Жанр: Лирика
Над пропастью во ржи
...ой кривлякой - звали ее
Анна Луиза Шерман. Нет, не понимаю я толком про всякий секс. Честное
слово, не понимаю.
Я стоял у окна и придумывал, как бы позвонить Джейн. Звякнуть ей по
междугороднему прямо в колледж, где она училась, вместо того чтобы звонить
ее матери и спрашивать, когда она приедет? Конечно, не разрешается звонить
студенткам поздно ночью, но я уже все придумал. Если подойдут к телефону,
я скажу, что я ее дядя. Я скажу, что ее тетя только что разбилась насмерть
в машине и я немедленно должен переговорить с Джейн. Наверно, ее позвали
бы. Не позвонил я только потому, что настроения не было. А когда
настроения нет, все равно ничего не выйдет.
Потом я сел в кресло и выкурил две сигареты. Чувствовал я себя
препаршиво. И вдруг я придумал. Я стал рыться в бумажнике - искать адрес,
который мне дал один малый, он учился в Принстоне, я с ним познакомился
летом на вечеринке. Наконец я нашел записку. Она порядком измялась в моем
бумажнике, но разобрать было можно. Это был адрес одной особы, не то чтобы
настоящей шлюхи, но, как говорил этот малый из Принстона, она иногда и не
отказывала. Однажды он привел е на танцы в Принстон, и его чуть за это не
вытурили. Она танцевала в кабаре с раздеванием или что-то в этом роде.
Словом, я взял трубку и позвонил ей. Звали ее Фей Кэвендиш, и жила она в
отеле "Стэнфорд", на углу Шестьдесят шестой и Бродвея. Наверно,
какая-нибудь трущоба.
Сначала я решил, что ее нет дома. Никто не отвечал. Потом взяли
трубку.
- Алло! - сказал я. Я говорил басом, чтобы она не заподозрила,
сколько мне лет. Но вообще голос у меня довольно низкий.
- Алло! - сказал женский голос не очень-то приветливо.
- Это мисс Фей Кэвендиш?
- Да, кто это? - спросила она. - Кто это звонит мне среди ночи, черт
возьми!
Я немножко испугался.
- Да, я понимаю, что сейчас поздно, - сказал я взрослым голосом. -
Надеюсь, вы меня простите, но мне просто необходимо было поговорить с
вами! - И все это таким светским тоном, честное слово!
- Да кто же это? - спрашивает она.
- Вы меня не знаете, но я друг Эдди Бердселла. Он сказал, что, если
окажусь в городе, мы с вами непременно должны встретиться и выпить
коктейль вдвоем.
- Кто сказал? Чей вы друг? - Ну и тигрица, ей-богу! Она просто
о_р_а_л_а_ на меня по телефону.
- Эдмунда Бердселла, Эдди Бердселла, - повторил я. Я не помню, как
его звали - Эдмунд или Эдвард. Я его только раз видел на какой-то
идиотской вечеринке.
- Не знаю я такого, Джек! И если, по-вашему, мне приятно вскакивать
ночью...
- Эдди Бердселл, из Пристона... Помните? - говорил я.
Слышно было, как она повторяет фамилию.
- Бердселл... Бердселл... Из Пристонского колледжа?
- Да-да! - сказал я.
- А вы тоже оттуда?
- Примерно.
- Ага... А как Эдди? - сказала она. - Все-таки безобразие звонить в
такое время!
- Он ничего. Просил передать вам привет.
- Ну спасибо, передайте и ему привет, - сказала она. - Он чудный
мальчик. Что он сейчас делает? - Она уже становилась все любезнее, черт ее
дери.
- Ну, все то же, сами понимаете, - сказал я. Каким чертом я мог
знать, что он делает? Я почти не был с ним знаком. Я даже не знал, учится
ли он еще в Принстоне или нет. - Слушайте, - говорю я, - Может быть мы с
вами встретимся сейчас, выпьем коктейль?
- Да вы представляете себе, который час? - сказала она. - И разрешите
спросить, как ваше имя? - Она вдруг заговорила с английским акцентом. -
Голос у вас что-то очень молодой.
- Благодарю за комплимент! - говорю я самым светским тоном. - Меня
зовут Холден Колфилд. - Надо было выдумать другую фамилию, но я сразу не
сообразил.
- Видите ли, мистер Колфилд, я не привыкла назначать свидания по
ночам. Я ведь работаю.
- Завтра воскресенье, - говорю.
- Все равно мне надо хорошенько выспаться. Сами понимаете.
- А я думал, мы с вами выпьем хоть один коктейль! И сейчас совсем не
так поздно.
- Вы очень милы, право, - говорит она. - Откуда вы говорите? Где вы
сейчас?
- Я? Из автомата.
- Ах, так, - сказала она. Потом долго молчала. - Знаете, я очень рада
буду с вами встретиться, мистер Коффл. По голосу вы очень милый человек. У
вас удивительно симпатичный голос. Но сейчас все-таки слишком поздно.
- Я могу приехать к вам.
- Что ж, в другое время я сказала бы - чудно! Но моя соседка
заболела. Она весь вечер лежала, не могла заснуть. Она только что закрыла
глаза, спит. Вы понимаете?
- Да, это плохо.
- Где вы остановились? Может быть, мы завтра встретимся?
- Нет, завтра я не могу. Я только сегодня свободен.
Ну и дурак! Не надо было так говорить.
- Что ж, очень жаль!
- Передам от вас привет Эдди.
- Правда, передадите? Надеюсь, вам будет весело в Нью-Йорке. Чудный
город.
- Это я знаю. Спасибо. Спокойной ночи, - сказал я и повесил трубку.
Дурак, сам все испортил. Надо было хоть условиться на завтра,
угостить ее коктейлем, что ли.
10
Было еще довольно рано. Не знаю точно, который час, но в общем не так
уж поздно. Больше всего я ненавижу ложится спать, когда ничуть не устал. Я
открыл чемодан, вынул чистую рубашку, пошел в ванную, вымылся и
переоделся. Пойду, думаю, посмотрю, что у них там творится в "Сиреневом
зале". При гостинице был ночной клуб, назывался "Сиреневый зал".
Пока я переодевался, я подумал, не позвонить ли все-таки моей
сестренке Фиби. Ужасно хотелось с ней поговорить. Она-то все понимала. Но
нельзя было рисковать звонить домой, все-таки она еще маленькая, и,
наверно, уже спала, и не подошла бы к телефону. Конечно, можно было бы
повесить трубку, если б подошли родители, но все равно ничего бы не вышло.
У нее интуиция. Но мне ужасно хотелось поболтать с нашей Фиби.
Вы бы на нее посмотрели. Такой хорошенькой, умной девочки вы,
наверно, никогда не видели. Умница, честное слово. Понимаете, с тех пор
как она поступила в школу, у нее отличные отметки - никогда плохих не
бывало. По правде говоря, я один в семье такой тупица. Старший мой брат,
Д.Б., писатель, а мой братишка Алли, который умер, тот прямо был колдун. Я
один такой тупой. А посмотрели бы вы на Фиби. У нее волосы почти такие же
как у Алли, летом они совсем коротенькие. Летом она их закладывает за уши.
Ушки у нее маленькие, красивые. А зимой ей отпускают волосы. Иногда мама
их заплетает, иногда нет, и все равно красиво. Ей всего десять лет. Она
худая вроде меня, но очень складная. Худенькая, как раз для коньков. Один
раз я смотрел в окно, как она переходила через улицу в парк, и подумал -
как раз для коньков, тоненькая, легкая. Вам бы она понравилась. Понимаете,
ей что-нибудь скажешь, и она сразу соображает, про что ты говоришь. Ее
даже можно брать с собой куда угодно. Например, поведешь ее на плохую
картину - она сразу понимает, что картина плохая. А поведешь на хорошую -
она сразу понимает, что картина хорошая. Мы с Д.Б. один раз повели ее на
эту французскую картину - "Жена пекаря", - там играет Раймю. Она просто
обалдела. Но любимый ее фильм - "Тридцать девять ступеней", с Робертом
Донатом. Она всю эту картину знает чуть не наизусть, мы вместе смотрели ее
раз десять. Например, когда этот самый Донат прячется на шотландской ферме
от полисменов, Фиби громко говорит в один голос с этим шотландцем: "Вы
едите селедку?" Весь диалог знает наизусть. А когда этот профессор,
который на самом деле немецкий шпион, подымает мизинец, на котором не
хватает сустава, и показывает Роберту Донату, наша Фиби еще раньше, чем
он, в темноте подымает свой мизинец и тычет прямо мне в лицо. Она ничего.
Вам бы она понравилась. Правда, она немножко слишком привязчива. Чересчур
все переживает, не по-детски. Это правда. А потом она все время пишет
книжки. Только она их никогда не подписывает. Там все про девчонку по
имени Гизела Уэзерфилд, только наша Фиби пишет "Кисела". Эта самая Кисела
Уэзерфилд - девушка-сыщик. Она как будто сирота, но откуда-то появляется
ее отец. А отец у нее "высокий привлекательный джентльмен лет двадцати".
Обалдеть можно! Да, наша Фиби. Честное слово, она бы вам понравилась. Она
была еще совсем крошка, а уже умная. Когда она была совсем маленькая, мы с
Алли водили ее в парк, особенно по воскресеньям. У Алли была парусная
лодка, он любил ее пускать по воскресеньям, и мы всегда брали с собой нашу
Фиби. А она наденет белые перчатки и идет между нами, как настоящая леди.
Когда мы с Алли про что-нибудь говорили, она всегда слушала. Иногда мы про
нее забудем, все-таки она была совсем маленькая, но она непременно о себе
напомнит. Все время вмешивалась. Толкнет меня или Алли и спросит: "А кто?
Кто сказал - Бобби или она?" И мы ей ответим, кто сказал, она скажет:
"А-а-а!" - и опять слушает, как большая. Алли от нее тоже балдел. Я хочу
сказать, он ее тоже любил. Теперь ей уже десять, она не такая маленькая,
но все равно от нее все балдеют - кто понимает, конечно.
Во всяком случае, мне очень хотелось поговорить с ней по телефону. Но
я боялся, что подойдут родители и узнают, что я в Нью-Йорке и что меня
вытурили из школы. Так что я только надел чистую рубашку, а когда
переоделся, спустился в лифте в холл посмотреть, что там делается.
Но там почти никого не было, кроме каких-то сутенеристых типов и
шлюховатых блондинок. Слышно было, как в "Сиреневом зале" играет оркестр,
и я пошел туда. И хотя там было пусто, мне дали дрянной стол - где-то на
задворках. Надо было сунуть официанту доллар. В Нью-Йорке за деньги все
можно, это я знаю.
Оркестр был гнусный, Бадди Сингера. Ужасно громкий - но не
по-хорошему громкий, а безобразно громкий. И в зале было совсем мало моих
сверстников. По правде говоря, там их вовсе не было - все больше какие-то
расфуфыренные старикашки со своими дамами. И только за соседним столиком
посетители были совсем другие. За соседним столиком сидели три девицы лет
под тридцать. Все три были довольно уродливые, и по их шляпкам сразу было
видно, что они приезжие. Но одна, блондинка, была не так уж плоха. Что-то
в ней было забавное, но, только я стал на нее поглядывать, подошел
официант. Я заказал виски с содовой, но велел не разбавлять - говорил я
нарочно быстро, а то, когда мечешься и мямлишь, можно подумать, что ты
несовершеннолетний, и тогда тебе спиртного не дадут. И все равно он стал
придираться.
- Простите, сэр, - говорит, - но нет ли у вас какого-нибудь
удостоверения, что вы совершеннолетний? Может быть, у вас при себе
шоферские права?
Я посмотрел на него ледяным взглядом, как будто он меня смертельно
оскорбил, и говорю:
- Разве я похож на несовершеннолетнего?
- Простите, сэр, но у нас есть распоряжение...
- Ладно, ладно, - говорю, а сам думаю: "Ну его к черту!" - Дайте мне
кока-колы.
- Вы не можете подбавить капельку рома? - Я его попросил очень
вежливо, ласково. - Как я могу сидеть в таком месте трезвый? Вы не можете
подбавить хоть капельку рома?
- Простите, сэр, никак нельзя! - И ушел. Но он не виноват. Он может
потерять работу, если подаст спиртное несовершеннолетнему. А я, к
несчастью, несовершеннолетний.
Опять я стал посматривать на этих ведьм за соседним столиком. Вернее,
на блондинку. Те две были страшные, как смертный грех. Но я не глазел как
дурак. Наоборот, я их окинул равнодушным взором. И что же, по-вашему, они
сделали? Стали хихикать как идиотки! Наверно, решили, что я слишком молод,
чтобы строить глазки. Мне стало ужасно досадно - жениться я хочу на них
что ли? Надо было бы обдать их презрением, но мне страшно хотелось
танцевать. Иногда мне ужасно хочется потанцевать - и тут захотелось. Я
наклонился к ним и говорю:
- Девушки, не хотите ли потанцевать? - Вежливо спросил, очень
светским тоном. А они, дуры, всполошились. И опять захихикали. Честное
слово, форменные идиотки. - Пойдемте потанцуем! - говорю. - Давайте по
очереди. Ну как? Потанцуем? - Ужасно мне хотелось танцевать.
В конце концов блондинка встала, видно, поняла, что я обращаюсь
главным образом к ней. Мы вышли на площадку. А те две чучелы закатились
как в истерике. С такими только с горя свяжешься.
Но игра стоила свеч. Как эта блондинка танцевала! Лучшей танцорки я в
жизни не встречал. Знаете, иногда она - дура, а танцует, как бог. А
бывает, что умная девчонка либо сама норовит тебя вести, либо так плохо
танцует, что только и остается сидеть с ней за столиком и напиваться.
- Вы здорово танцуете! - говорю я блондинке. - Вам надо бы стать
профессиональной танцоркой. Честное слово! Я как-то раз танцевал с
профессионалкой, но вы во сто раз лучше. Слыхали про Марко и Миранду?
- Что? - Она даже не слушала меня. Все время озиралась.
- Я спросил, вы слыхали про Марко и Миранду?
- Не знаю. Нет. Не слыхала.
- Они танцоры. Она танцовщица. Не очень хорошая. То есть она делает
что полагается, и все-таки это не очень здорово. Знаете, как
почувствовать, что твоя дама здорово танцует?
- Чего это? - переспросила она. Она совершенно меня не слушала,
внимания не обращала.
- Я говорю, знаете, как почувствовать, что дама здорово танцует?
- Ага...
- Видите, я держу руку у вас на спине. Так вот, если забываешь, что у
тебя под рукой и где у твоей дамы ноги, руки и все вообще, значит, она
здорово танцует!
Она и не слыхала, что я говорю. Я решил замолчать. Мы просто
танцевали - и все. Ох, как эта дура танцевала! Бадди Сингер и его дрянной
оркестр играли "Есть лишь одно на свете..." - и даже они не смогли
испортить эту вещь. Танцевал я просто, без фокусов - ненавижу, когда
вытворяют всякие фокусы во время танцев, - но я ее совсем закружил, и она
слушалась отлично. Я-то по глупости думал, что ей тоже приятно танцевать,
и вдруг она стала пороть какую-то чушь.
- Знаете, мы с подругами вчера вечером видели Питера Лорре, -
говорит. - Киноактера. Живого! Он покупал газету. Такой хорошенький!
- Вам повезло, - говорю, - да, вам крупно повезло. Вы это понимаете?
- Настоящая идиотка. Но как танцует! Я не удержался и поцеловал ее в
макушку, эту дуру, прямо в пробор. А она обиделась!
- Это еще что такое?
- Ничего. Просто так. Вы здорово танцуете, - сказал я. - У меня есть
сестренка, она, чертенок, только в четвертом классе. Вы не хуже ее
танцуете, а уж она танцует - чертям тошно!
- Пожалуйста, не выражайтесь!
Тоже мне леди! Королева, черт побери!
- Откуда вы приехали? - спрашиваю. Не отвечает. Глазеет во все
стороны - видно, ждет, что явится сам Питер Лорре.
- Откуда вы приехали? - повторяю.
- Чего?
- Откуда вы приехали? Вы не отвечайте, если вам не хочется. Не
утруждайтесь, прошу вас!
- Из Сиэттла, штат Вашингтон, - говорит. Снизошла, сделала одолжение!
- Вы отличная собеседница, - говорю. - Вам это известно?
- Чего это?
Я не стал повторять. Все равно до нее не доходит.
- Хотите станцевать джиттербаг, если будет быстрая музыка? Настоящий
честный джиттербаг, без глупостей - не скакать, а просто потанцевать. Если
сыграют быструю, все сядут, кроме старичков и толстячков, нам места
хватит. Ладно?
- Да мне все одно, - говорит. - Слушьте, а сколько вам лет?
Мне вдруг стало досадно.
- О черт, зачем все портить? - Мне уже двенадцать. Я только
дьявольски большого роста.
- Слушьте, я вас просила не чертыхаться. Ежели будете чертыхаться, я
могу уйти к своим подругам, поняли?
Я стал извиняться как сумасшедший, оттого оркестр заиграл быстрый
танец. Она пошла со мной танцевать джиттербаг - очень пристойно, легко.
Здорово она танцевала, честное слово. Слушалась - чуть дотронешься. А
когда она крутилась, у нее так мило вертелся задик, просто прелесть.
Здорово, ей-богу. Я чуть в нее не влюбился, пока мы танцевали. Беда мне с
этими девчонками. Иногда на нее и смотреть не хочется, видишь, что она
дура дурой, но стоит ей сделать что-нибудь мило, я уже влюбляюсь. Ох эти
девчонки, черт бы их подрал. С ума могут свести.
Меня не пригласили сесть к их столику - от невоспитанности, конечно,
а я все-таки сел. Блондинку, с которой я танцевал, звали Бернис Крабс или
Кребс. А тех, некрасивых, звали Марти и Лаверн. Я сказал, что меня зовут
Джим Стил, нарочно сказал. Попробовал я завести с ними умный разговор, но
это оказалось невозможным. Их и силком нельзя было бы заставить говорить.
Одна глупее другой. И все время озираются, как будто ждут, что сейчас в
зал ввалится толпа кинозвезд. Они, наверно, подумали, что кинозвезды,
когда приезжают в Нью-Йорк, все вечера торчат в "Сиреневом зале", а не в
"Эль-Марокко" или в "Сторк-клубе". Еле-еле добился, где они работают в
своем Сиэттле. Оказывается, все три работали в одном страховом обществе. Я
спросил, нравится ли им их работа, но разве от этих дур можно было
чего-нибудь добиться? Я думал, что эти две уродины, Марти и Лаверн, -
сестры, но они ужасно обиделись, когда я их спросил. Понятно, что каждая
не хотела быть похожей на другую, это законно, но все-таки меня смех
разбирал.
Я со всеми тремя перетанцевал по очереди. Одна уродина, Лаверн, не
так уж плохо танцевала, но вторая Марти, - убийственно. С ней танцевать -
все равно что таскать по залу статую Свободы. Надо было что-то придумать,
чтоб не так скучно было таскать ее. И я ей сказал, что Гэри Купер,
киноартист, идет вон там по залу.
- Где, где? - Она страшно заволновалась. - Где он?
- Эх, прозевали! Он только что вышел. Почему вы сразу не посмотрели,
когда я сказал?
Она даже остановилась и стала смотреть через головы, не видно ли его.
- Да где же он? - говорит. Она чуть не плакала, вот что я наделал.
Мне ужасно стало ее жалко - зачем я ее надул. Есть люди, которых нельзя
обманывать, хоть они того и стоят.
А смешнее всего было, когда мы вернулись к столику. Марти сказала,
что Гэри Купер был здесь. Те две - Лаверн и Бернис - чуть не покончили с
собой, когда услыхали. Расстроились, спрашивают Марти, видела ли она его.
А Марти говорит - да, только мельком. Вот дурища!
Бар закрывался, и я им заказал по две порции спиртного на брата, а
себе две кока-колы. Весь их стол был заставлен стаканами. Одна уродина,
Лаверн, все дразнила меня, что я пью только кока-колу. Блестящий юмор. Она
и Марти пили прохладительное - в декабре, черт меня возьми! Ничего они не
понимали. А блондинка Бернис дула виски с содовой. Пила как лошадь. И все
три то и дело озирались - искали киноартистов. Они даже друг с другом не
разговаривали. Эта Марти еще говорила больше других. И все время несла
какую-то унылую пошлятину, например, уборную называла "одно местечко", а
старого облезлого кларнетиста из оркестра называла "душкой", особенно
когда он встал и пропищал что-то невнятное. А кларнет называла "дудочкой".
Ужасная пошлячка. А вторая уродина, Лаверн, воображала, что она страшно
остроумная. Все просила меня позвонить моему папе и спросить, свободен ли
он сегодня вечером. Все спрашивала - не ушел ли мой папа на свидание.
Ч_е_т_ы_р_е_ раза спросила - удивительно остроумно. А Бернис, блондинка,
все молчала. Спросишь ее о чем-нибудь, она только переспрашивает: "Чего
это?" Просто на нервы действует.
И вдруг они все три допили и встали, говорят - пора спать. Говорят,
им завтра рано вставать, они идут на первый сеанс в Радио-сити, в
мюзик-холл. Я просил их посидеть немножко, но они не захотели. Пришлось
попрощаться. Я им сказал, что отыщу их в Сиэттле, если туда попаду. Но
вряд ли! То есть вряд ли я их стану искать.
За все вместе с сигаретами подали счет почти на тринадцать долларов.
По-моему, они могли хотя бы сказать, что сами заплатят за все, что они
выпили до того, как я к ним подсел. Я бы, разумеется, не разрешил им
платить, но предложить они могли бы. Впрочем, это ерунда. Уж очень они
были глупы, да еще эти жалкие накрученные шляпки. У меня настроение
испортилось, когда я подумал, что они хотят рано вставать, чтобы попасть
на первый сеанс в Радио-сити. Только представьте себе, что такая вот особа
в ужасающей шляпке приехала в Нью-Йорк бог знает откуда - из какого-нибудь
Сиэттла - только для того, чтобы встать чуть свет и пойти смотреть
дурацкую программу в Радио-сити, и от этого так скверно становится на
душе, просто вынести невозможно. Я бы им всем троим заказал по с т о
рюмок, только бы они мне этого не говорили.
После них я сразу ушел из "Сиреневого зала". Все равно он закрывался
и оркестр давно перестал играть. Во-первых, в таких местах скучно сидеть,
если не с кем танцевать, а во-вторых, официант не подает ничего, кроме
кока-колы. Нет такого кабака на свете, где можно долго высидеть, если
нельзя заказать спиртного и напиться. Или если с тобой нет девчонки, от
которой ты по-настоящему балдеешь.
Вдруг, выходя из холла, я опять вспомнил про Джейн Галлахер. Вспомнил
- и уже не мог выкинуть ее из головы. Я уселся в какое-то поганое кресло в
холле и стал думать, как она сидела со Стрэдлейтером в машине этого
подлого Эда Бэнки, и, хотя я был совершенно уверен, что между ними ничего
не было - я-то знаю Джейн насквозь, - все-таки я никак не мог выбросить ее
из головы. А я знал ее насквозь, честное слово! Понимаете, она не только
умела играть в шашки, она любила всякий спорт, и, когда мы с ней
познакомились, мы все лето каждое утро играли в теннис, а после обеда - в
гольф. Я с ней очень близко сошелся. Не в физическом смысле, конечно, -
ничего подобного, а просто мы с ней все время были вместе. И вовсе не надо
ухаживать за девчонкой, для того чтобы с ней подружиться.
А познакомился я с ней, потому что их доберман-пинчер всегда бегал в
наш палисадник и там гадил, а мою мать это страшно раздражало. Она
позвонила матери Джейн и подняла страшный хай. Моя мама умеет поднимать
хай из-за таких вещей. А потом случилось так, что через несколько дней я
увидел Джейн около бассейна нашего клуба, она лежала на животе, и я с ней
поздоровался. Я знал, что она живет рядом с нами, но я никогда с ней не
разговаривал. Но сначала, когда я с ней поздоровался, она меня просто
обдала холодом. Я из кожи лез, доказывал ей, что мне-то в высшей степени
наплевать, где ее собака гадит. Пусть хоть в гостиную бегает, мне
все-равно. В общем, после этого мы с Джейн очень подружились. Я в тот же
день играл с ней в гольф. Как сейчас помню, она потеряла восемь мячей. Да,
восемь! Я просто с ней замучился, пока научил ее хотя бы открывать глаза,
когда бьешь по мячу. Но я ее здорово натренировал. Я очень хорошо играю в
гольф. Если бы я сказал вам, во сколько кругов я кончаю игру, вы бы не
поверили. Меня раз чуть не сняли для короткометражки, только я в последнюю
минуту передумал. Я подумал, что если так ненавидеть кино, как я его
ненавижу, так ничего выставляться напоказ и давать себя снимать для
короткометражки.
Смешная она была девчонка, эта Джейн. Я бы не сказал, что она была
красавица. А мне она нравилась. Такая большеротая. Особенно когда она
из-за чего-нибудь волновалась и начинала говорить, у нее рот так и ходил
ходуном. Я просто балдел. И она никогда его не закрывала как следует,
всегда он был у нее приоткрыт, особенно когда она играла в гольф или
читала книжки. Вечно она читала, и все хорошие книжки. Особенно стихи.
Кроме моих родных, я ей одной показывал рукавицу Алли, всю исписанную
стихами. Она не знала Алли, потому что только первое лето проводила в
Мейне - до этого она ездила на мыс Код, но я ей много чего рассказывал про
него. Ей было интересно, она любила про него слушать.
Моей маме она не очень нравилась. Дело в том, что маме казалось,
будто Джейн и ее мать относятся к ней свысока, оттого что они не всегда с
ней здоровались. Мама их часто встречала в поселке, потому что Джейн
ездила со своей матерью на рынок в машине. Моей маме Джейн даже не
казалась хорошенькой. А мне казалась. Мне нравилось, как она выглядит, и
все.
Особенно я помню один день. Это был единственный раз, когда мы с
Джейн поцеловались, да и то не по-настоящему. Была суббота, и дождь лил
как из ведра, а я сидел у них на веранде - у них была огромная
застекленная веранда. Мы играли в шашки. Иногда я ее поддразнивал за то,
что она не выводила дамки из последнего ряда. Но я ее не очень дразнил. Ее
как-то дразнить не хотелось. Я-то ужасно люблю дразнить девчонок до слез,
когда случай подвернется, но смешно вот что: когда мне девчонка всерьез
нравится, совершенно не хочется ее дразнить. Иногда я думаю, что ей
хочется, чтобы ее подразнили, я даже наверняка знаю, что хочется, но если
ты с ней давно знаком и никогда ее не дразнил, то как-то трудно начать ее
изводить. Так вот, я начал рассказывать про тот день, когда мы с Джейн
поцеловались. Дождь лили как оголтелый, мы сидели у них на веранде, и
вдруг этот пропойца, муж ее матери, вышел на веранду и спросил у Джейн,
есть ли сигареты в доме. Я его мало знал, но он из тех, кто будет с тобой
разговаривать, только если ему что-нибудь от тебя нужно. Отвратительный
тип. А Джейн даже не ответила ему, когда он спросил, если ли в доме
сигареты. Он опять спросил, а она опять не ответила. Она даже глаза не
подняла от доски. Потом он ушел в дом. А когда он ушел, я спросил Джейн, в
чем дело. Она и мне не стала отвечать. Сделал вид, что обдумывает ход. И
вдруг на доску капнула слеза. Прямо на красное поле, черт, я как сейчас
вижу. А Джейн только размазала слезу пальцем по красному полю, и все. Не
зна
...Закладка в соц.сетях
