Жанр: Лирика
Играла музыка в саду
...верху,
с боков и сзади), кроме лобовой - там толстая сталь. Но какой дурак будет
биться лбом об эту лобовую сталь? Вспомните Грозный - 1994. Погибель и тем
четверым внутри, и сколько нас там наверху. Мальчишки сильней танков. И
пусть кинут в меня камень стратеги, опирающиеся на танковый прорыв.
Кстати уж, и о лыжах! Зачем это неудобное приспособление, мешающее ходить
по земле? Приспособление для неудобной ходьбы. Длинные, неуклюжие, они
вдобавок требуют еще и не просто снега, а нарочитой лыжни. И смазки. Это как
бы идти и катить перед собой тяжеленный рулон ковровой дорожки! Расстелил,
вернулся, покатил.
Ну как, вы согласны со мной насчет похорон В.И.Ленина под еще более чужой
фамилией?
ГНЕЗДО
Как жил первый враг народа в нашей семье, основатель династии, мой отец?
Дипломированный инженер, он руководил городским коммунальным хозяйством:
строительство, жилье, электричество, водопровод - список длинный. Человек
энергичный от природы, четырнадцатый (через 20 лет после тринадцатого)
ребенок у родителей, он буквально пропадал на работе: строились
электростанция и первая трамвайная линия до металлургического завода,
перечеркнувшая искрами от дуги вековое захолустье. А вечерами, заполночь, у
нас играли в карты: преферанс и покер. Это была страсть, а может быть, и
призвание - отец был непобедимым игроком в карты, шашки и домино, ну,
гроссмейстер. Я не унаследовал ни этой страсти, ни таланта. Однажды, в
начале голодных тридцатых, он прикатил из отпуска, из Кисловодска, на
пролетке, полной выигранных вещей - кавказские бурки, топленое масло в
глиняных горшках и прочий-прочий кайф.
Как жили мы все-таки материально? Я думаю, вне роскоши. Елку, которая,
нарядная, стояла, когда забирали отца, мы несколько дней, вернее, ночей,
украшали с мамой: клеили самодельные бумажные цепи - колечко в колечко, из
яичных скорлупок мастерили клоунов, надев колпак на то место, где была в
яйце дырочка, красили бронзовой пылью грецкие орехи. Да мало ли на какие
выдумки хитра голь, согласно пословице!
В общем, как видите, за тридцатиметровую квартиру и осетрину в очередь с
макухой с отца было спрашивать нечего.
Думаю, что равновесие в семейном бюджете сохранялось не благодаря его
зарплате размером аж в тысячу рублей, о которой я узнал, когда ездил
получать эту посмертную циничную тысячу после реабилитации отца "ввиду
отсутствия состава преступления". Эстафета была передана мне с повторением
подробностей, за исключением слова "посмертно" - Бог пронес! А нас выручало,
когда у отцовских партнеров по пульке была парочка взяток на мизере.
Квартира у хозяина всех квартир в городе была незавидной: по сути - одна
большая комната, зал; проходная комнатушка в кухню использовалась как моя
детская, в ней помещались кровать и парта, и висел на стене голосистый
телефон, которому накрывали пасть подушкой - заткнись!
Правда, в дверном проеме, что в кухню, висела трапеция, потому как сын
врага, сам будущий враг народа, мальчик Миша бредил цирком! Он мечтал стать
акробатом под куполом, жонглером, наездником, а главное - клоуном. И он
жонглировал шариками, кувыркался на трапеции, кривлялся и бил чечетку, как
мог. Целыми днями. Когда в доме не играли в карты.
В Таганроге был стационарный зимний цирк, а летом в городском парке - еще
и шапито, и мальчик Миша, пользуясь отцовскими связями, был завсегдатаем
представлений и репетиций и все пытался разгадать секреты фокусов знаменитой
иллюзионистки Клео Доротти, норовя забраться в кубик, из которого богиня
цирка только что вынимала своих двойников-лилипутов. Теперь-то, и не
разгадав секретов фокусов, я думаю, что, наверно, Клео Доротти - это просто
Клава Доронина. Или как-то похоже.
Может быть, большая наша комната была и не большой - мальчик-то был
маленький, но в ней помещались две кровати родителей, кожаный диван,
обеденный стол посередине, большой зеркальный платяной шкаф и отцовский
запертый всегда письменный стол, запертый не потому, что в нем хранились
бумаги и шоколадные конфеты, а потому, что в верхнем ящике лежали два,
маленький и большой, видимо, именных, со времен ЧОНа, черненьких вороненых
пистолета системы "браунинг." А Миша мечтал пострелять. Еще бы! Неподалеку
мой ровесник нечаянно убил из ружья соседского пацана. Когда отец все же
повел меня пострелять в наш сарай во дворе, я никак не мог нажать тугой
спусковой крючок, а когда отец хотел мне помочь, я как-то его нажал и
прострелил отцу кожу между пальцами. Не балуйте детей!
Мы разно питались в разные годы: ели и оладьи из картофельных очистков, и
макуху, и свежую осетрину, и балык - все-таки море!
Тридцатые годы, бешеный бег дней, полных неподдельного энтузиазма
трудовых подвигов, а также и цифр, цифр - мы догоняли Америку! (Она об этом
не догадывалась.) Куда торопились наши дни? К пропасти, которая вскоре
разверзнется перед страной в виде повальных арестов и расстрелов, а потом к
почти проигранной в 1941-м войне.
Мы выиграли эту войну, стиснув зубы, и я, солдат Великой Отечественной,
возвратился из Германии в свой уже другой город Ростов, с чемоданчиком (а в
нем - документы, пара отомщенных немецких брюк и пиджаков и футбольная
амуниция, да еще на подарки стопка атласных голубых жен-ских бюстгальтеров,
просто задаром продававшихся в Военторге) и вещмешком с пятью килограммами
сахару, полагавшегося солдату как премия за победу.
С каким-то старшиной мы погрузились на рикшу, пожилого дядечку с тачкой,
и шли за ним, вспоминая войну и дымя роскошными гаванскими сигарами. Два
юноши, два счастливца, вернувшихся домой. Нам оказалось по пути.
- До Ткачевского! - сказали мы рикше и продолжали, перебивая друг друга,
перебирать в памяти свои фронтовые одиссеи. Рикша семенил впереди, у
старшины были тяжелые чемоданы.
А потом, в районе проходных дворов на базар, рикша вдруг исчез, как и не
был. Мы забыли, что наш город называется Ростов-папа! Мы припустили бегом,
расспрашивая встречных прохожих, но никто такого дедка не видел (сейчас
думаю: хорошо, если ему было сорок). И вдруг одна женщина сказала: "Сидит
там какой-то у Ткачевского". Боже мой, дружище, как мы могли подумать плохо
о тебе, о нашем городе? Как мы могли прийти голыми и без документов с такой
войны?
Вот тебе денежки, вдвое больше, вот тебе две коробки сигар. Я готов был
на радостях подарить ему не ордена, нет, но пару медалей - точно!
Все же, хоть и перескочив на десять лет вперед, я рассказал вам о
родительском доме, об этом гнезде врага народа, в котором он выращивал
похожего на себя птенца Мишу, из той же породы неверноподданных.
НОЛЬНАЯ ЛИНИЯ
Какое неуклюжее название улицы, верно? Но это была настоящая улица в
настоящем городе Ростове-на-Дону, и я на ней имел счастье прожить более
года. И вставал пораньше, чтобы успеть к привозу молока в цистерне и в
очередь за другими неожиданностями в здешнем продуктовом магазине.
Кончайте свои
Стариковские враки,
Что было, мол, пиво,
А к пиву, мол, раки.
У нас в продовольственном,
В полуподвале,
Пока себя помню,
Чего-то давали.
Под ложечкой, ох,
Всю дорогу сосало,
Но все же давали
То мясо, то сало.
В воняющих бочках
Стояла селедка
И шла под картошку
Особенно ходко.
Но если к зиме
Появлялась картошка,
То тут же с селедкой
Случалась оплошка.
Вот так и живем,
Под звездой афоризма:
То чай, а то сахар,
То жопа,
То клизма.
Я учился тогда в девятом классе, писал стихи, наворачивались стихи о
любви, да все как-то не было лирической героини. И вдруг она появилась!
Просто зашла в класс, сказала:
- Я ваша новая преподавательница. Меня зовут Антонина Андреевна. Мы будем
с вами изучать экономическую географию капиталистических стран...
Потом она сказала:
- Англия. Согласно английской конституции, король никогда не ошибается.
Ошибается за него парламент...
Вот как? И я поднял на нее глаза со своей последней парты. Ученик и
учительница! Сколько мы слыхали и читали всякого на эту тему. "Барышня и
хулиган" - у любимого моего Маяковского. Потому и писано, что такая тонкая
защита у обоих сердец, просто никакой защиты!
Это вовсе не значит, что она тоже сразу разглядела человечка,
заднескамеечника и скорей всего двоечника - это их место.
Она была молода, только что из университета, хороша собой, одевалась
модно, кажется, замужем. Но что мы знаем о своих учителях? И какое значение
имеет для меня это "замужем"? Гляди себе на нее и радуйся. И я глядел и
радовался, и следил за ней, как подсолнух за солнышком, и писал впервые
лирические стихи.
...И украдкой
От карты
Земных полушарий
Я косил в Вашу сторону
Полушария глаз.
Я любил Ваши волосы
Цвета пустыни,
Я на Ваших уроках
Сидел, молчалив,
И плескались,
Плескались
В глазах Ваших синих
И Берингов пролив,
И Бискайский залив...
Она не могла не замечать этого сумасшедшего мальчика, иногда просто
заглядывающего в учительскую, чтобы лишний раз увидеть ее. Наверное,
замечала, не подозревая, что, может быть, это любовь.
И однажды зимой, в морозец, мы вместе вышли из школы. Был день, ветерок,
и оказалось нам по пути. Мы шли и шли по длинной Садовой улице, о чем-то
неловко беседовали, и я не смел опустить уши на шапке-ушанке (кавалер,
впервые идущий рядом с настоящей барышней!), а проклятая Садовая улица ну
никак не кончалась.
Наконец мы прошли и вовсе продувную Театральную площадь. И вдруг на моей
Нольной линии она сказала:
- Теперь опусти уши на шапке и до свиданья. А я сяду на троллейбус - мне
дальше.
Это звучало вроде как бы и обидно, но это было спасение! И потому вы
видите на моем портрете живые уши, пусть даже и отмороженные тем далеким
солнечным и ветреным днем в городе Ростове-на-Дону.
Я забежал в речное пароходство на Нольной и, прыгая и стеная, оттирал
руками погибшие заради любви свои уши.
И долго-долго потом, многие годы Антонина Андреевна Стасевич присылала
мне к праздникам коротенькие обязательные открыточки с морально правильным
текстом, я ей отвечал в той же тональности. Она так ничего и не узнала про
мои отмороженные уши.
ПУЗО
Перед войной или в самом ее начале распрощались мы с нашим "жокеем" и
переехали на окраину Ростова, в заводской район Сельмаша, тоже в жалкую
комнатенку на первом этаже. Езды до города и маме на работу - с час, и я
вдали от города, по сути, бездельничал, без всяких перспектив, кроме одной -
военкомат, армия, фронт, похоронка.
Без света в конце туннеля.
Тогда на Сельмаше,
В бараке,
В семнадцать неполных
Годков
Я спал после уличной драки,
Я спал и не слышал гудков.
Но бахнуло взрывом по стеклам,
И начался переполох,
И воздух стал плотным
И теплым,
А я с перепугу оглох.
И солнце, зажмурясь, погасло,
А "юнкерс" давал и давал!
Детей и топленое масло
Тащили хозяйки в подвал.
И как там вокруг ни горело,
Хозяйки смотрели вперед -
Закончится время обстрела,
И время обеда придет.
И чья там погибель -
Неясно,
Но жизнь продолжаться
Должна!
Была на топленое масло
Такая крутая цена.
Первая бомбежка, неизгладимка! Хозяйки с детишками куда-то заполошно
бежали, а я оторопело стоял и глядел в небо, где в голубом-голубом просторе
висели серебряные бомбардировщики и, казалось, прямо на меня сбрасывали
игрушечные бомбы. На темечко. Душа моя тряслась от страха, но ноги как
прилипли к земле - и ни с места. Шныряли низко, не смея подняться ввысь,
фанерные наши "ястребки". С завода повели первых раненых.
И вот в каком-то наспех собранном эшелоне с металлом ("Главвторчермет"!)
под такими же бомбами всю дорогу мы с мамой в теплушке пересекаем Северный
Кавказ и приземляемся в городе Махачкала. В теплушке - огромная голова
кем-то украденного швейцарского сыра. Живем в огороженной досками клетушке -
два на два, при железном складе. Скудно, голодно, но бомбы не долетают. Тыл.
Мальчику скоро восемнадцать, он грамотный и просто обязан помогать: а)
маме и б) фронту. И такая работенка находится. Меня принимают на фабрику
деревянной игрушки сверловщиком, токарем я так и не обучился, будучи тупым
(эта тупость так и осталась навсегда) к точке инструмента - главному умению
для токаря по дереву.
Фабрика уже была оборонным предприятием - мы делали не игрушки, а банники
для минометов разных калибров. Я сверлил дырки под будущую щетину. Давался
какой-то супчик с хлебушком (Господи, я потом полжизни проживу на пайке), но
ровно на этот супчик маме стало легче прокормить растущего оболтуса!
Вставал чуть свет, осень, ветер с дождем, одежка продувная, дорога
дальняя. Пока дойдешь до фабрики, три раза печенка к спине пристынет. Зато в
цеху так сладко пахнет сушащейся древесиной, жарко горят печи, и можно,
научившись у пожилых двадцати-тридцатилетних рабочих, скрутить козью ножку,
насыпать махорочки и покурить у огонька. Кайф.
Много ли, не помню, съел я этих супчиков для минометов, но вскоре пришел
из Тбилиси мне вызов в мой эвакуированный туда Ростовский институт
железнодорожного транспорта. Прощай, мама! Прощай на всю войну. Тебе
предстоит крестный путь в немецкую оккупацию.
В самтрестовском подвале -
Застолья шум и дым!
Тбилиси, генацвале,
Подвинься, посидим.
Былое навещаю -
Безденежно живу
И бритвой подчищаю
Талончик на халву.
К лавашной на майдане -
Хвосты очередей,
Базарный Пиросмани
Случает лебедей.
И сердце суетится,
Влюбленное грешно
В грудастую певицу
Из летнего кино.
А ей-то, ей, бывалой,
И вовсе не знаком
Неловкий этот малый
С гусиным кадыком.
Иду мечтать о славе
На местный Голливуд -
На "Диди Моурави"
Массовщиков зовут.
И ежусь угловато,
Приписан и раздет,
В дверях военкомата,
И мне - семнадцать лет.
Стреляю из нагана,
Играю палашом,
А рядом из духана
Несет благоуханно
Вином и лавашом.
Жизнь в Тбилиси была райской. Далеко от войны. Инжир, вино, по
керосиновой карточке на 1-й талончик можно получить 400 граммов отличной
халвы, а если подчистить и 4-й, очень похожий талон, то и все 800.
Наловчимся! До сих пор не встречаю такой вкусной халвы. А чего стоили
пончики с заварным кремом в кафе на Плехановской!
Дорога жизни вела меня сюда, на Плехановскую, но не в кафе, а в
Тбилисское артиллерийское училище, готовившее офицеров еще для белой армии.
Никаких пончиков, а утрамбованная миска каши делится на четверых. (Кому? -
Гоги!) И целый год, прожитый среди грузинских пацанов - Гогнидзе, Дзнеладзе,
Майсурадзе. Свидетельствую и не меняю этого мнения: грузины - народ
замечательный! Из лучших.
А потом - выпуск, и прозревшая мандатная комиссия докопалась-таки до
расстрелянного отца и выдала мне вме-сто двух положенных лейтенантских
кубиков три сержант-ские лычки на погончик. Вот и спасибочко, а то, не дай
Бог, генералом стал бы!
Мечтаем, каждый - о своем,
Но объявляется подъем,
Когда казарме снятся сны.
Капрал командует: вперед!
А сам, конечно, отстает
И на войне, и без войны.
Молитвы знаем назубок,
Но больше верим в котелок,
В котором булькает крупа!
Девчонки с нас не сводят глаз,
Сегодня - с нас, а завтра - с вас,
Любовь, она слепа!
Как хорошо быть генералом,
Как хорошо быть генералом!
Лучшей работы
Я вам, сеньоры, не назову!
Стану я точно генералом,
Буду я точно генералом,
Если капрала, если капрала
Переживу!
В субботу нас под барабан
Выводят строем в кегельбан,
А впереди капрал идет!
Но все равно, но все равно
Всегда распахнуто окно,
В котором нас улыбка ждет.
Мы четко знаем всех невест
И в гарнизоне, и окрест,
А также барышень и вдов!
Но лично я для рандеву
Ищу веселую вдову
Семнадцати годов!
Пехота топчется в пыли,
Капрал орет: рубай-коли!
А мы хотим рубать компот!
Капрал, голубчик, не ори,
Ты отпусти меня к Мари,
Пока еще девчонка ждет.
А впрочем, черт тебя дери,
Не отпускай меня к Мари,
И через восемьдесят лет
Тебе, капрал, за долгий труд
Штаны с лампасами сошьют,
А может быть, и нет!
И вот вожу солдатиков запасного полка в заснеженное поле на Холодной горе
в Харькове, к огромной неподъемной гаубице 152 мм, и учу артиллерийскому
уму-разуму. А они, голодненькие, бедненькие, все глядят в сторону кухни:
скоро ли зачадят форсунки, кипятя воду с редкой капустой под названием -
обед.
Да и сам я поглядываю туда же, состоя на одном с ними жидком довольствии.
Как чертовски хочется жрать! Всю жизнь. Вот и наел к концу жизни свое
ненавистное пузо.
ВАЛЬС ХАЧАТУРЯНА
Как жилось мне накануне ухода в армию в городе Тбилиси? Молодо жилось,
весело, голодно - как перед концом света. Август 42-го. Где-то уже не так
далеко грохочет война, а у нас инжир поспел, и молодое вино маджари стоит
копейки, но и копеек у меня нет.
И хлеб по карточкам съеден уже за два дня вперед, и в столовой на станции
Тбилиси Товарная 28-го числа приходится умолять буфетчицу выдать хлебушек по
талонам следующего месяца:
- Ну, Нателочка, ламазо, ну, пожалуйста!
Подрабатывая грузчиками на Товарной, мы получали еще тарелку похожего на
хаш супа, но к вечеру спина болела от тяжести колесных пар или сотен ящиков
с яблоками, а предстояли еще лекции в институте, хотя бы две первые. Почему
две? А потому что после них полагалась в буфете булочка и две-три кильки в
придачу. Никогда не ели сладковатую булочку с килькой? Помнится, это было
как бабушкин кулич в детстве.
Ростовские железнодорожные студенты занимались после тбилисских, во
вторую смену, но и мы, и преподаватели держались за свой институт, который
давал то ли бронь, то ли отсрочку от призыва. А неподалеку, по Кубани, уже
грохотала война, и непонятно, на каком рубеже дадут ей укорот.
Как-то на лекции по металлургическому процессу играем себе в "морской
бой", дожидаясь звонка за булочкой. А доцент Спиваков все это видит и
говорит:
- Однажды доменную печь разорвало, и чугун расплавленной рекой хлынул...
Никакого интереса!
- ... хлынул из лотка по канаве в направлении детского сада...
Какого детского сада? Что за чугун? Но мы играем в "морской бой". И -
ноль реакции.
Доцент Спиваков поставил последнюю ставку:
- Я беру лопату и, стоя по щиколотку в расплавленном металле...
Не реагируем. И он тихонько сложил бумаги в портфель и на цыпочках
покинул аудиторию. В очереди за булочкой он стоял впереди меня, и у него
было время рассказать мне эту историю.
Жили мы в общежитии - спали на железных койках в зрительном зале
кинотеатра имени Плеханова. Матрасом, одеялом и простыней служили нам
обыкновенные чертежные доски. Рахметовы. Но зато в другом зале шел
"Маскарад", и мы смотрели эту прелесть десятки раз. И бессонницы у нас не
было.
А назавтра в грузовом дворе снова катали тяжеленные колесные пары,
напевая удивительный вальс Хачатуряна. И я театрально отчитывал кого-то
словами Арбенина-Мордвинова: "Вы - шулер и подлец, и я вас здесь отмечу,
чтоб каждый почитал обидой с вами встречу". И бил себя по носу заигранной
колодой карт, которая постоянно болталась в кармане.
Мы и сами были актерами на киностудии. За массовку платили по три рубля,
платили по-грузински размашисто: примерил костюм воина Моурави ("Сила воинов
- сила царства!") - держи трояк. Выехали на натуру, а солнышка нет - еще три
рубля. А всего-то, конечно, выходило кот наплакал. Как-то один лишь раз
пригласили на групповую съемку в картину "Неуловимый Ян". Надо было
танцевать с дамой в кафе. Интим. Гонорар - 75 рэ. Представляете? Вот он шанс
стать Ротшильдом. Да, но где взять европейский костюм? А белую манишку, если
из ваших стоптанных башмаков выглядывают протертые носки?!
А вот облачиться в форму фашистского солдата за трояк - это пожалуйста: в
костюмерной студии такого добра навалом, любого, вплоть до генеральского. И
представьте: подъезжаем на станцию Мцхет, а может быть, это были Коджоры -
мы, штук тридцать одетых немцами массовщиков, на открытой платформе, а на
соседнем пути - санитарный поезд Красного Креста с нашими по-настоящему
ранеными. Они прогуливаются на костылях по перрону, на солнышке, никак не
рассчитывая повстречать здесь, в глубоком тылу, самых натуральных фрицев.
Ну, разумеется, помрежи и милиция оградили и нас, и их от ледового побоища.
Такие вот мелочи! Но это и есть жизнь, это и есть мой двадцатый век, и
мало-помалу складывается та самая картинка из стеклышек в калейдоскопе,
которую я обещал вам в самом начале.
А потом мы, немцы, окружали мост. Все было настоящее: комья земли,
летевшие на нас от пиротехнических петард, река, мундиры, немецкая речь в
озвучке. Вот только сам мост был макетом, стоял перед камерой маленький и
тютелька в тютельку совпадал в перспективе с настоящим. Потому что мост
предстояло взорвать, а кино может все сделать хитро и как на самом деле.
Все было похоже на правду. А вот холодные и грязные мы были, как
настоящие немцы под Москвой. А в ушах звучал неотвязный вальс Хачатуряна из
кинофильма "Маскарад", пока - не скоро - не стал с ним вровень знаменитый
вальс из "Доктора Живаго".
КРЕЩЕНИЕ ВОЙНОЙ
Война уже катилась на запад, пока я готовил солдатиков-артиллеристов на
пустых щах из квашеной капусты в маршевые роты, на фронт. И писал рапорты с
просьбой отправить меня в действующую армию. С одной стороны, въевшийся в
поры с пионерских костров патриотический дым, а с остальных трех сторон -
медленное, голодное угасание диктовали текст этих рапортов. И благословили.
Уважили.
33-я истребительная противотанковая бригада формировалась в городе
Чугуеве. Ах, что за суп подавали в Чугуеве, что за гречку! Ах, что за бекеша
была у комбрига! Перехожу на гоголевское "Ах!" Автоматически - места-то
какие, в трех шагах от Ивана Никифоровича. Ну, совсем другое дело, и
повоевать можно. А что убьют, так это потом, и не всех, Бог даст, и
промахнутся. Пока же дайте еще черпак каши, да с маслицем, повара, - не
шутить едем!
А как высадились на литовской станции Ионишкис, а там перрончик чистенько
подметен, и никаких следов войны, ни запахов, и дежурный по станции в
мундирчике и фуражечка красного сукна. Ни дать ни взять человек в футляре -
не из жизни, а из Чехова. Даром что рядом, под Шяуляем, только отгремело
большое танковое побоище.
Если я стану эпически описывать войну, чтобы подробно и талантливо, то
мне не хватит именно терпения и таланта, а вам силы перечитать снова "Они
сражались за Родину", тем более, обо всем остальном я вспоминаю бегло, как
Геродот, высвечивая памятью, как фонарем (если бы волшебным!), кусочки
прожитого.
На отличном шоссе, в прекрасную погоду, был рассвет, и до указанной точки
на карте оставалось верст десять, не знаю, каким образом мой водитель
Володин, мальчишка с шоферских курсов, ухитрился перевернуть вверх колесами
наш "студебеккер", тащивший прицепом пушку и в кузове ящиков тридцать со
снарядами. Колеса продолжали вертеться, а мы - выбираться из-под снарядных
ящиков. Правда, живыми и почти что невредимыми.
Может быть, это была и хорошая примета, но, перевернув на ноги машину с
помощью ее же лебедки и телеграфного столба, мы добрались куда надо, а
точнее - куда смогли. Едва мы сбросили пушку с крюка посередине
картофельного поля и еще не отпустили машину, как почти что прямо над нашей
головой зенитчики попали в немецкий самолет-разведчик "Фокке Вульф-190",
который мы звали "рамой", и этот огромный пылающий факел стал падать нам на
голову. Неприятное ощущение, даже если то и боевое крещение. Тогда эта рифма
не успела прийти мне в голову. Самолет упал и взорвался метрах в семидесяти
от меня. Я ощупал, поднявшись с земли, кое-какие места своего телосложения.
И подумал о себе: "Бессмертен!"
Сзади нас был литовский сарай, и за него заехал "виллис" (на "виллисах"
ездили старшие офицеры), немцы его увидели и как начали лупить по сараю из
пушек и минометов. Когда из минометов - ладно, но когда из пушек, то снаряды
летели через нас чуть ли не на высоте моих дрожащих коленок. Благо, сарай
вспыхнул сразу же. И началась моя одиннадцатимесячная командировка в ад, на
передний край русско-немецкой войны, назовем ее по сути, а не по пафосной
привычке!
Землянки, ровики, окопы. Главное - зарыться в землю, мы это поняли с
первой шутки с "рамой". За супом далеко ползти, питаемся как сможем. Курить
- просим махорочки у проходящих мимо нас за "языком" полковых разведчиков;
делим раз в неделю рыжего цвета сахарок - где его такой делают? - живем!
А тут - подарочек: два танка "тигра", метрах в семистах, стоят чуть
бочком, вполоборота к нам, и не уползают. Мелькнуло: нет бензина или нет
экипажа? Мы быстро выкатили свою сноровистую пушчонку к ветле, рядом с
сорокапятчиками (совсем уж мелкая пехотная пушка, "тигры" ей не по зубам) и
только развернули станины, как полетели щепки с ветлы за нами, а потом
раздался звук выстрела. Мертвый танк пальнул! Я упал на спину в межу, на
меня сверху свалился мой наводчик Толик Буниятов, и я увидел, как побелели
его губы и он сплюнул кровью - большой осколок угодил ему в правый сосок,
разорвав гимнастерку. Он мертво лежал на мне, и еще через минуту мы волокли
его по другой меже, уходящей в тыл, на плащ-палатке.
Надеюсь, ему суждено было выжить, потому что, когда мы донесли его до
санитарной машины, там были медики и горел костерок, из-за леса вынырнули
прямо над нами на огромной скорости два ф
...Поділитися у соцмережах
