонить... Тут надо
подписаться на государственный заем.
Стенич одним движением сбросил с себя пальто, кашне, пиджак и оказался
по пояс голым.
- Вот, - закричал он, - что со мной ваши займы наделали!
Стенич был изумительным переводчиком с английского. М. Д. Вольпин
рассказывал мне, что был свидетелем такой сцены.
Находясь в гостях у Ильфа, Стенич взял с полки английское издание "12
стульев" и стал с листа переводить это на русский язык теми самыми
словами, какие были в подлиннике. Простодушный Евгений Петров
воскликнул:
- Вы это наизусть знаете!
- Ну вот еще, - отозвался переводчик, - буду я учить наизусть всякое г...
Стенич был членом писательского домостроительного кооператива. И вот
стройка замерла из-за отсутствия гвоздей. Тогда Стеничу поручили
раздобыть гвозди. Он пошел в соответствующий наркомат, отыскал нужную
комнату и обнаружил там тщедушного еврея, который распределял этот
дефицитный товар. На всех заявках, которые поступали к нему, этот человек
писал одну и ту же резолюцию: "Гвоздей нет. Отказать".
Тогда Стенич решил употребить красноречие. Он говорил о том, что
писателям необходимо жилье, ибо они работают в своих квартирах, и что,
если гвоздей не дадут, может не состояться расцвет советской литературы.
Еврей все это выслушал весьма меланхолически и наложил свою обычную
резолюцию: "Гвоздей нет. Отказать".
Тогда Стенич посмотрел ему прямо в глаза и с расстановкой произнес:
- А Христа распинать у вас были гвозди?..
Рассказывал Семен Израилевич Липкин:
- Однажды мы со Стеничем шли к кому-то в писательский дом в
Лаврушинском. Лифт не работал, и мы поднимались по лестнице пешком. Я
говорил: "Вот здесь живет такой-то писатель... А вот здесь - такой-то..."
Стенич некоторое время меня слушал, а потом воскликнул: "Да это какойто
шашлык из мерзавцев!"
Кто-то из знакомых упрекнул Стенича:
- Нельзя называть большевиков "они". Надо говорить "мы"!
- Ну ничего, - ответил Стенич, - придет время, "мы" "нам" покажем...
На столике возле зеркала зазвонил телефон. Один из гостей берет трубку.
- Я слушаю... - Тут он смотрит на нас и произносит с недоумением: -
Тут спрашивают какого-то Павла Геннадиевича...
- Павла Геннадиевича? - кричит Ардов из своего кабинета. - Скажите,
что он был и только что ушел...
Павел Геннадиевич Козлов, приятель мамы еще по Владимиру, как я уже
упоминал, был преподавателем теории музыки в заведении Гнесиных.
Однако там у него все шло вовсе не гладко. Причиною тому было его не в
меру нежное сердце. Он развелся с Еленой Ивановной и женился на одной
из своих учениц, а это, как известно, в советских вузах не поощрялось.
Но мало того, через некоторое время он развелся и с этой женою, чтобы
сочетаться браком с еще более молодой ученицей. Но и этот союз оказался
не последним - за ним был четвертый в том же роде. Последняя жена была
моложе Павла Геннадиевича уже лет на пятьдесят, и в конце концов она с
ним развелась, а затем привела в их общую квартиру мужа-сверстника.
Все это разворачивалось на протяжении десятилетий, но всегда по одному и
тому же сценарию. В каждый промежуточный период, когда действующая
жена его еще контролировала, а он уже встречался с новой возлюбленной,
Павел Геннадиевич просил Ардова отвечать на телефонные звонки именно
таким образом:
"Был и только что ушел".
Вообще же Козлов был человеком воспитанным, милым, с тонким чувством
юмора. На Ордынке бытовали некоторые его новеллы.
Один студент Института Гнесиных на экзамене назвал сочинение Дебюсси
"Полуденный отдых фавна" - "Обеденный перерыв фавна".
Другого студента экзаменаторы спросили:
- Что такое баркарола?
Он ответил так:
- Это песня венецианских гольденвейзеров.
И наконец моя самая любимая из историй П. Г. Козлова.
Даже не в институте, а в училище шел экзамен по диалектическому
материализму. (Надо сказать, что все преподаватели подобных "наук", как
правило, страдали некоторым комплексом неполноценности.) И вот один из
мальчиков проявил такое невежество, что экзаменатор спросил его с
некоторым вызовом:
- Позвольте, сами-то вы кто - материалист или идеалист?
- Я баянист, - смиренно отвечал юный музыкант. - Поставьте мне
троечку...
Один из самых близких друзей нашего дома - Семен Вениаминович
Кантор - был в определенном смысле существом парадоксальнейшим. Он
был унылый юморист. Его интеллигентско-еврейская унылость никак не
вязалась с профессией автора эстрадных и цирковых шуток. Впрочем, юмор
его был несколько механический. Вот тому наглядный пример. Кантора
пригласили посетить выставку собак. Он ответил:
- Мне недосуг.
При всем том Семен Вениаминович человек был удивительно воспитанный,
приличный и приятный в обращении. Он очень хорошо играл в карты, а
смолоду и в теннис. В свое время он был одним из карточных партнеров
Маяковского, и у него хранилась открытка, в которой поэт приглашал его на
игру в покер. А подпись была такая: "Ваш покернейший слуга Владимир
Маяковский".
Кантор был коренным москвичом, жил в Лабковском переулке на Чистых
прудах, в одной из комнат коммунальной квартиры, которая когда-то вся
принадлежала их семейству. (Дом этот и по сию пору стоит, в свое время он
принадлежал отцу поэта-имажиниста С. Рубановича.)
Отец Кантора был вполне преуспевающим присяжным поверенным. Кстати
сказать, именно его помощником числился Осип Максимович Брик. И наш
Семен Вениаминович прекрасно помнил тот день, когда Брик после
свадьбы нанес визит своему патрону и представил ему молодую жену, в
девичестве Лилю Уриевну Коган.
Семен Вениаминович был меломан, смолоду учился музыке, был
завсегдатаем Большого и Консерватории. Со слов Кантора я запомнил два
старых театральных анекдота.
По ходу оперного спектакля некоему тенору следовало взять свою
"возлюбленную" на руки. Тенор был субтильный, а партнерша дородная, а
потому поднять ее было весьма затруднительно. В этот момент из зала
раздался чей-то голос:
- Раздели на две охапки!
В опере "Фауст" есть такое место. После дуэли сбегаются горожане и видят
лежащего на земле Валентина. Тут они хором несколько раз повторяют
такую фразу:
Кажется, он жив -
поможемте ему...
Так вот когда-то в Большом партию Валентина исполнял артист, который
был крещеным евреем. Хористам это обстоятельство было известно, а
потому они текст слегка переделывали и пели так:
Кажется, он жид -
поможемте ему...
Из завсегдатаев Ордынки самым комическим персонажем, пожалуй, был
полковник Ч., приятель Ардова еще с военных времен. Примечательно было
даже само их знакомство, каковое произошло при следующих
обстоятельствах. Отец получил путевку в военный санаторий в
Архангельское. Там он жил в трехместной палате с другим своим будущим
приятелем - военным врачом-рентгенологом Львом Фрейдиным. Однажды
туда приехала мама. И вот отворилась дверь, в палату вошел человек в
офицерском кителе. Увидев маму, он растерянно произнес:
- Простите, это женская палата?
- Входи, входи, чудак, - отозвался Ардов со своей койки.
(Слово "чудак" он произнес на букву "м".)
Отец рассказывал, что в самом начале знакомства Ч. принес ему в подарок
картину. Это была скверная копия известного сюжета "Утро в сосновом
бору".
- Виктор, - сказал Ч., - я купил две такие картины. Одну я повесил у
себя над кроватью, а эту ты повесь у себя. Это будет знаком того, что мы с
тобою друзья...
Ардов с возможной деликатностью повесить картину отказался.
К нам опять пришел Ч. Вот он сидит за столом и морщит брови. Он и
всегда-то мрачноват и серьезен, а сегодня даже сверх всякой меры. Он
говорит:
- Слушай, Виктор... Я сейчас проходил по Пятницкой, там у метро
продают ананасы...
Тут отец решается пошутить со своим гостем и говорит:
- Так что же ты нам не купил ананас?.. Анна Андреевна, - обращается он
к сидящей на диване Ахматовой, - вы когда-нибудь слышали, чтобы в
приличный дом приходили без ананасов?
- Никогда в жизни, - отзывается Ахматова.
Эффект этого диалога превзошел все ожидания. Ч. поспешно вышел из-за
стола и через двадцать минут вернулся с ананасом.
Своим знакомством с Ахматовой Ч. весьма гордился и даже его
афишировал. На Ордынке стал известен такой эпизод. В одном московском
доме кто-то спросил Ч.:
- Как поживает Ахматова? Как у нее дела?
- У нее все в порядке, - отвечал полковник со своей обычной
серьезностью. - Я даю ей рекомендацию в партию.
Мы стоим посреди ковра как некая скульптурная группа - все без
движения: профессор Борис Евгеньевич Вотчал со своим стетоскопом,
Ардов, оголивший грудь и живот (он пациент), и при сем два свидетеля - я
и профессорский пес-боксер...
- Ну что же, - произносит наконец Вотчал, отнимая стетоскоп от груди
отца, - по-моему, ухудшений нет... Продолжайте принимать те же
лекарства...
Пес подошел к хозяину и прижался к его ноге.
- Между прочим, - говорит Вотчал, - недавно один из моих пациентов
спросил: "А как вы сами лечитесь?" А я ему говорю: "К моему псу
регулярно приходит ветеринар и выписывает ему какие-то шарики. Я их даю
псу и сам их принимаю..."
Все это происходит в профессорской квартире, в высотном здании на
Кудринской площади.
Поскольку у Ардова был врожденный порок сердца, а Вотчал был
выдающимся кардиологом, то они познакомились как пациент и медик. В
дальнейшем они подружились, Борис Евгеньевич стал бывать на Ордынке и
какое-то время пользовал Ахматову.
Я помню, как Вотчал рассказывал:
- Мой учитель ... (тут называлась какая-то неизвестная мне профессорская
фамилия) говорил нам, молодым врачам: "Запомните: если вас когданибудь
позовут на консилиум и там коллеги разделятся на две группы -
первая за один какой-нибудь диагноз, другая за второй, - никогда не
присоединяйтесь ни к одной из этих партий. Всегда выдвигайте какуюнибудь
свою, третью версию. И если когда-нибудь вы окажетесь правы, это
запомнят навсегда". - И Борис Евгеньевич добавляет: - В моей практике
это уже несколько раз было.
Вотчал уходит после визита. Он целует Ахматовой руку, прощается с нами.
Мы смотрим ему вслед. Он высокий, стройный, подтянутый. Полковничья
форма ему удивительно к лицу, особенно фуражка с высокой тульей и узким
козырьком.
Я говорю:
- Анна Андреевна, по-моему, он похож на офицера старой гвардии...
- Я их очень много видела в Царском, - отвечает мне Ахматова. -
Именно такие они и были...
Совершенно в другом роде был еще один медицинский профессор, близкий
приятель Ардова, - Александр Наумович Рыжих, огромный еврей с очень
тонким голосом.
Отец и с ним познакомился по необходимости, в свое время угодил в его
проктологическое отделение, которое тогда помещалось против синагоги в
Большом Спасоглинищевском переулке. Ардов сразу с Рыжихом
подружился, сочинял в его честь шуточные стихи. Одно я помню почти
целиком:
Он пациента не водит за нос,
Не произносит он лишних слов,
А залезает он прямо в анус,
И вот диагноз уже готов.
К нему попал ты, так не взыщи,
Его девиз - "ищи свищи!".
Через день после операции профессор Рыжих зашел в палату к Ардову и
осведомился о состоянии здоровья. Отец отвечал ему так:
- Чувствую себя превосходно, с волнением жду премьеры...
- Какой премьеры? - спросил профессор.
- Что в наши дни называется премьерой? - отвечал Ардов. - Это когда
г... идет в первый раз.
На Ордынке идет разговор о национальности Ленина. Ардов говорит:
- А мы сейчас позвоним Рыжиху, он родом из Самары, а там жил дед
Ленина по матери - Бланк.
Он набирает номер и говорит в трубку:
- Саша?.. Это я, Ардов... Послушай, кто был по национальности доктор
Бланк?.. Ну там у вас, в Самаре...
- Еврей, конечно, - слышится тонкий голос из трубки. - Но теперь
почему-то это скрывают...
И еще одна замечательная реплика Рыжиха. Он кричит начальству в
полемическом задоре:
- Что мне ваш ЦК? Что мне ваше Политбюро?! Я всем им вот этим
пальцем в задницу лазил!..
О Рыжихе еще рассказывалось такое. В 1953 году во время "дела врачейубийц"
он был в Сандуновских банях со своим приятелем, знаменитым
военным хирургом Александром Вишневским. Когда они сидели в парной,
Рыжих довольно громко сказал:
- Саша, говорят, что Сталин хочет выселить из Москвы всех евреев. Он,
наверное, с ума сошел?
- Тише! Тише! - Вишневский замахал на него руками. - Что ты
говоришь?!!
- А что такого? - отвечал Рыжих. - Здесь же баня, здесь никто не видит,
что ты генерал...
(Окончание следует)
Опубликовано в
журнале:
"Новый Мир"
1994, №5
Легендарная Ордынка
Окончание
Михаил Ардов
версия для печати (7481)
" ‹ - › "
МИХАИЛ АРДОВ
(протоиерей)
*
ЛЕГЕНДАРНАЯ ОРДЫНКА
В нашей столовой на диване две фигуры, лица повернуты друг к другу и
сияют счастьем. Это - Ахматова и ее сын...
Нет, не так надо начинать...
На диване рядом с Ахматовой сидит застенчивый, бедно одетый человек -
и плачет, с трудом сдерживает рыдания, и слезы капают с его лица в
тарелку с бульоном.
На Ордынке - обед. Мы все сидим за столом, а этот гость явился неким
предтечей Л. Н. Гумилева, предвестником его скорого освобождения.
Он поэт, еврейский поэт, пишущий на идиш. А фамилия у него совершенно
не подходящая ни к облику, ни даже к профессии. Его зовут Матвей
Грубиян. Он только что освободился из того самого лагеря, где сидит Лев
Николаевич, и вот явился к Анне Андреевне с приветом от сына и со
своими рассказами о тамошней жизни. Слезы текут по его лицу, слезы на
глазах у Ахматовой, у всех нас, сидящих за тем памятным мне обедом.
Это было в феврале 1956 года.
А сам Гумилев появился на Ордынке ясным майским днем того же года. Он
был в сапогах, косоворотке, с бородою, которая делала его старше и
значительнее. Бороду, впрочем, он немедленно сбрил, отчего сразу
помолодел лет на двадцать.
Анна Андреевна попросила меня помочь приобрести для Льва Николаевича
приличное платье. Мы с ним отправились на Пятницкую улицу и там в
комиссионном магазине купили башмаки, темный костюм в полоску,
плащ...
С этого эпизода началась моя многолетняя дружба с Гумилевым. Нам вовсе
не мешало то обстоятельство, что он был старше меня на четверть века. Я
всегда относился к нему как почтительный ученик к учителю. Да к тому же
Л. Н. чувствовал себя много моложе своих лет.
- Лагерные годы не в счет, - утверждал он, - они как бы и не были
прожиты.
Лев Николаевич сидит на тахте. Поза - лагерная, коленки возле
подбородка. Во рту дымится папироса. Он говорит:
- Моим соседом по нарам был один ленинградский филолог. По вечерам
он развлекал нас таким образом. Он говорил: "Очень скоро произойдет
мировая революция, и город Гонолулу переименуют в Красногавайск...
Разумеется, там начнет выходить газета "Красногавайская правда"..." И
дальше импровизировал, сочинял статьи и заметки, которые будут
печататься в этой "Красногавайской правде".
На первое время Гумилев поселился на Ордынке в нашей с братом
"детской" комнате. В те дни я общался с ним едва ли не пятнадцать часов в
сутки. Я жадно ловил каждое его слово, впитывал всякое его суждение. Мы
с ним ходили в пивную на Пятницкую, пили водку у нас в "детской"...
Выпив рюмку-другую, он сейчас же закуривал и задирал ноги на тахту...
Сталина (а его личности разговор касался частенько) он называл полагерному
- Корифей Наукович, свои лагерные сроки - "моя первая
голгофа" и "моя вторая голгофа".
Мы едем с Львом Николаевичем по Ордынке в "шестом" автобусе.
Пассажиров совсем немного. Вдруг я замечаю, что одна из наших попутчиц
- высокая старая дама - смотрит на Гумилева не отрываясь и на лице ее
смятение.
И тут я узнаю ее. Это Грушко, старая поэтесса, она живет неподалеку, в
Голиковском переулке. Имени ее теперь никто не знает, но многие помнят
одно из ее стихотворений, его положил на музыку и пел Александр
Вертинский, - "Я маленькая балерина".
Дома я говорю:
- Анна Андреевна, мы ехали в автобусе с Грушко, и она буквально
пожирала глазами Льва Николаевича.
Ахматова усмехнулась и произнесла:
- Ничего удивительного, у нее был роман с Николаем Степановичем, а
Лева так похож на отца.
Лев Николаевич с детства обладал сильным сходством со своим родителем.
Это видно на широко известной фотографии, об этом упоминает в своих
воспоминаниях В. Ф. Ходасевич... Но в зрелые годы Гумилев стал похож на
мать. Этому способствовало некое приключение на фронте. Было это, если
я не ошибаюсь, в Польше. Лев Николаевич попал под минометный обстрел.
Одна из мин угодила в какой-то деревянный настил, взрывной волной
оторвало доску, и она угодила Гумилеву в самую переносицу. В результате
этой травмы нос у него стал с горбинкой, точь-в-точь как у Ахматовой.
Анна Андреевна говорила:
- Лева рассказывал о войне: "Я был в таких местах, где выживали только
русские и татары".
А сам Гумилев мне как-то сказал:
- Войны выигрывают те народы, которые могут спать на голой земле.
Русские это могут, немцы - нет.
- В Ленинградском университете, - рассказывал Лев Николаевич, - шел
экзамен. Одной студентке достался билет, в котором был вопрос о
воззрениях Руссо. Ей подкинули шпаргалку. Но тот, кто это писал, букву "д"
выводил, как "б", с хвостиком наверх... И вот вместо того чтобы сказать
"человек по природе добр", студентка заявила экзаменатору - "человек по
природе бобр"... Это не только забавно, но и не лишено смысла. Я в этом
убедился на собственном опыте. Как бобер возводит плотины и хатки,
которыми ему, быть может, не придется воспользоваться, так и я писал в
лагере научные труды без малейшей надежды на публикацию.
Лев Николаевич прочел мне коротенькое стихотворение. Но при этом
подчеркнул, что автор не он. Строки эти я запомнил с его голоса, сразу и на
всю оставшуюся жизнь:
Чтобы нас охранять,
Надо многих нанять,
Это мало -
чекистов,
Карателей,
Стукачей, палачей,
Надзирателей...
Чтобы нас охранять,
Надо многих нанять,
И прежде всего -
Писателей.
Однажды Гумилев рассказал мне, что еще в юности решил стихов не писать,
ибо превзойти в поэзии своих родителей он бы не мог, а писать хуже не
имело смысла. Однако же способности к стихосложению были у него
незаурядные. Я вспоминаю такую фразу Ахматовой:
- Мандельштам говорил: "Лева Гумилев может перевести "Илиаду" и
"Одиссею" в один день".
Мы со Львом Николаевичем идем по Тверской улице и смотрим на
памятник Юрию Долгорукому. (Мой спутник, вероятно, видит его первый
раз в жизни.)
- Да, - произносит он, - об этом князе истории достоверно известны
лишь три факта: то, что он основал Москву, а также, по словам летописи,
был "зело толст и женолюбив".
Лев Николаевич говорит моему брату Борису:
- Я знаю, что такое актерский труд. Я вам так скажу: зимой копать землю
труднее, чем быть актером, а летом - легче...
Гумилев рассказывал нам, что где-то в архиве хранится экземпляр
"Путешествия из Петербурга в Москву" с пометками императрицы
Екатерины II.
- Радищев описывает такую историю, - говорил Лев Николаевич. -
Некий помещик стал приставать к молодой бабе, своей крепостной.
Прибежал ее муж и стал бить барина. На шум поспешили братья помещика
и принялись избивать мужика. Тут прибежали еще крепостные и убили всех
троих бар. Был суд, и убийцы были сосланы в каторжные работы. Радищев,
разумеется, приговором возмущается, а мужикам сочувствует. Так вот
Екатерина по сему поводу сделала такое замечание: "Лапать девок и баб в
Российской империи не возбраняется, а убийство карается по закону".
Гумилев говорит:
- Я в науке, разумеется с вынужденными перерывами, уже почти четверть
века. Я никогда не видел в советской науке борьбы материализма с
идеализмом, борьбы пролетарской идеологии с буржуазной... У нас всегда
была только одна борьба - борьба за понижение требований к высшей
школе. И эта борьба дала свои плоды.
- Я сидел за своим рабочим столом в Эрмитаже. Это было в сорок восьмом
году. Ко мне подошла сотрудница и говорит: "У нас подписка. Мы собираем
деньги на памятник Ивану Грозному. Вы будете вносить?" А я ей отвечаю:
"На памятник Ивану Грозному - не дам. Вот когда будете собирать на
памятник Малюте Скуратову - приходите".
- Мама когда-то жаловалась мне на отца: "Сразу после женитьбы он уехал
в Африку". Я ей говорю: "А как же можно было отказаться от экспедиции?"
А она мне говорит: "Дурак".
- В двадцатых годах в одной из бесчисленных анкет был такой вопрос:
"Есть ли у вас земля и кто ее обрабатывает?" Павел Лукницкий написал
такой ответ: "Есть в цветочном горшке. Обрабатывает ее кошка".
По поводу событий на Ближнем Востоке:
- Раньше все было ясно, были семиты и антисемиты. А теперь все
антисемиты: одни против евреев, другие против арабов.
Лев Николаевич пересказывал мне свой спор с одним ленинградским
скульптором.
- Он мне говорит: "Вы как интеллигентный человек обязаны..." А я ему
отвечаю: "Я человек не интеллигентный. Интеллигентный человек - это
человек слабо образованный и сострадающий народу. Я образован хорошо и
народу не сострадаю".
На столе бутылка водки и пироги с грибами. Лев Николаевич поднимает
рюмку и чокается со мною.
- Ну, Миша, выпьем за то, чтобы Ира была хорошая.
(В его произношении - "Ива была ховошая".)
Сидящая с нами "Ива" (дочь Н. Н. Пунина от первого брака) кривится, Анна
Андреевна хмурится.
Это происходит в августе 1958 года в Ленинграде, в квартире на улице
Красной конницы, где жили Пунины и Ахматова, после того как их
выселили из Фонтанного дома. Грибов мы набрали в Комарове,
домработница по имени Анна Минна напекла пирогов.
В это время у Льва Николаевича уже была своя комната на самой окраине
тогдашнего Ленинграда - в конце Московского проспекта. Про это место
Ахматова отзывалась так:
- Лева живет на необъятных просторах нашей Родины.
В 1964 году я крестился. Это обстоятельство еще более сблизило меня с
Гумилевым. В нем я встретил первого в нашем интеллигентском кругу
сознательного христианина. Я помню, как поразила меня его короткая
фраза о Господе Иисусе. Он вдруг сказал мне просто и весомо:
- Но мы-то с вами з н а е м, что Он воскрес.
Много позже я понял, что взгляды его, по существу, вовсе не православны.
Хотя он-то, Царствие ему Небесное, был абсолютно убежден в обратном.
Он, например, говорил мне, что определенность в религиозных воззрениях
(узость) - признак секты. А Церковь, дескать, на все смотрит шире.
Теперь-то я бы ему ответил, что именно в Церкви, то есть в Писании и у
Святых отцов, все определено, и притом весьма категорично. А что же
касается до модной теперь "широты взглядов", то ни с какою широтой в
"узкие врата", о которых говорит Христос, не пролезешь. Да что там
говорить, сама по себе теория пассионарности не могла бы сложиться в
голове христианина, качества превозносимых им пассионариев греховны,
прямо противоречат евангельским заповедям.
Я очень живо вспомнил все это, когда сравнительно недавно прочел у
Владислава Ходасевича об отце Льва Николаевича:
"Гумилев не забывал креститься на все церкви, но я редко видел людей, до
такой степени не подозревающих о том, что такое религия".
Мне волей-неволей придется коснуться темы весьма печальной. В самые
последние годы жизни Ахматовой у нее с сыном прекратились всякие
отношения. В течение нескольких лет они не виделись вовсе. У них были
взаимные претензии, и каждый был в свою меру прав. Однако же Льву
Николаевичу следовало бы проявлять больше терпимости, учитывая возраст
и болезненное состояние матери.
В самом начале 1966 года Лев Николаевич подарил мне свою статью
"Монголы XIII в. и "Слово о полку Игореве"", опубликованную отделением
этнографии Географического общества. Там много спорных утверждений,
но главная идея, на мой взгляд, верна. "Слово..." отнюдь не произведение
одного из участников похода князя Игоря, а сочинение более позднее,
призывающее на самом деле к борьбе не с половцами, а с другими
"погаными" - с татарами.
Этой темы мы с Ахматовой коснулись в самом последнем разговоре о ее
сыне. Я очередной раз навещал ее в Боткинской больнице. Она знала, что
дружба моя с ним продолжается, и спросила:
- Ну как Лева?
- У него все хорошо, - отвечал я. - Между прочим, он датировал "Слово
о полку Игореве".
- Ну вот в это я не верю, - отозвалась Анна Андреевна.
Наши близкие с Гумилевым отношения продолжались до 1968 года. Тогда в
Ленинграде состоялось судебное разбирательство. Лев Николаевич как
законный наследник оспаривал право Ирины Николаевны Пуниной
распродавать архив Ахматовой. Я, как и почти все друзья Анны Андреевны,
выступил на его стороне. Но, честно говоря, сам факт этого суда повлиял на
меня очень сильно и в конце концов отбил охоту тесно общаться с
Гумилевым.
В этом деле он действовал как-то странно, в течение продолжительного
времени никаких шагов не предпринимал, в результате почти
...Закладка в соц.сетях
