Жанр: Мемуары
Легендарная ордынка
....
Например, никогда не была в Художественном. Но у нас дома был альбом,
посвященный очередному юбилею МХАТа. Ахматова полистала его,
посмотрела фотоиллюстрации и сказала свой приговор, так сказать, заочно:
- Ну, так... Теперь я вам скажу: все, что относится к современности, они
умеют делать хорошо, а исторические пьесы у них не удаются. Особенно
плох у них должен быть Шекспир".
На столе бутылки и тарелки с закуской.
Сегодня к нашей матери пришли две ближайшие подруги - Вероника
Витольдовна Полонская и Софья Станиславовна Пилявская.
Ужин тянется долго, они обсуждают внутритеатральные дела.
Ахматова, которая слушает их беседу, вдруг произносит:
- Я не понимаю ни одного слова. Впечатление, будто присутствуешь при
профессиональном разговоре гангстеров.
- Превосходное вино, - произносит Михаил Давыдович Вольпин. Он
берет бутылку со стола и читает надпись на зеленоватой этикетке: -
"Кахетинское № 8... Цена 14 рублей"...
- Мне за строчку перевода платят пятнадцать, - говорит Ахматова.
- Ну вот, - отзывается Вольпин, - даже и рифмовать не надо, чтобы
купить такую бутылку...
Сидящий рядом с Вольпиным Николай Робертович Эрдман, как всегда,
молчалив.
М. Д. Вольпин, близкий друг моих родителей, именно в его честь меня и
назвали Михаилом, был одним из умнейших, остроумнейших и
достойнейших людей, которых я знал на протяжении всей жизни.
Помню, на Ордынке был один из бесконечных разговоров о Сталине, и
Вольпин поделился с нами таким воспоминанием.
Их везли в телячьем вагоне, человек тридцать столичных интеллигентов и
восемь уголовников. У "политических" была с собой теплая одежда, еда на
дорогу и все прочее, а у тех, разумеется, ничего. Урки сразу же выдвинули
ультиматум - платить определенную дань. Интеллигенты взялись
обсуждать это требование, и Вольпин дал совет: пойти на все их условия.
Но большинство решило так: нас много, их мало, - а потому ультиматум
был отвергнут.
В первую же ночь урки набросились на интеллигентов с железными
прутьями, жестоко их избили и отобрали вообще все вещи. После этого
"политические" принялись рассуждать, отчего они не смогли дать
грабителям отпор, несмотря на внушительное численное преимущество.
Вольпин говорил:
- Я им тогда пытался объяснить. Наши возможности заведомо не равны. Я
ради того, чтобы сохранить свой чемодан, урку не убью, не смогу убить. А
он ради моего чемодана меня убьет, он с тем и идет. А потому исход всегда
предрешен, всегда в его пользу. Вот точно таким же был и Сталин. Все его
соперники - теоретики, демагоги - не были готовы к тому, чтобы ради
власти Сталина убить. А он знал, на что идет, был совершенно к этому
готов. И он их всех до одного убил.
Все лагерные рассказы были у Вольпина замечательные. Например, такой.
После освобождения он уезжал на поезде из Архангельска в Москву.
Соседом по купе в вагоне у него оказался удаляющийся на "заслуженный
покой" комендант архангельского управления НКВД, то есть человек,
который в течение многих лет приводил в исполнение приговоры к
расстрелу. В частности, он рассказал Вольпину, что пришел работать в
органы еще при Дзержинском и сам "железный Феликс" проводил с ним и с
другими новичками беседу. Он говорил им о высокой ответственности
чекистов, о том, что в их руках будут находиться человеческие жизни. А
чтобы почувствовать меру этой ответственности, предложил каждому
новичку расстрелять одного из многочисленных приговоренных. Попутчик
Вольпина сделал это столь мастерски, что сразу же был начальством
отмечен и вскоре получил свою должность коменданта.
Вольпина арестовали довольно рано, еще в начале тридцатых годов. Он
познакомился с ГУЛАГом, и кроме того много ездил по стране, а потому в
нем не было и тени тех иллюзий, какие в то время усиленно культивировали
в себе "собратья по перу", которым очень хотелось жить "дыша и
большевея", по меткому выражению Осипа Мандельштама.
Михаил Давыдович несколько раз при мне рассказывал о примечательном
разговоре, который был у него с Мандельштамом и Олешей. Вольпин
пытался открыть им глаза на мрачную реальность. Осип Эмильевич
отделался одной сакраментальной фразой:
- Надо без страха смотреть в железный лик эпохи.
А Олеша стал возражать по существу дела.
Вольпин вспоминал:
- Ну, с Мандельштамом я спорить не стал... А Олеша был мне ровня, и я
ему сказал буквально так: "Юра, если вы не опомнитесь и станете
культивировать в себе казенный оптимизм, вы или перестанете писать, или
сопьетесь".
(От себя добавлю: сбылись оба пророчества.)
Далее Вольпин говорил:
- Олеша этого нашего разговора не забыл. Уже в пятидесятые годы я
пришел в управление охраны авторских прав, чтобы получить деньги, и
увидел там Олешу. Ему ничего не причиталось, он просто выпрашивал у
знакомых мелкие суммы, побирался... Я отвел его в сторону и сказал: "Юра,
я вам дам столько денег, сколько вам нужно". И вдруг он взглянул на меня и
произнес: "У вас я не возьму". "Почему?" - спросил я. "А вы помните, что
вы мне когда-то сказали?.."
Вспоминая свой давний разговор с Мандельштамом и Олешей, Вольпин
прибавлял еще и такое:
- Осип Эмильевич мне говорит: "Это правда, что вы пишете
юмористические стихи?" "Да, - отвечаю, - пишу". "Я тоже написал
недавно юмористическое стихотворение, - продолжает Мандельштам, -
как вам оно понравится?" И прочел такие строки:
Я - мужчина-иностранец,
Я - мужчина-лесбиянец,
На Лесбосе я возрос,
О, Лесбос, Лесбос, Лесбос.
Перед войною Вольпин не имел права жительства в Москве. В таком же
положении находился и Н. Эрдман. Они оба поселились тогда в Твери и
вместе сочиняли сценарий для кинорежиссера Бориса Барнета.
Как-то раз тот приехал в Тверь для очередной встречи со своими авторами,
но явился в страшном раздражении и даже гневе.
- Больше я к вам сюда ни за что не приеду, - с порога заявил Барнет.
Позднее, слегка успокоившись, он сказал:
- Вы люди талантливые, и сценарий ваш мне очень нравится... Но ездить
сюда невозможно. В вагоне против меня сидел мужик, который всю дорогу
жрал селедку с газеты, рыгал, пускал газы и при этом то и дело повторял,
обращаясь к попутчикам: "Простите вы меня за такое мое безобразие..."
После войны, уже вернувшись в Москву, Вольпин и Эрдман продолжали
писать сценарии для кино и пьесы для музыкальных театров. Но, как
репрессированные, были несколько в тени. Дела их окончательно
поправились, когда фильм по их сценарию "Смелые люди" получил
Сталинскую премию.
Эта история тоже примечательная. Именно из-за их авторства картину на
премию не выставляли. (Тут надо заметить, что действие фильма
разворачивается на конном заводе, а герой - наездник.) Так вот, по словам
Вольпина, когда Сталину дали на утверждение список награждавшихся в
тот год, он будто бы произнес такую фразу:
- Смелым лошадям тоже надо дать.
И еще из рассказов Вольпина. Как-то он побывал с женой в Одессе, и они
отправились на местную барахолку. Сам Михаил Давыдович особенного
интереса к торжищу не испытывал, а потому, пока жена ходила по рядам, он
присел на крылечко у небольшого домика, стоявшего при входе. Над этим
самым крыльцом были электрические часы.
Через некоторое время с барахолки вышли две игривые девицы, и одна из
них, кокетливо взглянув на Вольпина, спросила:
- Молодой человек, который час?
М. Д., который был уже отнюдь не молод, воспринял вопрос буквально и
указал ей рукою на огромный циферблат:
- Вот часы.
В ответ на это девица обругала его по матери, и они с подругой стали
удаляться.
Эту сцену наблюдали три одесситки, которые при входе на барахолку
продавали вареные кукурузные початки. Одна из них сказала так:
- Удивительное дело. Ну, предположим, ночью ты проститутка. Но днем
ты же можешь быть порядочным человеком... Нет, такое бывает только у
нас в Одессе.
Другая торговка отвечала:
- Я думаю, в Николаеве то же самое... Я никогда не была в Москве, но
уверена - и там такая же картина...
Третья торговка в это время сосредоточенно рылась в своей сумке. Наконец
она достала оттуда самый большой початок, протянула его Вольпину и
сказала:
- Молодой человек, возьмите бесплатно. Догоните ее и дайте по морде!..
Ардов иногда вспоминал такую реплику Вольпина. Они вместе были в
гостях у Евгения Петрова, причем отец был в белых штанах. И там он
позволил себе весьма крутую шутку. Тогда Вольпин сказал:
- Ну, Ардова пора выводить под б е л ы б р у к и.
Вообще же чувство языка и способность к каламбурам у Вольпина были
изумительные. Лучше всего это проявлялось в его юмористических стихах и
частушках. Кое-что из этого хранит моя память.
В свое время нарком Луначарский публично заявил, что в Советском Союзе
"решен половой вопрос". Вольпин тогда сочинил такие строчки:
Луначарский сказал,
Так что ахнул весь зал:
"Нет у нас полового
вопроса!"
А вопрос половой
Покачал головой,
Не поверил словам
наркомпроса.
О реперткоме, тогдашней цензуре:
Когда вхожу я в репертком,
Беру от страха "ре"
пердком.
Нужна большая доза
мужества,
Чтоб удержаться до
замужества.
Встречаюсь я с
баптисткою,
Девкой-недотрогою.
А потому баб тискаю,
Религию - не трогаю.
Среди неисчислимых Дусь
Вы есть единственная Дуся.
Себя я больше не стыдюсь
И буйной страсти
предадуся.
У Льва Никулина было стихотворение, которое начиналось так:
У палача была любовница,
Она любила пенный грог...
А Вольпин закончил:
Простая рыжая коровница,
На паре здоровенных ног.
В свое время Михаил Давыдович подарил Ильфу и Петрову частушку,
которую они вставили в "Золотого теленка":
У Петра Великого
Близких нету никого,
Только лошадь да змея -
Вот и вся его семья.
Еще вольпинская частушка:
Ты не ухни, кума,
Да ты не эхни, кума,
А я не с кухни, кума,
А я из техникума.
Со слов Вольпина я запомнил такие афоризмы:
"У нас в Советском Союзе печать только свободная, всякая другая у нас
запрещена", "Советская колыбельная песня должна будить ребенка".
Я говорю Вольпину:
- У Саши Черного есть описание праздничного стола, и там такие строки:
Дремлет поросенок,
Словно труп ребенка...
- У меня это лучше, - отвечает мне Михаил Давыдович и читает:
А поросенок возлежал
С бумажной хризантемой в
пасти
И грустным взглядом
провожал
Свои съедаемые части.
Еще я запомнил басню Вольпина "Гордиев узел", но, к сожалению, с
небольшим пропуском.
Однажды Гордий взял
веревку
И, проявив сноровку,
Он завязал веревку в узел
И до того сей узел сузил,
Что разрубить его неможно
нипочем -
Ни топором, ни тяпкой, ни
мечом,
Вокруг узла волнения и
крики.
И прибежал на шум сам
Александр Великий.
На узел даже не взглянул,
А громко крикнул: "Кто
здесь Гордий?!"
И бац ему по морде!
Николай Робертович Эрдман бывал на Ордынке гораздо реже Вольпина.
Мои родители и все гости относились к нему по-особенному, его пьеса
"Самоубийца" всегда считалась бесспорным шедевром, а он сам мастером
некоей литературной филиграни. Свидетельством тому были и басни,
которые в свое время Эрдман сочинял в соавторстве с Владимиром Массом.
Например, такое:
Должны быть вежливы всегда мы,
Всегда, товарищ дорогой.
В один трамвай вошли три дамы
-
Одна беременней другой.
В трамвае том сидел пижон,
Он был их видом поражен.
Беременность - не звук пустой,
И, не теряя времени,
Он уступает место той,
Которая беременней.
Соски на вымени коровьем
Кичились раз своим здоровьем
И с простотою деревенской
Глумились так над грудью
женской:
- Ты и мала, ты и мягка -
И кот наплакал молока. -
Но всем наветам вопреки
Молчали женские соски.
Грудь разговаривать не может.
А вымя? - спросит кто-нибудь.
Нас занимает только грудь.
Поэт, свою судьбу постигнуть
силясь,
Хоть не был Пушкину сродни,
Вскричал: - Куда вы удалились,
Моей весны златые дни? -
Златые дни ответствовали так:
- Мы не могли не удалиться,
Когда у вас такой бардак
И вообще бог знает что творится!
-
Златые дни в отсталости своей
Не понимают наших дней!
В конце концов обоих баснописцев арестовали. Рассказывают, что актер
В. И. Качалов выступал на кремлевском приеме и там прочел несколько
басен Эрдмана и Масса. Кто-то из присутствовавших осведомился, как
фамилии авторов. И через несколько дней они оба были схвачены в Сочи,
там шли съемки фильма по их сценарию. Это были знаменитые "Веселые
ребята".
Мне говорили, что это событие стало темой последней басни, которую
сочинил Эрдман:
Явилось ГПУ к Эзопу
И хвать его за ж....
Смысл этой басни ясен:
Не надо больше басен.
Ардов рассказывал, что свои письма, присылаемые матери из Енисейска,
ссыльный Эрдман подписывал таким образом: "Твой мамин-сибиряк Коля".
Во время войны Эрдман и Вольпин служили в ансамбле НКВД, были там,
так сказать, штатными сочинителями. Когда Эрдман впервые надел дома
форму чекиста и посмотрелся в зеркало, то сказал:
- Мама, кажется, за мной опять пришли.
С этой энкаведешной формой связана и другая забавная история. В
Ташкенте Эрдман и Вольпин пришли навестить Ахматову. И вот живущие
по соседству люди видят, что средь бела дня к ней идут два человека во всем
известной форме. Стало ясно, что сейчас Ахматову арестуют. Но вот,
против чаяния, люди в форме довольно быстро вышли от поэтессы попрежнему
вдвоем, а потом опять вернулись, неся в руках бутылки с вином...
И тут все поняли, что арест не состоялся.
- Ви-тинь-ка, - медленно и раздельно произносит худой невысокий
человек, сидящий на стуле у стола, - мне понравился ваш последний
рассказ в "Крокодиле"... Вы неплохо пишете... К сожалению, я не могу этого
сказать о нашем общем друге Лене Ленче...
Это Зощенко. Я впервые вижу его на Ордынке и пожираю его глазами. Он
мой кумир, мой самый любимый писатель.
Сейчас он похож на человека, который недавно очнулся от летаргического
сна и заново осваивается с реальностью, щурится на солнечный свет,
растерянно улыбается людям. На дворе 1954 год.
Зощенко усмехается и продолжает свою речь:
- Я был у них в гостях... У Ленча... Лиля мне говорит: "Да, Миша, стареем,
стареем... Вот Лене (!) пятьдесят, мне уже сорок..." А я так прикинул: если
она правду говорит, значит, я в свое время был растлителем малолетней...
(Надо сказать, что у Зощенко с этой дамой был довольно длительный роман.
Тогда она была женою некоего О. Злые языки про него рассказывали, что он
частенько демонстрировал фото супруги и объяснял:
- Это моя жена. С ней живет Зощенко.)
На Ордынке был некий культ Зощенко. Он вспоминался и цитировался
постоянно. Моя память и сейчас хранит многое из того, что употреблялось в
нашем семейном обиходе:
"Желающие не хотят",
"Маловысокохудожественные стихи",
"Пьеса не хуже, чем у Бориса Шекспира",
"Не то чтобы мы пишем из-за денег, но гонорар вносит известное
оживление в наше дело".
Культ Зощенко в нашей семье, так сказать, косвенно поддерживала
Ахматова. Анна Андреевна относилась к нему по-особенному, как к
товарищу по несчастью. За глаза она всегда называла его Мишенькой.
Я много раз слышал и в свое время записал нижеследующий рассказ Анны
Андреевны. В августе сорок шестого года она шла по ленинградской улице и
вдруг увидела, что по другой стороне идет Зощенко. Заметив Ахматову, он
перебежал через мостовую, буквально бросился к ней. Надо сказать, что
прежние их - весьма далекие - отношения ничего подобного не
предполагали. Он схватил Анну Андреевну за руку и стал сбивчиво
говорить:
- Что же теперь делать? Как же теперь быть? Неужели терпеть? Неужели
это - терпеть?
- Конечно, терпеть, - произнесла Ахматова, улыбаясь от своего
неведения.
Тогда Зощенко стал горячо ее благодарить, говорил:
- Вы даже не представляете себе, как вы меня поддержали...
Он попрощался, и они расстались.
Лишь несколько часов спустя Ахматова узнала о постановлении ЦК и тогда
поняла причину странного поведения Зощенко.
В начале шестидесятых годов, уже после смерти Михаила Михайловича, мне
удалось прочесть "Четвертую прозу" Мандельштама, и я с великой радостью
отметил те высокие похвалы, которыми он удостаивает Зощенко. Когда же я
заговорил об этом с Ахматовой, она мне сказала:
- Как хорошо, что Мишенька знал об этом.
У Анны Андреевны были свои любимые цитаты из Зощенко. Точно помню
две из них.
Моего младшего брата, в те годы актера, она частенько называла, как одного
из героев рассказа "Забавное приключение":
- Артист драмы.
Другая излюбленная цитата из раннего рассказа "Лялька Пятьдесят". Там
повествуется о воре, который влюблен в проститутку с таким именем. В
финале он является к ней, говорит, что принес кучу денег, и приказывает
выгнать клиента - богатого китайца. А когда тот уходит, вор признается,
что денег у него вовсе нет, и тогда Лялька Пятьдесят в отчаянии повторяет:
- Кто мне возместит китайские убытки?
В пятидесятые годы Ахматовой приходилось зарабатывать на жизнь тяжким
трудом - переводами из китайской классики, и тогда эта реплика была для
нее весьма актуальна.
А когда испортились отношения между Москвою и Пекином, Анна
Андреевна ввела в обиход новую редакцию:
- Кто нам возместит китайские убытки?
В один из ранних своих, довоенных, визитов на Ордынку Зощенко почемуто
рассматривал альбом с фотографиями. Там между прочими был такой
снимок - два атлета в трусиках. Взглянув на фотографию, Михаил
Михайлович сказал:
- Этот думает: дай, думает, сниму штаны... И этот: дай, думает, и я сниму...
А вот еще одна замечательная реплика Зощенко. Перед самой войной умер
их с Ардовым общий знакомый (фамилию я забыл). Так вот, когда война
разразилась, Михаил Михайлович сказал отцу:
- А Н. Н. умер - и не прогадал.
Отец рассказывал о невероятной, неправдоподобной славе, которая пришла
к Зощенко в тридцатые годы. В этой связи вспоминался такой случай - со
слов самого Михаила Михайловича.
Как известно, он был сыном художника. И вот как-то в комиссионном
магазине писатель увидел картину отца. Ему захотелось купить холст, но
цена была непомерно высокая. Когда же он осведомился у продавца, отчего
просят так дорого, тот отвечал:
- Так ведь это - Михаил Зощенко.
В этом случае его собственная слава перешла на его давным-давно умершего
родителя.
И Ахматова и Ардов всегда выражали восхищение тем, как Зощенко читал
свои рассказы с эстрады. (Анна Андреевна назвала его гением этого дела.)
Отец вспоминал, что Михаил Михайлович читал свои вещи мрачновато, без
тени улыбки, а зал в это время буквально корчился в конвульсиях от смеха.
Вот рассказ Ардова, записанный мною дословно:
- Как-то на совместном выступлении я спросил Михаила Михайловича,
отчего он так мрачно читает. На это он мне сказал: "Когда я сочиняю свои
рассказы, я смеюсь так, что валюсь от смеха на диван. Но раз отсмеявшись
над чем-нибудь, я уже больше никогда не смеюсь". Однажды я заметил: во
время чтения какого-то рассказа Зощенко против обыкновения улыбнулся.
Когда он окончил, я спросил его: "Почему вы улыбнулись?" Он отвечал:
"Просто я забыл это место".
У меня есть дневниковая запись о Зощенко, сделал я ее летом 1958 года.
Там я писал:
"Второй раз в жизни я видел Михаила Михайловича за четыре месяца до его
смерти. Я знал, что он придет на Ордынку, и ждал его. Еще раньше я
попросил отца дать мне одну из его книг, чтобы он надписал ее лично мне.
Прохладным апрельским вечером я стоял у ворот нашего дома и ждал
приезда Зощенко. Он бывал у нас и прежде, но во дворе шел ремонт и было
очень грязно. В это же время должна была возвратиться из гостей Анна
Андреевна. Она приехала раньше, и я проводил ее до дверей, потом
вернулся к воротам и стал ждать дальше.
Ждал я до тех пор, пока отец не вышел ко мне и не сказал, что Михаил
Михайлович уже пришел. Как я его тогда не заметил, до сих пор понять не
могу.
Меня тогда поразило, как плохо стал Михаил Михайлович разговаривать.
Слова у него выходили с трудом, как будто ему было больно их из себя
выталкивать. Общий разговор из-за этого очень затруднялся. Я весь
превратился в слух. Помнится, он говорил о поэзии, точнее даже, о
сборнике "День поэзии". Он говорил, что почти все, что ему понравилось,
принадлежало старым поэтам - Ахматовой, Пастернаку, Асееву...
Когда стали ужинать, я, до того сидевший в углу комнаты, придвинулся к
столу и сел около него. Моя мать сказала ему, что я его большой поклонник
и, как она выразилась, знаток. Он впервые взглянул на меня с интересом и
сказал, что, если бы знал об этом, сделал бы мне на книге более теплую
надпись. За ужином он ничего не пил и не ел".
Тут я прерываю свою старую запись, чтобы сделать некоторое дополнение.
Мать впоследствии вспоминала, что между нею и Зощенко состоялся такой
краткий диалог.
- Миша, почему вы ничего не едите?
- Видите ли, Ниночка, какая странная история: мне все время кажется, что
я отравлюсь.
Вообще же атмосфера вечера была самая непринужденная. Я помню и
такую деталь. Михаил Михайлович в Москве остановился у своего старого
друга литератора В. А. Лифшица, который жил неподалеку от
Ленинградского шоссе. На Ордынку Зощенко поехал на такси. В те годы
машины еще свободно ездили через Красную площадь, и шофер, который
его вез, ухитрился врезаться в фонарный столб неподалеку от Кремля. Эта
история всех позабавила, в ней нашли и некий политический оттенок.
Зощенко едет в гости к Ахматовой и сбивает столб на Красной площади. Не
провокация ли это?
Возвращаюсь к своей записи:
"Когда Михаил Михайлович стал прощаться, я вызвался проводить его до
метро. Он сначала отказывался, но когда мать поддержала просьбу,
согласился.
Мы вышли в мокрую и холодную весеннюю ночь. Он спросил меня, правда
ли, что я так им интересуюсь. Я ответил, что он мой любимый писатель и,
если время позволит, я буду писать о его творчестве. Он спросил меня, знаю
ли я его повести, на что я ответил, что знаю и люблю.
Те двести пятьдесят метров, которые мы с ним прошли (дальше он себя
провожать не позволил), промелькнули мгновенно, а я все еще говорил ему,
что думаю об отдельных его вещах, задавал ему вопросы...
На прощание он обещал надписать мне книжку, которую вот-вот должны
были выпустить, и сказал, что если я ее не достану, то он сам пришлет мне.
И теперь, через несколько дней после того как я достал эту книжку, его не
стало..."
Ардов сидит в своем кресле в столовой, прихлебывая чай, и просматривает
газеты.
- Послушай, - говорю я ему, - сегодня двадцать второе июля, ровно год
со дня смерти Зощенко. В приличной стране уже начало бы выходить
полное собрание сочинений.
- В приличной стране, - отзывается отец, - он был бы еще жив.
- Анна Андреевна, вы помните?! На Гороховой, у мадам Жерар... Всего
пять рублей, а какие барышни! Вы помните?
- Лев Вениаминович, ну откуда я могу это помнить? - отвечает Ахматова,
едва сдерживая смех.
Разговор этот происходит у нас в столовой, присутствует старый друг моего
отца Л. В. Никулин, его жена, все мы и Ахматова. Лев Вениаминович
явился навеселе и вдруг пустился в воспоминания о злачных местах старого
Петербурга. А так как под рукою никого из петербуржцев не оказалось,
Никулин свои речи адресовал Ахматовой.
Советский писатель, один из самых маститых, "проваренный в чистках, как
соль", Лев Никулин был одним из завсегдатаев Ордынки. Человек притом
он был довольно нелюдимый, при посторонних вообще молчал. Наш отец,
пожалуй, был единственным человеком, с которым Никулин позволял себе
откровенничать.
Ардов говорил о нем:
- Это - ужаснувшийся.
Так отец называл тех людей, которые сами чудом уцелели в тридцатых и
сороковых годах, чьи близкие и родные погибли при терроре и кто стал от
этого сверхосторожным - даже при менее свирепых, чем Сталин, его
преемниках.
Никулин был сыном театрального антрепренера, в свое время довольно
известного. Детство его прошло в Одессе. И он, например, вспоминал, как в
пятнадцатилетнем возрасте желал по вечерам гулять на Дерибасовской
улице и как родные этому препятствовали. Старая еврейская бабушка
говорила ему:
- Левочка, ну почему мне не хочется на Дерибасовскую?!
Никулину был свойствен довольно желчный юмор. Я помню, как он
пародировал советскую пьесу из жизни Пушкина. Арина Родионовна
говорит своему питомцу:
- Эх, Сашенька, дожить бы тебе до того времечка, когда Владимир Ильич
будет громить народников!..
Никулин был другом Валентина Стенича. На Ордынке иногда вспоминалась
такая история. Мои родители после женитьбы поселились в коммунальной
квартире на улице под названием Садовники. (Потом ей присвоили имя
Осипенко.) Их комната была на первом этаже.
Однажды в отсутствие отца туда зашли Никулин и Стенич. Они уселись на
диван и пустились в разговор с моей матерью, которая в те годы была
весьма привлекательна.
В это время распахнулась форточка и в комнату всунулась чья-то голова.
- Простите, - послышалось от окна, - вы не знаете, где здесь помойка?
- Вот! - одновременно произнесли Никулин и Стенич и указали друг на
друга.
Вообще же погибший в тридцатые годы писатель Валентин Осипович
Стенич в моем восприятии был личностью легендарной. На Ордынке о нем
рассказывалось множество новелл.
Настоящая его фамилия была Сметанич. В юности он писал стихи, его
отчасти прославил Блок в своем опусе "Русский денди". Во время
гражданской войны Стенича едва не расстреляли, и после этого он перестал
писать стихи.
С ним была связана и такая легенда. Стенич утверждал, что когда-то в
молодости из подражания Раскольникову он будто бы убил старуху, но не
топором, а тяпкой. В это не все верили, но Стенич иногда прибегал к такой
шутке. Если он видел какую-нибудь немолодую даму, которая вызывала в
нем раздражение, то произносил с кровожадной интонацией:
- Где моя тяпка?!
И еще одна жутковатая, но также не вполне достоверная история. Когда
эксгумировали прах Гоголя и перевозили его из Даниловского монастыря в
Новодевичий, Стенич якобы украл ребро великого писателя и с тех пор
держал эту кость на своем письменном столе.
Кто-то из знакомых карикатуристов изобразил такую картину. К спящему
Стеничу является гигантская фигура Гоголя и вопрошает:
- Ну шо, сынку, помогло тоби мое ребро?..
"Русскому денди" Стеничу большевизм был отвратителен, и он этого почти
не скрывал. Видный рапповец Юрий Либединский жаловался Ардову на
Стенича. Он, Либединский, прибыл в Ленинград, чтобы агитировать
попутчиков, писателей нейтральных, примкнуть к РАППу. После его
выступления слово вз
...Закладка в соц.сетях
