Жанр: Лирика
Над пропастью во ржи
... деньги все же взяли. И так они обе меня благодарили,
что мне стало неловко. Я пере-вел разговор на общие темы испросил их, куда
они едут. Они сказали, что они учительницы, только что приехали из Чикаго
и собираются преподавать в каком-то интернате, не тона Сто шестьдесят
восьмой, не тона Сто восемьдесят шестой улице, - словом, где-то у черта на
рогах. Та, что сидела рядом, в металлических очках, оказывается,
преподавала английский, а ее спутница - историю и американскую
конституцию. Меня так и разбирало любопытство - интересно бы узнать, как
эта преподавательница английского могла быть монахиней и все-таки читать
некоторые книжки по английской литературе. Не то чтобы непристойные
книжки, я не про них, но те, в которых про любовь, про влюбленных, вообще
про все такое. Возьмите, например, Юстасию Вэй из "Возвращения на родину"
Томаса Харди. Никаких особенных страстей в ней не было, и все-таки
интересно, что думает монахиня. когда читает про эту самую Юстасию. Но я,
конечно, ничего не спросил. Я только сказал, что по английской литературе
учился лучше всего.
- Да что вы? Как приятно! - обрадовалась преподавательница
английского, та что в очках. - Что же вычитали в этом году? - Мне очень
интересно узнать!
Приветливая такая, добрая.
- Да как сказать, все больше англосаксов - знаете, Беовульф и Грендел
и "Рэндал, мой сын", ну, все, что попадается. Но нам задавали и домашнее
чтение, за это ставили особые отметки. Я прочел "Возвращение на родину"
Томаса Харди, "Ромео и Джульетту", "Юлия Це..."
- Ах, "Ромео и Джульетта"! Какая прелесть! Вам, наверно, очень
понравилось? - Она говорила совсем не как монахиня.
- Да, очень. Очень понравилось. Кое-что мне не совсем понравилось,
но, в общем, очень трогательно.
- Что же вам не понравилось? Вы не припомните, что именно?
По правде говоря, мне было как-то неловко обсуждать с ней "Ромео и
Джульетту". Ведь в этой пьесе есть много мест про любовь и всякое такое, а
она как-никак была монахиня, но она сама спросила, и пришлось рассказать.
- Знаете, я не в восторге от самих Ромео и Джульетты, - говорю, - то
есть они мне нравятся, и все же... сам не знаю! Иногда просто досада
берет. Я хочу сказать, что мне было гораздо жальче, когда убили Меркуцио,
чем когда умерли Ромео с Джульеттой. Понимаете, Ромео мне как-то перестал
нравиться, после того как беднягу Меркуцио проткнул шпагой этот самый
кузен Джульетты - забыл, как его звали...
- Тибальд.
- Правильно. Тибальд. Всегда я забываю, как его зовут. А виноват
Ромео. Мне он больше всех нравился, этот Меркуцио. Сам не знаю почему.
Конечно, все эти Монтекки и Капулетти тоже ничего - особенного Джульетта,
- но Меркуцио... нет, мне трудно объяснить. Он был такой умный, веселый.
Понимаете, меня злость берет, когда таких убивают, - таких веселых, умных,
да еще по чужой вине. С Ромео и Джульеттой дело другое - они сами
виноваты.
- В какой вы школе учитесь, дружок? - спрашивает она. Наверно, ей
надоело разговаривать про Ромео и Джульетту.
Я говорю - в Пэнси. Оказывается, она про нее слышала. Сказала, что
это отличная школа. Я промолчал. Тут ее спутница, та, что преподавала
историю и конституцию, говорит, что им пора идти. Я взял их чеки, но они
не позволили мне заплатить. Та, что в очках, отняла у меня чеки.
- Вы и так были слишком щедры, - говорит. - Вы удивительно милый
мальчик. - Она сама была славная. Немножко напоминала мать Эрнеста Морроу,
с которой я ехал в поезде. Особенно когда улыбалась. - Так приятно было с
вами поговорить, - добавила она.
Я сказал, что мне тоже было очень приятно с ними поговорить. И я не
притворялся. Но мне было бы еще приятнее с ними разговаривать, если б я не
боялся, что они каждую минуту могут спросить, католик я или нет. Католики
всегда стараются выяснить, католик ты или нет. Со мной это часто бывает,
главным образом потому, что у меня фамилия ирландская, а коренные ирландцы
почти все католики. Кстати, мой отец раньше тоже был католиком. А потом,
когда женился на моей маме, бросил это дело. Но католики вообще всегда
стараются выяснить, католик ты или нет, даже если не знают, какая у тебя
фамилия. У меня был знакомый католик, Луи Горман, я с ним учился в
Хуттонской школе. Я с ним там с первым познакомился. Мы сидели рядом в
очереди на прием к врачу - был первый день занятий, мы ждали медицинского
осмотра и разговорились про теннис. Он очень увлекался теннисом, и я тоже.
Он рассказал, что каждое лето бывает на состязаниях в Форестхилле, а я
сказал, что тоже там бываю, а потом мы стали обсуждать, кто лучший игрок.
Для своих лет он здорово разбирался в теннисе. Всерьез интересовался. И
потом ни с того ни с сего посреди разговора спрашивает: "Ты не знаешь, где
тут католическая церковь?" Суть была в том, что по его тону я сразу понял:
он хочет выяснить, католик я или нет. Узнать хочет. И дело не в том, что
он предпочитал католиков, нет, ему просто хотелось узнать. Он с
удовольствием разговаривал про теннис, но сразу было видно - ему этот
разговор доставил бы еще больше удовольствия, если б он узнал, что я
католик. Меня такие штуки просто бесят. Я не хочу сказать, что из-за этого
весь наш разговор пошел к чертям, нет, разговор продолжался, но как-то не
так. Вот почему я был рад, что монахини меня не спросили, католик я или
нет. Может быть, это и не помешало бы нашему разговору, но все-таки было
бы иначе. Я ничуть не обвиняю католиков. Может быть, если бы я был
католик, я бы тоже стал спрашивать. В общем, это чем-то похоже на ту
историю с чемоданами, про которую я рассказывал. Я только хочу сказать,
что настоящему, хорошему разговору такие вещи только мешают. Вот и все.
А когда эти две монахини встали и собрались уходить, я вдруг сделал
ужасно неловкую и глупую штуку. Я курил сигарету, и когда я встал, чтобы с
ними проститься, я нечаянно пустил дым прямо в им в глаза. Совершенно
нечаянно. Я извинялся как сумасшедший, и они очень мило и вежливо приняли
мои извинения, но все равно вышло страшно неловко. Когда они ушли, я стал
жалеть, что дал им только десять долларов на благотворительность. Но иначе
нельзя было: я условился пойти с Салли Хейс на утренний спектакль, и
нельзя было тратить все деньги. Но все равно я огорчился. Чертовы деньги.
Вечно из-за них расстраиваешься.
16
Было около двенадцати, когда я кончил завтракать, а встретиться с
Салли мы должны были только в два, и я решил подольше погулять. Эти две
монахини не выходили у меня из головы. Я все вспоминал эту старую
соломенную корзинку, с которой они ходили собирать лепту, когда у них не
было уроков. Я старался представить себе, как моя мама или еще кто-нибудь
из знакомых - тетя или эта вертихвостка, мать Салли Хейс, - стоят около
универмага и собирают деньги для бедных в старые, потрепанные соломенные
корзинки. Даже представить себе трудно. Мою маму еще можно себе
представить, но тех двоих - никак. Хотя моя тетушка очень много занимается
благотворительностью - тут и Красный Крест, и всякое другое, - но она
всегда отлично одета, и когда занимается благотворительностью, она тоже
отлично одета, губы накрашены и все такое. Я не мог себе представить, что
она могла бы заниматься благотворительными делами, если б пришлось надеть
монашескую рясу и не красить губы. А мамаша Салли! Да, она бы согласилась
ходить с кружкой, собирать деньги, только если б каждый, кто дает деньги,
рассыпался бы перед ней мелким бесом. А если бы люди просто опускали
деньги в кружку и уходили, ничего не говоря, не обратив внимания, так она
через час уже отвалила бы. Ей бы сразу надоело. Отдала бы кружку и пошла
завтракать в какой-нибудь шикарный ресторан. Оттого мне и понравились те
монахини. Сразу можно было сказать, что они-то никогда не завтракают в
шикарных ресторанах. И мне стало грустно, когда я подумал, что они никогда
не пойдут завтракать в шикарный ресторан. Я понимал, что это не так уж
важно, но все равно мне стало грустно.
Пошел я на Бродвей просто ради удовольствия, я там сто лет не был.
Кроме того, я искал магазин пластинок, открытый в воскресенье. Мне
хотелось купить одну пластинку для Фиби - "Крошка Шерли Бинз". Эту
пластинку было очень трудно достать. Там все про маленькую девочку,
которая не хотела выходить из дому, потому что у нее выпали зубки и она
стеснялась. Я слышал эту песню в Пэнси у одного мальчишки, он жил этажом
выше Хотел купить у него эту пластинку: знал, что моя Фиби просто с ума
сойдет от нее, но он не продал. Пластинка была потрясающая, хоть и старая,
ее напела лет двадцать назад певица-негритянка Эстелла Флетчер. Она ее
пела по-южному, даже по-уличному, оттого выходило ничуть не слезливо и не
слюняво. Если б пела обыкновенная белая певица, она, наверно, распустила
бы слюни, а эта Эстелла Флетчер свое дело знала. Такой чудесной пластинки
я в жизни не слышал. Я решил, что куплю пластинку в каком-нибудь магазине,
где торгуют и по воскресеньям, а потом понесу в парк. В воскресенье Фиби
часто ходит в парк - она там катается на коньках. Я знал, где она обычно
бывает.
Стало теплее, чем вчера, но солнце не показывалось, и гулять было не
очень приятно. Мне только одно понравилось. Впереди меня шло целое
семейство, очевидно из церкви, - отец, мать и мальчишка лет шести. Видно
было, что они довольно бедные. На отце была светло-серая шляпа, такие
всегда носят бедняки, когда хотят принарядиться. Он шел с женой и
разговаривал с ней, а на мальчишку они совсем не обращали внимания. А
мальчишка был мировой. Он шел не по тротуару, вдоль него у самой обочины,
по мостовой. Он старался идти точно по прямой, мальчишки любят так ходить.
Идет и все время напевает себе под нос. Я нарочно подошел поближе, чтобы
слышать, что он поет. Он пел такую песенку: "Если ты ловил кого-то вечером
во ржи..." И голосишко у него был забавный. Пел он для собственного
удовольствия, это сразу было видно. Машины летят мимо, тормозят так, что
тормоза скрежещут, родители никакого внимания не обращают, а он идет себе
по самому краю и распевает: "Вечером во ржи..." Мне стало веселее. Даже
плохое настроение прошло.
На Бродвее все толкались, шумели. Было воскресенье, всего двенадцать
часов, но все равно стоял шум. Все шли в кино - в "Парамаунт" или в
"Астор", в "Стрэнд", в "Капитолий" - в общем, в какую-нибудь толкучку. Все
расфуфырились - воскресенье! И это было еще противнее. А противнее всего
было то, что им _н_е_ т_е_р_п_е_л_о_с_ь_ попасть в кино. Тошно было на них
смотреть. Я еще понимаю, если ходят в кино, когда делать нечего, но мне
просто противно думать, что люди бегут, торопятся пойти в кино, что им
действительно х_о_ч_е_т_с_я туда попасть. Особенно когда миллион народу
стоит в длиннющей очереди на целый квартал за билетами - какое нужно
терпение! Я дождаться не мог, так хотелось поскорее уйти с этого
проклятого Бродвея.
Но мне повезло: в первом же магазине пластинок я нашел "Крошку Шерли
Бинз". Содрали с меня пять монет, пластинка была редкая, но я не жалел. Я
так вдруг обрадовался, что не мог дождаться: поскорее бы дойти до парка и
отдать эту пластинку моей Фиби.
Я вышел из магазина - тут подвернулось кафе, и я зашел. Подумал - не
звякнуть ли Джейн, может, она уже вернулась домой на каникулы. Я зашел в
автомат и позвонил. К несчастью, подошла ее мать, пришлось повесить
трубку. Не хотелось пускаться в длинные разговоры. Вообще не люблю
разговаривать с матерями девчонок. Все-таки надо было спросить, дома ли
Джейн. Я бы от этого не умер. Но что-то не хотелось. Для таких разговоров
требуется настроение.
Однако надо было доставать эти проклятые билеты в театр, пришлось
купить газету и посмотреть, где что идет. По случаю воскресенья шли только
три пьесы. Я пошел и купил два билета в партер на "Я знаю любовь".
Спектакль был благотворительный, в пользу чего-то. Мне не особенно
хотелось смотреть эту пьесу, но я знал, что Салли жить не может без
кривлянья - обязательно распустит слюни, когда я ей скажу, что в пьесе
участвуют Ланты. Салли обожает пьесы, которые считаются изысканными и
серьезными, с участием Лантов и все такое. А я не люблю. Вообще, по правде
сказать, я не особенно люблю ходить в театр. Конечно, кино еще хуже, но и
в театре ничего хорошего нет. Во-первых, я ненавижу актеров. Они ведут
себя на сцене совершенно непохоже на людей. Только воображают, что похоже.
Хорошие актеры иногда довольно похожи, но не настолько, чтобы было
интересно смотреть. А кроме того, если актер хороший, сразу видно, что он
сам это сознает, а это сразу все портит. Возьмите, например, сэра Лоуренса
Оливье. Я видел его в "Гамлете". Д.Б. водил меня и Фиби в прошлом году.
Сначала он нас повел завтракать, а потом - в кино. Он уже видел "Гамлета"
и так про это рассказывал за завтраком, что мне ужасно захотелось
посмотреть. Но мне, в общем, не очень понравилось. Не понимаю, что
особенного в этом Лоуренсе Оливье. Голос у него потрясающий, и красив он
до чертиков, и на него приятно смотреть, когда он ходит или дерется на
дуэли, но он был совсем не такой, каким, по словам Д.Б., должен быть
Гамлет. Он был больше похож на какого-нибудь генерала, чем на такого
чудака, немножко чокнутого. Больше всего мне в этом фильме понравилось то
место, когда брат Офелии - тот, что под конец дерется с Гамлетом на дуэли,
- уезжает, а отец ему дает всякие советы. Пока отец дает эти советы.
Офелия все время балуется: то вытащит у него кинжал из ножен, то его
подразнит, а он старается делать вид, что слушает дурацкие советы. Это
было здорово. Мне очень понравилось. Но таких мест было мало. А моей
сестренке Фиби понравилось только, когда Гамлет гладит собаку по голове.
Она сказала - как смешно, какая собака, и собака вправду была хорошая.
Все-таки придется мне прочитать "Гамлета". Плохо то, что я обязательно
должен прочесть пьесу сам, про себя. Когда играет актер, я почти не могу
слушать. Все боюсь, что сейчас он начнет кривляться и вообще делать все
напоказ.
Билеты на спектакль с Лантами я купил, потом сел в такси и поехал в
парк. Надо было бы сесть в метро, денег осталось мало, но очень хотелось
поскорее убраться с этого проклятого Бродвея.
В парке было грустно. Не очень холодно, но солнце так и не
показывалось, и никого вокруг не было - одни собачьи следы, и плевки, и
окурки сигар у скамеек, где сидели старики. Казалось, все скамейки
совершено сырые - промокнешь насквозь, если сядешь. Мне стало очень
тоскливо, иногда неизвестно почему даже дрожь пробирает. Непохоже было,
что скоро будет рождество, вообще казалось, что больше ничего никогда не
будет. Но я все-таки дошел до беговой дорожки - Фиби всегда туда ходит,
она любит кататься поближе к оркестру. Смешно, что я тоже любил там
кататься, когда был маленький.
Но когда я подошел к дорожке, ее там не было. Катались какие-то
ребятишки, мальчики играли в мяч, но Фиби нигде не было. Тут я увидел
девчушку ее лет, она сидела на скамейке одна и закрепляла конек. Я
подумал, может быть, она знает Фиби и скажет мне, где ее искать, и я
подошел, сел рядом и спросил:
- Ты случайно не знаешь Фиби Колфилд?
- кого? - спрашивает. На ней были брючки и штук двадцать свитеров.
Видно было, что свитеры ей вяжут дома: такие неуклюжие, большие.
- Фиби Колфилд. Живет на Семьдесят первой улице. Она в четвертом
классе.
- А вы знаете Фиби?
- Ну да. Я ее брат. Ты не знаешь, где она?
- Она в классе мисс Кэлло? - спрашивает девочка.
- Не знаю. Кажется, да.
- Значит, они сейчас в музее. Наш класс ходил в прошлую субботу.
- В каком музее? - спрашиваю.
Она пожала плечами.
- Не знаю, - говорит. - Просто в музее.
- Я понимаю, но это музей, где картины, или музей, где индейцы?
- Где индейцы.
- Спасибо большое.
Я встал, хотел было идти, но вдруг вспомнил, что сегодня воскресенье.
- Да сегодня же воскресенье! - говорю я этой девчушке.
- Ага. Значит их там нет.
Ей никак не удавалось закрепить конек. Перчаток у нее не было, лапы
красные, замерзшие. Я ей помог привернуть конек. Черт, сто лет не держал
ключа в руках. Но это ничего не значит. Можно и через пятьдесят лет дать
мне в руки ключ от коньков, хоть ночью, в темноте, и я сразу узнаю, что
это ключ от коньков. Девочка меня поблагодарила, когда я ей привернул
конек. Вежливая такая девчушка, приветливая. Ужасно приятно, когда
поможешь такой малышке закрепить конек, а она тебе говорит спасибо, так
вежливо, мило. Малыши, в общем, все славные. Я ее спросил, не хочет ли она
выпить горячего шоколада, но она ответила: "Спасибо, не хочется". Сказала,
что ее ждет подруга. Этих маленьких вечно кто-нибудь дожидается. Умора.
Хоть было воскресенье и Фиби со своим классом не пошла в музей и хоть
погода была мерзкая, сырая, я все равно пошел через весь парк в Музей
этнографии. Это про него говорила девчушка с ключом. Я знал эти музейные
экскурсии наизусть. Фиби училась в той же начальной школе, куда я бегал
маленьким, и мы вечно ходили в этот музей. Наша учительница мисс
Эглетингер водила нас туда чуть ли не каждую субботу. Иногда мы смотрели
животных, иногда всякие древние индейский изделия: посуду, соломенные
корзинки, много чего. С удовольствием вспоминаю музей даже теперь. Помню,
как после осмотра этих индейских изделий нам показывали какой-нибудь фильм
в большой аудитории. Про Колумба. Всегда почти нам показывали, как Колумб
открыл Америку и как он мучился, пока не выцыганил у Фердинанда с
Изабеллой деньги на корабль, а потом матросы устроили ему бунт. Никого
особенно этот Колумб не интересовал, но ребята всегда приносили с собой
леденцы и резинку, и в этой аудитории так хорошо пахло. Так пахло, как
будто на улице дождь (хотя дождя, может, и не было), а ты сидишь тут, и
это единственное сухое и уютное место на свете. Любил я этот дурацкий
музей, честное слово. Помню, сначала мы проходили через индейский зал, а
оттуда уже в аудиторию. Зал был длинный-предлинный, а разговаривать там
надо было шепотом. Впереди шла учительница, а за ней весь класс. Шли
парами, у меня тоже была пара. Обычно со мной ставили одну девочку, звали
ее Гертруда Левина. Она всегда держалась за руку, а рука у нее была липкая
и потная. Пол в зале был плиточный, и, если у тебя в руке были стеклянные
шарики и ты их ронял, грохот подымался несусветный и учительница
останавливала весь класс и подходила посмотреть, в чем дело. Но она
никогда не сердилась, наша мисс Эглетингер. Потом мы проходили мимо
длинной-предлинной индейской лодки - длинней, чем три "кадиллака", если их
поставить один за другим. А в лодке сидело штук двадцать индейцев, один на
веслах, другие просто стояли, вид у них был свирепый, и лица у всех
раскрашенные. А на корме этой лодки сидел очень страшный человек в маске.
Это был их колдун. У меня от него мурашки бегали по спине, но все-таки он
мне нравился. А еще, когда проходишь по этому залу и тронешь что-нибудь,
весло там или еще что, сразу хранитель говорит: "Дети, не надо ничего
трогать!", но голос у него добрый, не то что у какого-нибудь полисмена.
Дальше мы проходили мимо огромной стеклянной витрины, а в ней сидели
индейцы, терли палочки, чтобы добыть огонь, а одна женщина ткала ковер.
Эта самая женщина, которая ткала ковер, нагнулась, и видна была ее грудь.
Мы все заглядывались на нее, даже девочки - они еще были маленькие, и у
них самих никакой груди не было, как у мальчишек. А перед самой дверью в
аудиторию мы проходили мимо эскимоса. Он сидел над озером, над прорубью, и
ловил рыбу. У самой проруби лежали две рыбы, которые он поймал. Сколько в
этом музее было таких витрин! А на верхнем этаже их было еще больше, там
олени пили воду из ручьев и птицы летели зимовать на юг. Те птицы, что
поближе, были чучела и висели на проволочках, а те, что позади, были
просто нарисованы на стене, но казалось, что все они по-настоящему летят
на юг, а если наклонить голову посмотреть на них снизу вверх, то кажется,
что они просто мчаться на юг. Но самое лучшее в музее было то, что там все
оставалось на своих местах. Ничто не двигалось. Можно было сто тысяч раз
проходить, и всегда эскимос ловил рыбу и двух уже поймал, птицы всегда
летели на юг, олени пили воду из ручья, и рога у них были все такие же
красивые, а ноги такие же тоненькие, и эта индианка с голой грудью всегда
ткала тот же самый ковер. Ничто не менялось. Менялся только ты сам. И не
то чтобы ты сразу становился много старше. Дело не в том. Но ты менялся, и
все. То на тебе было новое пальто. То ты шел в паре с кем-нибудь другим,
потому что прежний твой товарищ был болен скарлатиной. А то другая
учительница вместо мисс Эгленингео приводила класс в музей. Или ты утром
слышал, как отец с матерью ссорились в ванной. А может быть, ты увидел на
улице лужу и по ней растекались радужные пятна от бензина. Словом, ты уже
чем-то стал _н_е _т_о_т - я не умею как следует объяснить, чем именно. А
может быть, и умею, но что-то не хочется.
На ходу я вытащил из кармана охотничью шапку и надел ее. Я знал, что
не встречу никого из знакомых, а было очень сыро. Я шел и шел и все думал,
как моя сестренка ходит по субботам в тот же музей, что и я. Я подумал -
вот она смотрит на то же, на что я смотрел, а сама каждый раз становится
д_р_у_г_о_й. От этих мыслей у меня не то чтобы окончательно испортилось
настроение, но веселого в них было маловато. Лучше бы некоторые вещи не
менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застекленную витрину и
не трогать. Знаю, что так нельзя, но это-то и плохо. Я все время об этом
думал, пока шел по парку.
Проходя мимо площадки для игр, я остановился и посмотрел, как двое
малышей качаются на доске. Один был толстяк, и я взялся рукой за тот
конец, где сидел худенький, чтобы их уравновесить, но сразу понял, что я
им мешаю, и отошел.
А потом случилась глупейшая штука. Я подошел к музею и сразу
почувствовал, что ни за какие деньги туда не пойду. Не тянуло туда - и
все, а ведь я весь парк прошел и так ждал этого! Конечно, будь Фиби там,
я, наверно, зашел бы, но ее там не было. И я взял такси у входа в музей и
поехал в отель "Билтмор". Ехать не хотелось, но я уже назначил там встречу
с Салли.
Я приехал в отель слишком рано, сел на кожаный диван под часами и
стал разглядывать девчонок. Во многих пансионах и колледжах уже начались
каникулы, и в холле толпились тысячи девчонок, ждали, пока за ними зайдут
их кавалеры. Одни девчонки сидели, скрестив ноги, другие держались прямо,
у одних девчонок ноги были мировые, у других безобразные, одни девчонки с
виду были хорошие, а по другим сразу было видно, что они дрянь, стоит их
только поближе узнать. Вообще смотреть на них было приятно, вы меня
понимаете. Приятно и вместе с тем как-то грустно, потому что все время
думалось: а что с ними со всеми будет? Ну, окончат они свои колледжи,
пансионы. Я подумал, что большинство, наверно, выйдут замуж за
каких-нибудь гнусных типов. За таких типов, которые только и знают, что
хвастать, сколько миль они могут сделать на своей дурацкой машине,
истратив всего галлон горючего. За таких типов, которые обижаются как
маленькие, когда их обыгрываешь не только в гольф, но и в какую-нибудь
дурацкую игру вроде пинг-понга. За очень подлых типов. За типов, которые
никогда ни одной книжки не читают. За ужасно нудных типов. Впрочем, это
понятие относительное, кого можно считать занудой, а кого - нет. Я ничего
в этом не понимаю. Серьезно, не понимаю. Когда я учился в Элктон-хилле, я
месяца два жил в комнате с одним мальчишкой, его звали Гаррис Маклин. Он
был очень умный и все такое, но большего зануды свет не видал. Голос у
него был ужасно скрипучий, и он всегда говорил не умолкая. Все время
говорил, и самое ужасное то, что он никогда не говорил о чем-нибудь
интересном. Но одно он здорово умел. Этот черт умел свистеть, как никто.
Оправляет свою постель или вешает вещи в шкаф - он всегда развешивал свои
вещи в шкафу, доводил меня до бешенства, - словом, что-нибудь делает, а
сам свистит, если только не долбит тебя своим скрипучим голосом. Он даже
умел насвистывать классическую музыку, но лучше всего насвистывал джаз.
Насвистывает какую-нибудь ужасно лихую джазовую песню вроде "Блюз на
крыше", пока развешивает свои манатки, и так легко, так славно свистит,
что просто радуешься. Конечно, я ему никогда не говорил, что он
замечательно свистит. Не станешь же человеку говорить прямо в глаза: "Ты
замечательно свистишь!" Но хотя я от него чуть не выл - до того он был
нудный, - я прожил с ним в одной комнате целых два месяца, и все из-за
того, что такого замечательного свистуна никогда в жизни не слыхал. Так
что еще вопрос, кто зануда, кто - нет. Может быть, нечего слишком жалеть,
если какая-нибудь хорошая девчонка выйдет замуж за нудного типа, - в
общем, они довольно безобидные, а может быть, они втайне здорово умеют
свистеть или еще что-нибудь. Кто ж его знает, не мне судить.
Наконец моя Салли появилась на лестнице, и я спустился ей навстречу.
До чего же она была красивая! Честное слово! В черном пальто и
...Закладка в соц.сетях
