Жанр: Лирика
Библиотечка IP-клуба
...кий счет своим поражениям.
Что-то, видно, разладилось в этом, уже казавшемся мне порою
вечным, механизме, который руководил нашей схваткой с главным
героем. Мой противник поскользнулся, упал, а я тут же, не
оставляя ему ни малейшего шанса, с размаху раскокал стеклянный
флакончик, который заменял ему голову. Васильковые глаза
погасли, погасли глаза героя.
Мне показалось, что со звоном переломилось вдруг что-то,
какой-то стеклянный стержень внутри меня самого; что в
наступившей тишине быстро сдвигаются какие-то не видимые мне
пока еще шестерни, проскальзывая мимо пустоты обломившейся
детали, наскакивая друг на дружку, ломая хрупкое устройство
все дальше и дальше, все более необратимо; действительность
обретала свой новый смысл и значение.
Мысли вихрем неслись в моей бедной голове, оставшейся на этот
раз на плечах и даже, казалось, прочнее прикипевшей к своему
штырю.
Может быть, думал я, я сам теперь стану главным героем, идущим
от подвига к подвигу, весело, с неизменной улыбочкой, срезая
головы врагам, которые, вне всякого сомнения, достойны только
такого обращения, злобные и коварные, но не достойны ни
малейшего снисхождения. Меня ждет множество побед и награда в
самом конце... Может быть, как это у них водится, прекрасная
незнакомка... Я уже, казалось, ничего не имел против царящего
в этой вселенной дурного вкуса. Должны же быть ну хоть
какие-то законы у этой системы, пусть и не постигнутые еще
мной, но от этого вовсе не несуществующие...
Впрочем, одернул ханжески я себя тотчас же, и это, ведь, в
сущности, суета сует, но все-таки...
Я не в силах был скрыть своего сердцебиения - моторчик мой
заковыристо пофыркивал. Кончался завод.
Я стоял, оглушенный видениями, на продуваемой всеми ветрами
площадке и оглядывался по сторонам.
Я не замечал, чтобы ко мне спешил хоть кто-нибудь, чтобы
выразить свое восхищение. Не спешили выразить свое одобрение и
небеса...
Я был точно так же оставлен всеми - и живыми, и неживыми, -
как в тот момент, когда ощутил себя впервые внутри картонной
коробки, заменившей мне дом.
...Ну а потом, как всегда, наступило небытие.
6.
Очнувшись, я не смог скрыть своей радости. Действительно, я
очутился в роли главного героя. На мне был его кафтан, его
бант, успевший мне полюбиться за столько наших с ним встреч,
мои мягкие сапожки бесшумно ступали по мостовой.
Я крался к спальне своей возлюбленной. Но я знал, что где-то
здесь скрывается ее разъяренный ревнивый муж и целая банда
нанятых им для охраны головорезов. Но ничего меня не страшило.
Я летел как на крыльях. Веревочки, спускавшиеся ко мне сверху,
вовсе не стесняли меня и почти что и не управляли мной. Мне
они казались теперь совершенно излишней перестраховкой. Я же
был свободен и был почти счастлив.
Но вот из какой-то невидимой дверцы выскочил отвратительный
зубастый злодей. Я с трудом, признаюсь, смог поверить, что в
образе этакого чудища я провел столько несчастных своих
жизней! На мгновение мне показалось, что он пытался подать мне
какой-то знак, даже движенья его мне казались смутно
знакомыми, но нет, он же просто насмехается надо мной, пуская
изо рта пузырики!
Прочь, изыди! Я поднимаю меч, чтобы расправиться со своим
прошлым. Наша схватка, я это помню прекрасно, не будет слишком
долгой.
Но что это, что? Я задумался, споткнулся, земля закрутилась у
меня перед глазами. Какой пассаж, какая незадача! Он же мне
снесет сейчас голову, это точно! Ведь я же сам в прошлый раз
сделал с ним (или с самим собой?) то же самое...
Вот это да! Какая во всем этом незамысловатая мораль! Так
неужели моя судьба в том-то и состоит, чтобы никогда не быть
главным героем, а всегда быть всего лишь его жертвой? Мелькать
в одном эпизоде и уходить до следующего раза? О, как это
жестоко!
Но, может быть, следующей нашей схватке, если она все-таки
состоится, мне повезет немного больше? Может, я снова окажусь
победителем, как в прошлый раз? Ведь у нас их, схваток этих,
может быть еще столько впереди (или ПОЗАДИ?!), что даже при
самых совершенных механизмах может произойти всякое. Надо лишь
запастись терпением...
Господи, палач ты мой зубастый, враг ты мой отвратительный!
Чего же ты ждешь? Кто бы ты там ни был, я, не я, неразумное ли
чудище, пустая ли кукла... Руби! Что же ты медлишь?! Разве
что-то в силах сдержать твою руку?
Март 1996
Юрий Зыков
---------------------------------------------------
Прощание с солнцем
Музыка на равнинах. Виола и флейта. Теплый ветер несет
незатейливую мелодию над прогретой южным солнцем землей.
Долгое странствие близится к концу.
Здесь, на краю Великой Степи, я прощаюсь с солнцем. Лето
кончается - изменить это мы не в силах. Остается лишь
вспоминать о том, что трава была зелена.
Женщина с флейтой - раньше я не подозревал, что дочери твоего
народа, народа сказаний и легенд, могут быть такими смуглыми.
Я не знал, что рожденные под светом звезд могут так любить
солнце. Мы шли рука об руку по пыльным дорогам Иллурии - и
солнце сходило с ума. В зеленых дубравах, среди скал морского
побережья, на грязных рыночных площадях и под крышами
придорожных таверн - ты танцевала. Движения были порывисты и
точны, словно удар стилета. Я играл на виоле, наш случайный
попутчик - веселый горный гном - бил в бубен. Черное пламя
плясало в миндалевидных глазах - юных и полных мудрости
бесчисленных прожитых лет. В этих глазах, словно затуманенных
дымкой времени - я угадывал тоску предстоящего расставания.
В красивых легендах твоего народа смертный и бессмертная,
рискнувшие быть вместе, получают от богов право избрать себе
общую участь. В жизни все проще и обыденней... Поэтому мы
просто торопились жить - пока еще было время. Пряная тайна
виноградной лозы стучала в висках. Наша любовь была подобна
птице с печальным взглядом. Мы бережно передавали ее другдругу
из рук в руки. Ты играла на флейте... А Двери уже
открывались.
Мы проходили мимо вишневого дерева у дороги. Посмотри, как
красиво, сказала ты. Я взглянул на цветущее дерево и
почувствовал странную легкость в груди - словно мое тело
приготовилось взлететь в потоках теплого весеннего воздуха.
Затем упала ночь, и белая буря благоухающих лепестков
закружилась вокруг меня. Белый Волк с человеческим взглядом
пел под деревом - о том, что лето кончается, и зима скоро
придет на эту землю. Я поднял глаза и ужаснулся - вместо
цветов на ветвях дерева горели траурные свечи. Потом я увидел
Двери в ночном небе - они открывались. Двери открываются для
тебя - пел Волк - когда они откроются окончательно, ты
переступишь Порог. И он смеялся, кровь капала с его клыков. Ты
шла по осыпавшимся белым цветам, протянув руки, как-бы желая
остановить движение Дверей - оно лишь слегка замедлилось. Я
лежал в дорожной пыли, и моя голова покоилась у тебя на
коленях. Смех Белого Волка звучал вдали. Я подожду - пел он -
Двери открываются, помни об этом...
По выражению твоего лица я понял, что ты тоже слышала эту
песню. Тогда ты и рассказала мне легенду о Храме,
расположенном на южном краю Ойкумены.
Там, в неведомых степях Заречья, в храме Единого, построенном
в незапамятные времена - только там смертный может обратиться
к Лорду Жизни и Смерти с мольбой об избавлении от вечного
проклятия человеческого рода.
Легенда была красивой. Я согласился идти к Храму - лишь бы не
оставаться на одном месте. Мы опять идем вдвоем, как в прежние
времена, по бесконечным дорогам Ойкумены. Только теперь, с
каждым днем я все явственней ощущаю смертельную усталость и
ледяной холод под сердцем. Мне не осилить долгого пути. Ты
давно поняла это. Я заметил рукоять стилета у тебя за поясом -
у тебя, которая раньше так любила жизнь, что даже не могла
заставить себя прикоснуться к оружию. Я промолчу. Пока мы
вместе. Флейта плачет в степи, виола печально вторит ей. Лето
кончается.
Шуты в Нортенхельме
Полная луна заливает Площадь Звезды ярким, холодным светом.
Свет розовато-пурпурный. Кажется, лунные лучи порозовели,
пройдя сквозь душистые облака ароматов, источаемых цветами, в
изобилии растущими по периметру площади. Ветер шумит в листве
старых кленов. Ветви отбрасывают лиловые тени на мраморные
плиты. Тени тревожно шевелятся, изменяются, перетекают друг в
друга. Прохладный ветер несет запах цветов и моря. Там, на
дальнем конце площади, за парапетом оно шумит - Западное Море
Ойкумены. Между кипарисами и раскидистыми кленами видна
темно-зеленая гладь, над ней клубится легкая белесая дымка.
Граница между морем и ультрамариново-изумрудным небом почти
незаметна. Серебристая дорожка лунного света бежит мимо
парусов на рейде, мимо мола, черной тенью опоясывающего
гавань, мимо скалистых островов Густраты, мимо маяка,
бросающего пучки света в сторону океана. Чайки кружат над
гаванью, над портом, и тоскливо кричат. Смутное беспокойство
разлито в воздухе.
"Небо сливается с птицами, все здесь изменится скоро", -
бормочу я вполголоса. Эту странную песню я сочиняю сегодня
весь вечер. Тревожное чувство, реющее на крыльях прохладного
ветра, звучащее в шелесте листьев и в криках чаек, рождающееся
в приторном аромате ночных цветов - оно вызывает отклик в моей
душе. Слова приходят откуда-то извне. "Сердце на дереве,
хочешь - сорви его с ветки, улыбка и смех, смех и безмерная
нежность"...
Леди Ровена, прекрасная и юная Ровена, ты никогда не сорвешь
этого плода, созревшего в саду моих грез. Ты презрительно
сжимаешь свои тонкие губы, когда я пытаюсь говорить с тобой.
О, эти губы... Осиная талия, высокая грудь...
Безумие...
Звук открывающейся двери. Дальний женский смех, звон бокалов,
треньканье лютни, пьяные крики.
Я стою у стены "Трех девственниц" - известного в Нортенхельме
борделя. Сюда я забрел было в поисках забвения - но что-то
заставило меня остановиться и остаться на улице, в густой тени
кленов.
Слышен странный звук: мелодичный звон, треск, звучные хлопки.
Писклявый, хлюпающий смех. Вот, двое выходят из мрака на ярко
освещенную сцену ночной площади. Две фантасмагорические
фигуры: одна длинная, тощая, как смерть, другая - короткая,
толстая. Оба персонажа одеты в разноцветные лохмотья, на
головах - дурацкие колпаки, увешанные бубенчиками. В руках -
бычьи пузыри с сушеным горохом. Они изо-всех сил трясут ими,
хохочут, отвешивают друг- другу оплеухи. Это Йорвик и Лурвик,
шуты из дворца.
"Йорвик, сын вонючих ветров", - говорит толстый c серьезным
видом, - "как ты полагаешь, отчего у филина перья на заднице
растут в виде пентакля?"
"Лурвик, старая плевательница, ты туп, как рога его
сиятельства, маркграфа нашего, высоковельможного и
блистательного мессера Годвина", - отвечает длинный, - "
пентакли суть мистические фигуры, отпугивающие демонов и
лесных духов. Филин же птица древняя и весьма ортодоксальная.
А вот скажи, отчего у нашего бургомистра третий день такой
скучный вид?"
"Я полагаю, он размышляет о бренности сущего, после того, как
его теща родила негритенка женского пола, а может быть, у него
просто меланхолия."
"А сколько раз ты сегодня сподобился запустить петуха мамзели
Марго?"
"Как обычно, и еще пару раз - и три бутылки светлого в
придачу".
"Сегодня прохладно - жаль, что лютня раскололась. Но эта
скотина, капитан Огюст, меня вывел из себя, ты можешь себе
представить".
"Этот чертов айтингел совсем сбрендил - скупил всю коноплю в
городе, теперь даже повеситься не на чем".
"Пойди утопись в сортире".
"Не раньше, чем тебя колесуют".
Они уходят вдаль по ярко освещенной площади. Бредут,
покачиваясь и кривляясь. Тени, не менее уродливые, чем их
хозяева, сопровождают шутов. Взрыв хохота последний раз
доносится издали. Тишина.
"Побежденный, ты победитель, ясноликий и чистый, как ангел,
вместе с деревьями ты устремляешься в небо"...
Я выхожу из густой тени и бреду по площади. Луна светит прямо
в глаза. Это безумие, что-то должно случиться. "Дни угасают, с
дождями колосья в разлуке". Ровена, любовь моя. Твои глаза -
маяки в море окружающего мрака. Твой голос - музыка, звучащая
в моей душе. Спасибо тебе за то, что ты существуешь в этом
безумном мире. Я буду петь для тебя.
"И какое-бы ни было небо над ней, синее иль золотое, увидев ее
не влюбиться в нее невозможно"...
Бубенчики мелодично звенят в такт шагам, горох трещит в бычьем
пузыре. "Все здесь изменится скоро"...
Жирафы
Стеклянные жирафы грациозно выгибают шеи. Еще, еще. Над
обрывом, где сомнамбулы-кипарисы, темно-зеленые стражники
тишины, где небо прозрачное, почти белое, где кончаются
волнистые равнины, хранящие память о миражах Сальвадора Дали,
где море изысканно и спокойно, словно живопись Кватроченто,
где горизонт, пылкий возлюбленный генуэзских каравелл, далек и
почти неразличим, где ненадежна и ускользающе тонка грань
между небом и морем, между грезами и реальностью. Здесь спят
города. Камень кафедральных соборов, мелодично звенящий от
легких прикосновений ног воздушных танцовщиц. Закаты,
желто-зеленые, наполненные метафизической нежностью и тоской
об ушедшем Средневековье. Прекрасные дамы, обнажающие грудь
бесконечно утонченными плавными движениями трепетных рук.
Менестрели с лютнями, спящие у крепостных стен, когда ночь
наполняет воздух возбуждающими ароматами цветов. Неподвижные
флаги на башнях. Приглашение к путешествию за городскими
воротами, пряный воздух открытых пространств, древние тайны
скал и пещер. Ундины, расчесывающие волосы на берегах
прохладных озер. Хижины алхимиков, скрытые в чаще леса.
Странствующие рыцари, монахи, школяры и блудницы. Замки,
которые вполне могут оказаться заколдованными, может быть, там
ждут своего часа спящие принцессы. Ангелы скользят в небе над
зачарованной страной. Они видят сверху все: старые кладбища,
портовые бордели, казармы, конюшни, лачуги, библиотеки. Белые
дворцы, возносящиеся синими вечерами над спящей черной водой.
Яркую свежую зелень дубрав. Что нас ждет? Роса на траве,
туман, сказки придорожных таверн, деревенские девушки,
предлагающие напиться в июльский полдень. Дорога, по которой
можно еще успеть пройти.
Ночной жаворонок
Открыв бритву, она идет по скошенной траве. Небо зеленого
цвета, красные цветы, далекий лес, стоящий серой стеной.
Белые невидящие глаза. Закушенные губы. Львиная грива желтых
волос. Обнаженное девичье тело. Следы на песке. Ветер,
насыщенный влагой. Крики птиц. Ивы у реки. Тревожно.
Церковь ночью. Пустая площадь. Темные витрины магазинов.
Барабаны стучат в висках. Надрыв близок. Приоткрытая дверь
впереди. Медленно. Девушка легко скользит в воздухе, не
касаясь ногами асфальта. Еще медленней.
Стаи черных птиц кружат в грозовом небе. Город безмолвствует.
Уже у двери, открывает ее. Слепящий свет бьет в глаза, жестко
очерчивает ее силуэт. Раздается крик. Дверь захлопывается.
Спустя несколько минут из- под двери вытекает струйка
дымящейся алой жидкости. Потом тончайший песок или пепел
начинает кружится в воздухе, постепенно сгущаясь. Все исчезает
в этом черном мареве. Из черноты слышен мелодичный женский
смех.
Каббала
Зеленоватый дым на фоне фиолетовых покрывал. Аромат дорогих
духов и чего-то экзотического. Хочешь? Да, немного. И вот
мраморное здание возникает на фоне бирюзового моря. Храм Дианы
в Эфесе. Я готов молить богиню о милосердии. Огонь. Это
лихорадка или безумие. Вот уже лошади скачут по выжженой
солнцем степи, потом синий дождь на бульварах и спокойствие.
Мистическая, неземная музыка ощущений отступает. Остается
предвкушение нового долгого путешествия. Ты плачешь, леди? Нас
ждет аэропорт Джакарты, вот два билета на последний рейс в
Элизиум. Летим? Шепотом: да. Ветер приносит из тьмы имена:
леди Лорейн, Астарта, Артемида. Смех. Зерна лотоса в раскрытой
ладони. Достаточно трех. Помнишь? Молчание. Те, кого люди
обычно называют ангелами. Синие дрожащие веки за струящимися
спиралями пряного дыма. Еще? Да.
Newermore
Эти печальные осенние леди. Они уходят в Страну Теней по
аллеям, среди надгробий и кипарисов. Элеонора, Морелла,
Лигейя. Сами имена излучают утонченное очарование Смерти.
Аннабел Ли, Улалюм, Линор. Опадающие листья октября.
Стремление к неземному совершенству, нечеловеческая жажда
жизни и возвышенной любви. И бездна ужаса рядом. Отчаяние, без
признака надежды. Описанная с беспощадной точностью сумеречная
зона человеческого сознания. Его самые болезненные и
причудливые проявления. Демоны танцуют в чертогах разума.
Колокольчики звенят в темноте. Звучит смех без улыбки.
Ради всего святого, Монтрезор.
Да, ради всего святого. Он уходит вслед за своими хрупкими
леди. Одному ему ведомым путем. Умирая от передозы в сраном
балтиморском госпитале, он видит вдали сверкающий Аль Аарааф и
слышит мистическую музыку лютни-сердца Израфила, ангела,
пребывающего в высях. И в этот самый миг силы Ада встают с
престола, приветствуя смерть поэта.
Юрий Зыков
Закладка в соц.сетях
